Текст книги "Петербургский изгнанник. Книга первая"

Автор книги: Александр Шмаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Пётр Николаевич уезжал из Тобольска духовно приподнятым. Раздавленным и угнетённым представлял он состояние Александра, когда выезжал к нему в Сибирь. Гордым человеком оставался он в его глазах теперь. Это было лучшей наградой за всё пережитое семьёй Радищевых в последнее время.

5

В середине марта в Ирбите открылась ярмарка, славившаяся на всю Сибирь огромным выбором иноземных товаров и дешевизной пушнины. Радищев очень сожалел, что не мог оторваться в эти дни от семьи, съездить со знакомыми купцами в Ирбит и посмотреть, как бойко идёт ярмарочная торговля.

Перед ярмаркой тобольские купцы обычно устраивали базары. Александр Николаевич несколько раз побывал на площади по соседству с Богородской церковью, где раскинулись торговые ряды.

Предъярмарочные дни в Тобольске были так же шумны и многолюдны, как в Ирбите. Радищев с трудом протискивался между подводами в шумной толпе. Тут были среднеазиатские ходжи, служилые тобольские татары, мурзы, чиновники всех рангов, любившие поглазеть на торговый круговорот, в котором Европа смешалась с Азией.

Впечатлительного Радищева поразила эта предъярмарочная пестрота и богатство товаров. Он заглянул в гостиные ряды именитого купца Володимирова. Полки ломились от сукон, шелков всевозможных цветов и качеств. Джунгарец торговал пёстреньким российским ситцем, английскими тонкими тканями, произведёнными на модной в те времена новоизобретённой «мюльмашине», прозрачными, как паутина, шелками индийских ткачей, снискавших себе легендарную известность виртуозной ручной работой, грубой подсинённой китайской дабой и иркутскими опойками, камчатскими бобрами и чёрными лисами, сибирской белкой и кабарговыми рогами, российскими зеркалами и французскими лентами. На прилавках именитого купца было собрано всё, чем жила предъярмарочная торговля большого города Сибири.

Возле прилавка стоял высокий секунд-майор в светло-зелёном мундире с красными отворотами, с широким золотым галуном, в треугольной шляпе с большим белым султанчиком. Проворный приказчик выбросил перед ним несколько толстых кусков сукна и, подобострастно склонив голову, приговаривал:

– Мундирчику износу не будет. Сукно моль не берёт, от солнца не линяет, от поту не преет-с…

Секунд-майор, разглаживая усы, криво усмехнулся, словно говоря: «Знаем, мол, вас, жуликов, не обманете – не продадите», и попросил показать ещё несколько кусков. Проворный приказчик выбрасывал на прилавок новые сукна.

– Высшесортное, аглицкое…

– Вместо аглицкого и домоткань подсунете…

Секунд-майор долго ощупывал сукна, подпаливал их спичкой. Приказчик, крутившийся возле него, вспотел и не раз вытирал платком своё кругленькое и красноватое лицо, сильно похожее на медный пятак.

– Отмерь на пару мундирчиков, да без натяжки на аршин, – усмехнулся и добродушно добавил: – Ишь как морду-то откормил на украденном…

– Напраслину возводите-с.

– Знаем вас, не обмерите да не обсчитаете нашего брата, ночью спать не будете. Сколь?

Приказчик щёлкнул косточками и назвал причитающуюся сумму. Секунд-майор важно достал пачку денег и стал медленно отсчитывать новенькие бумажки.

– Отчего ж вздорожало сукно?

– Ассигнатки в цене упали-с, – бойко ответил приказчик и, склонив голову почти до прилавка, пояснил: – В прошлом году рублёвая ассигнатка обходилась на серебро 87 копеек, а ноне ужо скатилась до 80…

Радищев, стоявший позади секунд-майора, заинтересовался пояснением приказчика. Он тоже стал ощупывать сукно. Приказчик со свистом причмокнул и продолжал:

– Теперь понимаете-с? Нам серебром и золотом куда спокойнее расчёт вести было, а теперь монета за кордон уплыла, к иноземцам-с… – и обращаясь к Радищеву, спросил:

– Вам что, милостивый государь?

