Текст книги "Господин Гексоген"

Автор книги: Александр Проханов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

Он двигался по квартире, описывая замысловатые петли между столами и полками. Касался на ходу своих фетишей, привезенных из военных походов. Африканской грудастой красавицы, вырезанной из эбенового дерева, с ромбиком перламутра во лбу. Буддийского колокольчика с бронзовой танцовщицей, издававшего долгий серебряный звон, когда его подымали над незапыленным кружочком стола. Медного из эфиопского храма резного креста, похожего на кружевную салфетку. Маленькой вазочки из гератского стекла, напоминавшей ярко-синюю сосульку. Глиняной дудки в виде уродливого индейского божка, из которой можно извлечь печальные, как ночной ветер, звуки.

Белосельцев прикасался к ним, чувствуя, как каждый отдавал каплю накопленного тепла, возвращал ему свежесть и зоркость. Его ясновидящий глаз начинал наливаться молодой сочной силой. Его прозорливый прожектор начинал светиться аметистовыми лучами. Его третье око напрягало придавившее его пыльное веко.

Он старался угадать дальнейший ход событий. Узреть скрытый ход операции, в которую его вовлекли.

Он приблизился к стеклянной стене, где бабочки всех континентов таинственно мерцали дремотным излучением, сонно светились туманными орнаментами. Он надвинулся грудью, как на экран рентгеновского аппарата. Сделал глубокий вдох, удерживая дыхание. И от близости живого сердца загорелись и вспыхнули орнаменты крыльев, сочно зажглась золотая и серебристая пыльца, засверкали голубые озера, потянулись малиновые и красные зори, раскинулись рыжие россыпи пустынь, проступила белоснежная пыль солончаков, вскипели изумрудно-зеленые джунгли, пролегли латунные закаты над вечерним океаном, брызнули алмазные звезды над бархатными провалами ущелий, открылись синие, покрытые цветами склоны, обнажились черные скалы с проблеском мертвой слюды. Каждая бабочка, словно крохотный слайд, послала в него свое изображение. Наполнила невесомыми лучами. Вонзила бессчетное количество нежных иголок, омолаживая утомленную плоть. Впрыснула в остывшую кровь молодящий живительный сок. Наложила на грудь волшебную татуировку магических, целительных орнаментов. Он отошел от стены, омоложенный и прозревший, с прорванной плеврой, сквозь которую влажно и сочно смотрело его теменное око. Направил ясновидящий взгляд на затемненное, туманное будущее, постигнуть которое был еще недавно бессилен. И ужаснулся.

Искусными хитросплетениями судьба Премьера оказалась в зависимости от пленного Шептуна. Если конечная цель операции сводилась к устранению Премьера, то Шептун не должен был вернуться из плена. Он был обречен на заклание. Прилюдная клятва Премьера – освободить его через несколько дней – лишь приближала день его смерти.

Теменное око пульсировало, бросало снопы лучей, и они освещали темные объемы беспощадного замысла, где смерть генерала была лишь малым эпизодом, за которым следовали другие, еще более жестокие, вовлекавшие в себя множество неугодных людей, порождая лавину крушения. Под руинами репутаций гибли сильные мира сего, и в развалинах, среди провалов и оползней, открывался узкий прогал, по которому, хрупкий и стройный, почти не касаясь земли, шел Избранник.

Белосельцев был охвачен паникой, испытывая сразу множество побуждений. Он вдруг решил, что ему следует немедленно посетить Премьера, предупредить о скором ниспровержении, о хитроумном обмане, куда тот вовлечен, о грозящей Шептуну смерти. Помочь, если еще не поздно, спасти генерала.

Или немедленно явиться к Гречишникову и потребовать полный план операции, в котором он не намерен играть вслепую. В котором расплывчато очерченные, патетически заявленные цели начинают блекнуть в сравнении с неправедностью и жестокостью средств.

Или предстать перед Избранником, в его кабинете на Лубянке, обшитом дубовыми панелями, где тяжелая мебель времен предвоенных пятилеток, и спросить, знает ли тот, какой непомерной ценой, с какими огромными тратами его ведут к власти. Не скажется ли смерть Шептуна на его будущем властвовании. Не всплывет ли красное пятно под ладонью, когда он станет клясться на Конституции.