– Нет ли сукна отечественного изделия?

– У нас аглицкие и французские в моде, – подчеркнул приказчик.

Радищев на минуту забыл своё положение. Его энергичная натура человека государственного склада искала всему ответ. Торговля пробудила в нём управляющего Петербургской таможней.

– Хуже ли изделия российских мануфактур?

Приказчик удивлённо посмотрел на Радищева и с достоинством ответил:

– Мы ежечасно удостоверяемся – доброта товара основывается на мнении. Кто не знает, – произведённая вещь у нас не ценится. Дай той вещи имя французское, и вещь – одобрена. Мода-с!

– От этих французских мод дурь в головах возродилась, – грубо сказал секунд-майор и попросил покупку его направить с мальчишкой.

Приказчик низко раскланялся. И когда покупатель отошёл от прилавка, он услужливо выгнул шею перед Радищевым.

– Что изволите-с?

– Каким товаром прибыльнее торгуете? – в свою очередь спросил Радищев.

– Товар – грецкая губка, чем более расстояние проходит до употребления, тем прибыточнее становится. Вам, должно быть, сие известно-с?!

Приказчик принимал Радищева за проезжего купчика и хотел блеснуть перед ним своими знаниями по торговой части.

– Истиною почитаем – проходной торг прибыточен, – он состроил кислую мину на лице, – семь лет от пресечения оного с Китаем нужной пользы не получаем. Не ведаете, скоро ль торг на Кяхте возобновится?

Вопрос за вопросом вставали перед Радищевым. Привычка брала верх. Торговая часть государства, которую он наблюдал, будучи чиновником коммерц-коллегии и управляющим таможней, заставляла его задуматься над многим оставшимся ещё не решённым.

– В чём жалоба?

– Большие запасы накопились, с выгодою торговать нельзя. Скучно-с!

Приказчик многозначительно подмигнул.

– Быстрее сбывать на Кяхту нужно-с…

– Это зависит более от китайского богдыхана и его мандаринов, – сказал Радищев.

– Обмануть их надо выгодою торга, – почти шёпотом произнёс приказчик.

Радищев рассмеялся, удивлённый простотой суждений купецкого приказчика. Он прекрасно понимал: всё, что говорил сейчас ему приказчик, выражало лишь надежды и чаяния хитрого джунгарца Володимирова, который помышлял об этом. И всё же ему интересно было услышать о сокровенных мыслях тех, которые ворочали огромными капиталами и были известны по Сибири как именитые и знатные купцы.

Охваченный своими мыслями, Радищев так и оставил приказчика в недоумении. Он быстро вышел из гостиного ряда.

На углу Радищеву повстречался продавец сбитня – пенного медового напитка. Он держал перед собой на наплечных ремнях деревянный бочонок с длинным носком, заткнутым пробкой. Возле пояса в плетёной корзинке у него были два глиняных бокала, под опояской подоткнут самотканный цветной рушник.

– Кому сбитня, дёшево и сердито! – надрывался сбитенщик. – После чарки ноги в пляс идут. Чарка – монета. Подходи, гулявые люди, для вас крепко варено, воды не подбавлено…

А рядом появился блинщик. Он держал на подносе толстые гречневые блины и подтягивал в тон сбитенщику:

– После сбитня блином закуси, пропечённым на горячих углях, на конопляном масле…

Радищев пробился в самую гущу. Шум и говор толпы всегда доставляли ему огромное удовольствие. Возле Радищева сновали нищие и юродивые с сумами, в ветхих и рваных зипунишках, протягивая вперёд изуродованные струпьями руки. Они просили «христа ради» на кусок хлеба. Он доставал мелкие деньги и подавал их в протянутые руки.

Радищев спрашивал себя: что могла значить в эту минуту его помощь царскими медяками, когда миллионы прозябали в нужде и жили впроголодь, а тысячи таких, как джунгарец Володимиров, «скучали» от пресечения торга на Кяхте и жаловались на малые барыши?