Ни одно из действий не казалось спасительным. Было наивным, недостойным разведчика. Прежде времени выталкивало его из игры, лишало возможности исследовать ситуацию.

Белосельцев сидел на диване, прикрывая ладонью теменное око. Оно билось под ладонью, как пойманная птица, и ему хотелось вырвать его и выкинуть в форточку, к московским воробьям и воронам.

К ночи раздался звонок.

– Ты не мог не видеть, как благородный Премьер клялся честью русского офицера. – Гречишников мягко похохатывал то ли над пылким Премьером, то ли над Белосельцевым, чьи страдания и муки ему были ведомы. – Вот так всегда, начальство клянется, а помогаем держать клятвы мы, малые мира сего. Нам с тобой предстоит выручать незадачливого Шептуна, возвращать его из чеченской темницы в банкетные залы, к хрустальным бокалам и прекрасным дамам, до которых он большой охотник.

Не видя лица Гречишникова, Белосельцев знал, что оно сейчас благодушно. На нем читалось, что хлопоты, которые им предстоят, пусть и обременительны, но неизбежны, вменены кодексом офицерской чести.

– К тебе будет просьба, Виктор Андреевич, посети завтра одно заведение. Вот тебе адресок, – он продиктовал улицу и номер дома в районе Садовых, – найдешь там очаровательного молодого чеченца по имени Вахид Заирбеков, который, кажется, окончил Оксфорд. Побеседуешь с ним на тему, которая нам всем интересна. А кто же еще, как не ты!.. Ты же у нас специалист по Востоку, непревзойденный знаток ваххабизма... После этого милости прошу ко мне в Фонд, на Красную площадь. Там все обсудим...

В телефонной трубке – капли гудков, словно падающие в его квартиру из огромного черного бака ночной Москвы. Лепнина потолка с пепельной пылью, скопившейся в гипсовых листьях аканфа. Лицо учителя Питера, убитого на границе с Намибией. Голубая косоворотка, косая толстовская борода, лиловые, навыкате, глаза.

Глава четырнадцатая

Его задача менялась. Разведоперация, куда его включили соратники, не раскрыв полноты замысла, отводя сомнительную, не вполне чистоплотную роль, стала для него объектом второй операции, куда он включил себя сам и которая ставила целью выявить замысел первой. Его страстная безоглядная вера в Проект Суахили, поражавший глубиной проработки, направленный против злейших врагов его Родины, страстная вера одинокого измученного человека, нашедшего братьев по оружию, начала постепенно мутнеть. На травяном дворе лесного кордона, где лежал застреленный лось и красные липкие руки рвали внутренности, подсекали поджилки, сдирали шкуру, его вдруг ужаснуло прозрение, что, возможно, они не те, за кого себя выдают. В красном тумане излетающей звериной души они вдруг потемнели, на них проступили непрозрачные пятна, померещилась зловещая сущность. Генерал Шептун, которого они выдали вероломно чеченцам, обрекли на смерть ради смещения Премьера, был знаком того, что Проект Суахили есть непрерывная цепь беспощадных, нарастающих в жестокости операций, напоминавших анфиладу. Проходя сквозь нее, ты попадешь совсем не туда, куда шел. Вместо беломраморного, с горящими люстрами зала, где празднуют Великую Победу, подымают бокал за русский народ, ты окажешься в мрачном подземном капище с магическим алтарем, на котором лежит окровавленная голова генерала.

Он мог ошибаться. Мог стать жертвой мнительности и неверия. Но сомнения, которые в нем зародились, требовали особого расследования. Побуждали стать двойным агентом. Он продолжал работать на Проект Суахили, был готов выполнять любые поручения Гречишникова, но при этом начинал собственный сбор информации. Он желал понять соратников, их истинную сущность и цель, угадать беспощадные средства, которыми эта цель достигалась.

Он отыскал особняк в соседстве с Садовой, как и многие другие подобные, выкрашенный в прозрачный сиреневый цвет, превращенный в маленькую, хорошо оснащенную крепость с электронной защитой, бронированными глазками, молчаливыми вооруженными стражами, которые встретили Белосельцева жаркими, почти ненавидящими взглядами черных недоверчивых глаз. Их кавказские лица странно и грозно смотрелись среди ампирной прихожей, где когда-то раздевались, сбрасывая салопы и шубы, добродушные московские баре, а теперь стояли на постах стройные смуглолицые горцы, словно из этого московского особнячка подземный ход уводил прямо в Аргунское ущелье.

Вахид Заирбеков, к кому был направлен Белосельцев, оказался молодым тонколицым чеченцем с черными сросшимися бровями, веселым и умным взглядом и прекрасными манерами, с которыми не рождаются, а талантливо усваивают их в процессе европейского обучения. Он наградил Белосельцева изящной визитной карточкой с голографическим знаком, переливающимся, как капля утренней росы. Из карточки следовало, что ее хозяин – директор какого-то фонда, кандидат юридических наук, почетный член международной ассоциации. Любезным жестом он усадил Белосельцева в удобное кресло, и служительница, узкая в талии, неслышно ступая, с потупленными огненно-черными очами, похожая на лермонтовскую Бэлу, внесла поднос с расписным фарфоровым чайником, маленькие пиалы, вазочки с изюмом, орешками, кристаллическим сахаром, напоминающим горный хрусталь. Пахнуло Востоком. Пахнуло Чечней. Пахнуло классической русской литературой и смертельной опасностью. И все это вместе вернуло Белосельцеву былую чуткость, осторожную вкрадчивость, мнимую легкость и подвижную, под стать хозяину, любезность, которая скрывала предельную прозорливость и бдительность профессионала, действующего в расположении врага.

– Рад познакомиться с вами, Виктор Андреевич, – с простодушной открытостью и щедрой расположенностью сильного и процветающего дельца произнес Вахид. – Заочно я знаю вас, читал ваши работы по проблемам Афганистана и Африки, наслышан о вашей деятельности на Кавказе. И вот теперь имею честь лично выразить вам мое уважение.

– Все это было давным-давно, – легкомысленным и усталым жестом Белосельцев отмахнулся от воспоминаний прошлого, предлагая видеть в себе одинокого, утомленного житейскими заботами человека. При этом подумал: чеченец готовился к встрече, наводил о нем справки. По открытому стилю общения, по свободным изящным манерам он вполне подходил для роли резидента чеченской разведки, свившего удобное гнездышко под сенью малоизвестного фонда.

– Впервые я прочитал ваши работы о русской политике в Афганистане и Средней Азии, проходя обучение в Оксфорде. Мой профессор высоко о них отзывался. – Вахид показал Белосельцеву диапазон своих интеллектуальных возможностей, предлагая вести разговор далеко за пределами повода, послужившего встрече.

– Я прочел несколько лекций в Оксфорде. – Белосельцев печально улыбнулся, словно с грустью вспоминал то время, когда был востребован и известен и еще не наступили для него времена одиночества и забвения. При этом цепко и точно подметил: чеченец, окончивший Оксфорд, вполне мог быть агентом английской разведки, самой умной и действенной в районах Кавказа.

– Вы давно не были в Дагестане? Я знаю, вы дружили с Исмаилом Ходжаевым. Теперь он очень важная, я бы сказал, ключевая фигура, от которой, быть может, зависит судьба региона. – Вахид двигался к нему напрямую, спрямляя углы разговора, объясняя Белосельцеву, что тот является прозрачным для умных наблюдателей, к числу которых чеченец причислял и себя. – У меня с ним тоже хорошие отношения.

– Давно его не видел, – равнодушно ответил Белосельцев, давая чеченцу понять, что тонкий сигнал, означавший начало вербовки, принят им, Белосельцевым, и чеченец может продолжить свой незатейливый танец.