Наблюдая, как бойко продавали купцы по дорогой цене китайку, сахар, чай, фарфоровую посуду, замысловато расписанную тушью, грубые хлопчатобумажные ткани, мысли его впервые обратились к внешней торговле отечества с Востоком. Он спрашивал себя, что давала она купцам и простому люду, и не мог сразу ответить.

Он остановился возле палатки киргиза. На коврах были раскиданы самаркандские ткани – цветистые и яркие, золотошвейные изделия Бухарии, горящие, как лучи солнца. Гамма расцветок невольно притягивала. Хотелось не только смотреть, но и приобрести эти плоды рук безымённых южанок. Александр Николаевич приценился к туфелькам, башмачкам и купил их в подарок детям и Елизавете Васильевне.

Мысли снова возвращались к торговле России с Китаем. Он хотел видеть своё отечество расцветающим в экономике и культуре. Это было не только его заветной мечтой, но и делом всей его жизни.

6

В шумных рядах предъярмарочного тобольского базара у Радищева появилось неодолимое желание написать сочинение о Китайском торге. Он стал тщательно изучать все материалы, какие встречались ему в архивах и библиотеках Тобольска.

Часами Радищев просиживал возле генеральной карты России, повешенной у него в комнате. По-новому он задумывался и рассуждал о богатствах Сибири, о том, как лучше использовать их на благо народа и отечества.

По многим вопросам, связанным с торговлей, он высказывался в письмах к Воронцову. В Тобольск прибыл чиновник коммерц-коллегии, статский советник Вонифантьев, возвращавшийся из Санкт-Петербурга на службу в Кяхту.

Это было в конце марта. Статский советник забежал ненадолго к Радищеву, чтобы передать ему личные письма и посылку от графа Воронцова, а назавтра продолжать путь до Иркутска.

Пётр Дмитриевич Вонифантьев был несколькими годами моложе Радищева и позднее его поступил в коммерц-коллегию на должность младшего чиновника. Потом он был направлен в Кяхтинскую таможню. Александр Николаевич знал его по службе, но не был с ним в близких и дружеских связях. Только знакомые по Петербургу, здесь они встретились как друзья, трижды обнялись и облобызались по старому обычаю.

– Не ждал и не гадал встретиться с вами, – проговорил Радищев.

– Гора с горой не сходится, а человек с человеком всегда встретятся.

После первых приветственных фраз Вонифантьев заговорил о делах. Он явно спешил, а Радищеву не хотелось отпускать его от себя.

– Степанушка, горячего кофею.

Слуга подал на подносе кофейник с маленькими чашечками. Пётр Дмитриевич отпил несколько глотков горячего кофе и поставил чашку на поднос.

– Граф Александр Романович интересовался, сколь истинно стремление сибирского купечества возобновить Кяхтинский торг.

– Мысли мои незрелы, но сколь наблюдал я, вред пресечения торга с Китаем не столь повсеместен, – сказал Радищев.

Пётр Дмитриевич Вонифантьев, пересев на диванчик, забросил руки на деревянную спинку и часто забарабанил пальцами, украшенными дорогими перстнями.

– Все желают возобновления Кяхтинского торга. Говорят, пользы от него велики.

– Я раскольник в этих мнениях и не смею обобщать факты, Пётр Дмитриевич.

Пальцы Вонифантьева перестали барабанить.

– Ассигнации падают в цене. Кяхта может послужить способом к возвышению их курса.

– Не думаю, Пётр Дмитриевич. Причины упадка в другом – в безмерном выпуске ассигнаций. Бумажные деньги – гидры народные.

– Вы осуждаете денежную политику…

– Да, да! – горячо сказал Радищев. – Бумажными деньгами дырявую казну не залатаешь. Чрезмерные долги покрываются золотом.

– Кяхта облегчит государственную казну…

Они заспорили о неудобствах, которые принесло закрытие Кяхтинского торга и о выгодах, которые сулило возобновление торговых сношений с Китаем.

– Торг с китайцами должен быть неограничительным… Я – сторонник свободной торговли в Кяхте…

Вонифантьев был горяч в своих доказательствах, хотя не столько прочно убеждён в правоте своих выводов. Знакомый с модным учением Адама Смита о неограниченной свободе торговли между государствами, которое сводилось к тому, чтобы Англия была большим промышленным центром, а все остальные страны являлись бы земледельческими провинциями, зависящими от неё, он больше пересказывал мысли Смита, нежели излагал свои.

– Это новейшее мнение, – сказал Радищев, стремясь подчеркнуть, что он знаком с учением Смита и не разделяет его, – слишком спорно. За него пусть ратуют сами англичане, нам, россиянам, оно не приемлемо… Торг сам себе законодатель во многих правилах…

В противоположность Вонифантьеву, Александр Николаевич был осторожен в своих суждениях. Заметив его излишнюю нервозность при последних словах, Радищев заключил:

– Пётр Дмитриевич, говорить о неудобствах или выгодах китайского торга можно, когда досконально будет известно, сколь пресечение торга на Кяхте отразилось на доходах земледельцев, сколь сей торг сулит выгоды и большому ли числу людей даст пропитание…

Вонифантьев, занятый своей прежней мыслью, хитровато-прищуренными серыми глазами посмотрел на Радищева и спросил:

– Что важно сделать в Сибири до открытия торга в Кяхте?

Радищев, прежде чем ответить, подумал.

– Выгодно было бы для торговли всего Сибирского края, – сказал он, – учредить в Барнауле или другом городе торговый банк, наподобие учреждённого в Астрахани. Банк мог бы выдавать деньги с условием оплаты их в Москве или Петербурге…

– Н-да-а! – неопределённо протянул Вонифантьев и ещё раз спросил о доходных отраслях торговли местного края.

У Александра Николаевича ещё ранее сложилось определённое мнение на этот счёт. Затронутого вопроса он касался уже в своём «Описании» и сейчас твёрдо сказал:

– Кроме ярмарки в Ирбите, Енисейске, Берёзове – доходная отрасль торговли производится в пограничных крепостях, известная под именем сатовки или мены с киргис-кайсаками. Они привозят много товаров из Бухарии и обменивают их на российские изделия.

– Важно, очень важно! – торопливо вставил Вонифантьев и продолжал: – Граф Александр Романович горячо желает одного, чтобы торговля с другими народами велась бы товарами наших фабрик и на чистые деньги, нужные казне…

– Самое страшное, Пётр Дмитриевич, – сказал Радищев, – киргис-кайсаки привозят ещё пленных калмыков и променивают русским купцам на дешёвые изделия и всякие безделушки…

– Торговля живым товаром?!

– Купцы русские, – с возмущением продолжал Радищев, – такою куплею невольников прививают рабство, свойственное завоевателям Америки…

– Н-да-а! – безразлично протянул Вонифантьев, не желая продолжать разговор на щекотливую тему. Он опять поинтересовался, что важно сделать для развития торговли сибирского края.

– Пространство земли неизмеримо, а всё почти изъемлется от очей правительства, – осудительно сказал Радищев.

Вонифантьев насторожился, предугадывая, куда далее потечёт речь пылкого собеседника.

– Сибирь была всегда золотым дном и будет им для тех правителей, которые более радеют о своей мошне, нежели о совести…

– Господин Радищев, не будем касаться недозволенных тем…

– О заклад можно удариться: если всё пойдёт начатым ныне порядком, то ничего не изменится в Сибири…

Статский советник Вонифантьев встал и заходил по комнате.

– Разговор наш о торговле, не втягивайте меня в крамолу! – Он рассыпал холодный неприятный смешок и словно напомнил этим Александру Николаевичу об его положении изгнанника. Боль защемила успокоившееся сердце Александра Николаевича.

Вонифантьев, заметив, что огорчил Радищева, сказал:

– Должен вас обрадовать, граф Александр Романович передавал мне, что ходатайствует о включении вас в дипломатическую экспедицию в Китай. Сей разговор происходил у него с графом Безбородко.

Слова Вонифантьева возрождали надежду на избавление от ссылки, давали простор для действий, открывали перед Радищевым широкие горизонты деятельности, но он слабо верил в такой счастливый исход своей судьбы.

– Да, это был бы хороший случай к скорейшей выслуге честному человеку, попавшему в беду…

Пётр Дмитриевич сказал это в третьем лице, чтобы не обидеть и не причинить Радищеву лишнего огорчения.

Александр Николаевич молчал. Тогда Вонифантьев осторожно спросил его о жизни в Тобольске.

– Обрёл небольшое общество, – ответил Радищев. – Свет не без добрых людей, – и твёрже сказал: – Жизнь мою скрасил приезд родных.

Вонифантьев посмотрел на золотые часы.

– Прошу извинения, мне пора, – и, как бы поясняя причину своего ухода, добавил: – Время тёплое, снег быстро тает, едва ли успею на санях добраться до Томска.

– Завтра в путь?

– Поутру выезжаю. Не обижайтесь на меня…

– Установятся летние дороги, и я тронусь далее, – тяжело вздохнув, сказал Радищев.

– Надеюсь встретимся в Иркутске.

Пётр Дмитриевич распрощался с Радищевым. Александр Николаевич остался один. Он долго не мог собраться с мыслями, потревоженный словами Вонифантьева о возможном участии в дипломатической экспедиции в Китай.

Радищев не верил в эту возможность, но она его окрыляла и давала ему свежие силы, вдохновляла его. Александр Николаевич остановился против карты. Вот перед ним Россия. На востоке её утро, а на западе глубокая полночь. Так велики её пространства, что и солнце не в силах враз объять земли российские.

Сибирь занимала почти три четверти обширной территории России и хранила свои богатства под спудом. Их ещё никто не знал. Александр Николаевич задумывался о путях, которые могли бы привести Сибирь к использованию её богатств. Их нужно было быстрее положить к стопам отечества. Он приходил к выводу: нужно иное начертание карты, чем оно есть, понимая под ним пути развития далёкой окраины России.

– Елизавета Васильевна!

Ему хотелось сказать ей о том, что сообщил Вонифантьев, но он боялся вслух произнести об этом. Рубановская появилась в дверях, он радостно улыбнулся ей и заговорил о Сибири.

Слушая горячие, порывистые и страстные слова о будущем этого неведомого ей края, стоя рядом с ним возле карты, она пыталась понять всё, что его волновало, ей хотелось жить его смелыми мечтами.

Но как только Александр Николаевич оторвался от карты России, горящие глаза его потускнели и голос зазвучал не столь уж твёрдо.

– Для сочинения таковой карты не исправниково искусство нужно, а головы и глаза Лепехина, Палласа и Георги…

– Всё будет так, я верю, – сказала Рубановская, – не надо отчаиваться. Такое время настанет! Оно придёт. Нужны терпение и подвиги сынов отечества.

Рубановская старалась придать своим словам как можно больше веры и убеждения.

Оставшиеся часы вечера они провели за чтением Вольтера. Нагорал фитиль на свече, сплывало сало, застывая причудливыми формами на медном подсвечнике. Увлечённые чтением, они не замечали этого.

Закрылась последняя страница книги «Судьба попалась в руки», и Радищев заметил:

– У каждого своя.

Философские повести Вольтера давали пищу для размышления и разговоров. Александр Николаевич шутил над учителем Панглосом, пострадавшим за свои взгляды, и вслух выражал думы о превратностях судьбы на этом свете.

– Панглос уверял, что мы обитаем в лучшем из возможных миров, но этот простак-философ забывал, что был выкуплен из каторги.

Радищев от души смеялся.

– Кто выкупит меня вместе с вами?

– Судьба!

Елизавета Васильевна говорила серьёзно.

– Судьба несчастнее меня.

Александр Николаевич гладил руку Рубановской.

– Не серьёзничайте, пожалуйста. Шутка скрашивает нашу жизнь, смех раскрывает душу человека. Хорошо смеётся хороший человек, а плохой и улыбнуться не умеет…

Радищев говорил о трудностях, поджидающих человека на каждом шагу, о превратностях в жизни.

– Да, дорогая сестра! Мужество и терпение! Прекрасный девиз.

Александр Николаевич сжимал руку Елизаветы Васильевны.

– Мне нужно отдохнуть.

Рубановская уходила в свою комнату. Радищев, оставаясь один, садился перед генеральной картой России и думал о том, что Сибири принадлежит великое будущее. Он верил в это будущее, и губы его шептали: «Мужестве и терпение! Прекрасный девиз».

Глава четвёртая
НА БРЕГЕ ИРТЫША

«Моё сердце чувствует и способно чувствовать всё, что может трогать душу».

А. Радищев.

1

Весна в тот год на редкость была дружной и приветливой. В апреле почти сошёл снег. Морозы ещё держались по ночам, но это не мешало пасхальному веселью тобольцев. На улицах были устроены качели. Возле них раздавался безудержный бойкий говор, смех, задушевные протяжные песни. Разудало тренькали балалайки, наигрывали рожки. Парни и девушки водили хороводы.

Горожане постарше чинно сидели на лавочках у ворот, щелкали кедровые орехи, смотрели на молодёжь. У иного молодца прорывалась удаль. Он подходил к торгашу пенником или вином, просил налить кружечку, важно бросал тяжёлый медяк на бочку, тут же пил за здоровье присутствующих и присоединялся к гуляющим. Около захмелевшего приказчика вилась вьюном молодка-лоточница. Она предлагала сладкие пироги. Если не по вкусу было её приготовленье, просила отведать заморских, разрисованных петухами, пряников.

– Ты сама конфетка, пальчики оближешь…

Приказчик хитровато подмигивал и громко смеялся. Лоточница важно поводила полными плечами и шла дальше.

– Калёные орешки на зубах трещат…

Мальчишка в большом картузе шмыгал от одной кучки гуляющих к другой.

– Калёные, на полушку бокал.

Ребячий пискливый голос заглушала лоточница.

– Питерские сладкие леденцы, на грош пару…

Не хочешь, а купишь и пососёшь холодящий во рту леденец.

– Папенька, купи, – просила Катюша.

– Купи-и, – тянул Павлик.

Радищев доставал портмоне и давал им по монете. Дети устремлялись к лоточнице. Елизавета Васильевна осуждающе смотрела на Александра Николаевича и ласково говорила:

– Не надо баловать, сладостей и дома хватает.

Радищев, дотронувшись до локтя Лизы, тихо отвечал:

– Прихоти детей безобидны, грешно им отказывать.

Спокойно прогуливаясь, Радищев знакомил Рубановскую с достопримечательностями Тобольска. Они проходили по Благовещенской улице. Над приземистыми домиками поднималось трёхэтажное каменное здание купца Володимирова. Дом под железной крышей уставился множеством окон в улицу, словно жадно вбирая всё, что видел. Александр Николаевич знал родословные именитых тобольцев. Он недовольно обронил:

– Природный джунгарец, принял православие и разбогател будучи русским подданным…

Они вышли к домовой церкви, толстенькой, старенькой, облюбовавшей себе место около величественного дома митрополита на небольшой площади.

– Эта церковь Карнаухий колокол оберегает. Тоже сослан в Тобольск по указу Бориса Годунова…

Рубановская удивлённо приподняла брови.

– Да, да, сослан! Высечен плетьми и сослан! Кого в России не ссылают в Сибирь… В колокол набатили при удушении царевича Дмитрия.

– Интересно!

– Страшно, Елизавета Васильевна, когда предают анафеме и казнят не только людей, но и неодушевлённые предметы: ссылают колокола, арестовывают книги и…

Он готов был снова обвинить законы и законодателей. В нём поднялась накопившаяся ненависть к самодержавию. Шли дальше в направлении кафедрального собора, гордо поднявшего золотом отливающие купола над сибирским городом. Пятиярусная, отдельно построенная, соборная колокольня вышиною в 35 саженей, поднималась под самые облака. Медный голос тысячепудового колокола, отлитого на Тагильском заводе Акинфа Демидова, казалось, нисходил на грешную землю с неба Он заглушал собою голоса других колоколов – поменьше.

Оглохший от его гула звонарь, нахристосовавшись в купеческих людских, старался изо всех сил. Старушки, проходившие через площадь, торопливо крестились, старички снимали картузы и тоже осеняли себя крестным знамением. Одна такая благочестивая пара прошла совсем близко. Старческие губы прошептали краткую молитву и имя Акинфа Демидова.

А звонарь старался. Звуки благовеста, густые, сочные, певучие, витали над городом и уплывали в голубую даль. Мощный пасхальный звон колокола люди слушали в окрестных деревнях и, вздыхая, умилялись.

– Демидов умён. Обессмертил себя колоколами.

– Александр Николаевич…

Его слова обижали религиозную Елизавету Васильевну. Она подумала, что радость праздника он омрачает тяжёлыми раздумьями. Рубановской становилось до боли жалко Радищева. Она знала, в нём поднялись и бушевали неизгладимые обиды, нанесённые ему в Петербурге.

– Мы не запаздываем в гости?

– Я совсем запамятовал…

Они повернули и пошли к Богородской улице.

2

Красивый особняк незамысловатой архитектуры большими окнами глядел на полдень. У парадного подъезда с двумя фонарями на каменных тумбах стояла полосатая будка. Возле неё прогуливался солдат. Дом был выкрашен в светлый тон и был одним из лучших городских строений.

На небольшом балконе с затейливой чугунной решёткой, работы уральских мастеров, увитой стеблями прошлогодних цветов, красовалась двухаршинная, вырезанная из дерева, скульптура богини мудрости. Минерва благосклонным оком взирала на панораму города и его окрестности с высоты второго этажа.

Подходя к губернаторскому дому, Радищев поглядел на важно восседавшую на балконе Минерву и произнёс каламбур:

– Покровительница покровительствует покровителю града Сибирского… – и усмехнулся.

Елизавета Васильевна неодобрительно покачала головой в чепчике с модными французскими лентами, яркими, как радуга на небе.

– Он заслуживает благодарности, а не насмешки.

– Ах, дорогая сестра, мне хочется злословить.

– Не глумись, ради христова праздника.

– Гнев ниспослан богом.

– Я обижусь и вернусь домой.

Сердце Радищева смягчилось. Он обещал сдерживать свои порывы и не давать волю чувствам.

Елизавета Васильевна знала об Алябьеве со слов Александра Николаевича. Радищев положительно отзывался о тобольском губернаторе. Она ещё с утра стала готовиться к встрече с наместником города и его семьёй. И всё же приближающаяся минута знакомства заставляла её волноваться.

Ей казалось, что все, кто хоть сколько-нибудь сочувственно относился к Радищеву, были люди с большим сердцем. Они были достойны её уважения и благодарности. Впечатлительная Елизавета Васильевна часто верно узнавала людей. По каким-то, только ей понятным, внешним признакам она угадывала чистоту их отношений. Она почти не ошибалась в определении доброты и зла, великодушия и недоброжелательства, лжи и неискренности в людях и мгновенно оценивала их поведение. Такая уверенность давала ей возможность вести себя в обществе непринуждённо и просто или, наоборот, сдержанно и сухо.

И всё же сейчас, когда входила в губернаторский дом, она волновалась больше, чем в Зимнем дворце или на сцене Эрмитажа, когда ей приходилось участвовать в спектаклях. От волнения на её щеках появился румянец.

Алябьев обрадовался приходу Радищева со свояченицей, о которой много слышал. Губернатор, по-домашнему одетый в шёлковую с кружевами сорочку, заправленную в плисовые брюки, обутый в туфли, вышел встретить их. Знакомясь с Рубановской, он внимательно оглядел молодую женщину и отметил, что следы оспы не портили её миловидного лица. Стараясь дружески расположить её к себе, он восхищённо произнёс:

– Во-от вы какая! Ценю, премного ценю проявление женщиной мужественной решимости… – почтительно шаркнув ногой и молодцевато разгладив усы, улыбнулся поджатыми губами, а потом снова метнул косой взгляд на Рубановскую. Он обратил внимание на красивую посадку её головы. Золотая цепочка с миниатюрным крестиком свободно облегала полную шею женщины.

И оттого, что губернатор заговорил о её смелом шаге в жизни, Елизавета Васильевна ещё сильнее зарделась. Грудь её учащённо дышала, и крестик, будто живой, отражая свет, играл лучами. Она ответила ему смущенно и застенчиво, что не могла перечить зову сердца.

– Сердце ваше благородно. Вы ещё не осознаёте величия совершённого поступка!

Рубановская достала платок и приложила его несколько раз к разгоревшимся щекам.

– Право, я никогда не думала об этом, – искренно призналась она. Губернатор показался ей великодушным и милым человеком.

Александр Васильевич добродушно улыбнулся, снова почтительно шаркнул ногой и галантно подставил ей свою руку. Елизавета Васильевна поблагодарила его по-французски и последовала за Алябьевым в гостиную.

Радищев шёл сзади, ведя за руки Павлика с Катюшей. Настроение его уже изменилось. И всегда было так: он мог кручиниться, быть угрюмым, недовольным собой, но достаточно было пролить на его душу теплоту любви, как он менялся, становился мягким, сиял, ободрённый людской приветливостью. Похвальные слова Алябьева, сказанные Рубановской, заставили его забыть недавнее настроение. Александр Николаевич подумал, что своим резким разговором и злословием он мог обидеть Елизавету Васильевну, и ему стало неловко за себя. Он не мог, не должен был делать больно женщине, проявившей мужественную решимость ради его и детей.

В гостиной на них налетел шустрый мальчик, лет четырёх, в костюмчике из малинового бархата с белым воротничком. Он внезапно остановился, увидя незнакомых взрослых и Павлика с Катюшей. Живые глаза его, полные безудержной резвости и удивления, любознательно смотрели на гостей.

– Мой шалунишка, – любуясь сыном, сказал Алябьев и обратился к мальчику: – Что растерялся, Саша?

Ободрённый отцом, Саша смело подбежал и сделал почтительный поклон с приседанием. Он явно стремился поскорее познакомиться с Павликом и Катюшей. Рубановская поцеловала мальчика в лоб, Радищев придержал его, погладил по головке и отпустил.

Дети составили своё общество и остались под приглядом старушки-няни. Взрослые прошли дальше. Их любезно встретила губернаторша Мария Петровна. По случаю праздника она была в светлом платье со шлейфом. Из пышной причёски, наподобие кокошника, сверкали бриллианты невидимых шпилек, поддерживающих её густые каштановые волосы. Взбитая причёска делала лицо губернаторши немного продолговатым: она выглядела значительно старше своих тридцати лет.

Мария Петровна успела рассмотреть необычных петербургских гостей, пока они медленно подходили, и мысленно оценить красивую внешность Радищева и симпатичную Рубановскую. Приятно удивлённая, грассируя на парижский манер, она сказала Елизавете Васильевне:

– Ваша поездка в Сибирь достойна пера.

Рубановская, растроганная, ответила:

– Я привязалась к маленьким племянникам и полюбила их более всего на свете, – и добавила, взглянув на Радищева: – Александр Николаевич пожелал видеть маленьких детей, воспитывать их сам, и я решилась поехать с ними, в Сибирь.

– Вы смелая, Елизабет! – по-французски произнесла губернаторша и призналась, что она не решилась бы на такую поездку. Алябьева не притворялась и говорила вполне искренно.

Мария Петровна захотела посмотреть маленьких Радищевых. Появившемуся лакею она сказала, чтобы он попросил прийти старушку-няню с детьми.

Мужчины не стали задерживаться возле женщин. Они прошли в угловую комнату.

Восхищаясь детьми, Мария Петровна обратила внимание на их сходство с родителем, полюбопытствовала об Аннет и причине её смерти, спросила о службе Радищева в коммерц-коллегии, посочувствовала горькой, несправедливой, как ей казалось, судьбе Радищева.

– Громкая и печальная известность у вашего зятя, Елизавет!

– Александр Николаевич благодарен, что сыскал в Тобольске радушный приём у вашего мужа…

Мария Петровна была польщена её словами.

– Окружённый ореолом мученичества, он желанный гость у нас во многих знатных домах…

– Свобода для него всего желаннее сейчас…

– Да, да! – согласилась губернаторша и спросила Рубановскую о Петербурге.