– Русские странно ведут себя в Дагестане, словно не замечают, как закипает республика. – Вахид произнес эти слова задумчиво, размышляя вслух, с недоумением и печальной симпатией к неразумным русским. – Премьер-министр воспевает ваххабитов, при этом из республики выводятся войска, снимаются блокпосты на границе с Чечней, словно Басаева и Хаттаба приглашают к вторжению. Неужели Москва примирилась с потерей Дагестана? С потерей Каспия? С потерей Кавказа?

– Вы правы, у России нет кавказской политики, – вяло согласился Белосельцев, маскируя меланхолическим кивком свой острый интерес к чеченцу, который, казалось, читал его мысли, был посвящен в его разговоры с друзьями, мог быть элементом тайной игры Гречишникова, невидимой частью Проекта Суахили.

– Русские поразительно ослабели как нация. Утратили государственную волю. Мужчины не хотят воевать, женщины не хотят рожать. Политикой руководят евреи, находящиеся на содержании у Америки. Церковь равнодушна к судьбе народа. Лидеры патриотических партий напоминают комнатные растения. Больной Президент – игрушка в руках авантюристов. Премьер сделан из плюша, наподобие китайской игрушки. Мне больно за Россию и русских. – На узком смуглом лице чеченца, старавшегося изобразить сострадание, невольно промелькнула брезгливость. И он встревожился, не заметил ли этой брезгливой гримасы Белосельцев, и прикрыл лицо сухой ладонью, потирая переносицу гибким пальцем с серебряным мусульманским перстнем.

– России свойственно временами переживать упадок, – устало произнес Белосельцев, делая вид, что не желает втягиваться в дискуссию, но и не уходит от нее окончательно. Чеченец нуждался в дискуссии, чтобы в ее бурном течении, на перепаде суждений, отыскать у Белосельцева открытое, незащищенное место и войти с ним в незримый эмоциональный контакт – необходимое условие вербовки.

– Я – не сторонник войны. – Вахид прижал ладонь к сердцу, требуя абсолютного к себе доверия, изображая всем видом, что дискуссия уже началась и оба страстно ее ведут с предельной искренностью и симпатией друг к другу. – Но надо признать, что победа чеченцев в войне с Россией и фактическое отделение Ичкерии от Москвы стали возможными благодаря огромному пассионарному взрыву, который переживает чеченский народ. Мы наконец ощутили свой Космос, свое мессианство, свою национальную и религиозную сущность. У нас есть самостоятельное государство, есть деньги, есть воины, готовые жертвовать собой за ислам, есть молодая интеллигенция, способная освоить ультрасовременные достижения цивилизации, и есть сверхзадача создать новый, свободный Кавказ как самостоятельный центр мирового развития.

– Кавказ – не центр, а радиус. Не столица мира, а дорога к ней, – не откликаясь на эмоциональную вспышку чеченца, осторожно заметил Белосельцев, тем не менее включаясь в дискуссию, отстраненно, не до конца, не затмевая азартом глаза, которые исподволь продолжали наблюдать за чеченцем.

– Признак угасания народа – это отсутствие вождя. – Вахид желал накалить разговор, поднять его до вершин метафизики, показывая себя Белосельцеву равным партнером, и одновременно поддразнивал его, побуждая перестать защищаться, совершить неосторожный выпад. – У современных народов не вожди, а наемные служащие, которые в рангах президентов вершат рутинную политику, столь далекую от деяний Магомета или Моисея, спасавших свои народы от исчезновения. Сегодня, быть может, последними в мире вождями являются Арафат, Оджалан и Масхадов. Я не вижу вождя у русских, не вижу избранника.

– Плачевное положение русского народа предопределяет появление вождя, – спокойно, почти сонно ответил Белосельцев, хотя сердце его при слове «избранник» дрогнуло и громко забилось. Он совершил огромное усилие, чтобы это осталось незамеченным. Чтобы не вспыхнули, не раскрылись во всю ширину глаза и румянец не прихлынул к щекам.

– Кстати, как вы оцениваете нынешнего директора ФСБ? Так мало о нем известно. – Это было прямое приглашение Белосельцеву доверять ему. Указание на то, что и он, Вахид, включен в Проект Суахили. Является одним из его ответвлений. Участвует в продвижении Избранника. И только неясно было, всецело ли принадлежит он проекту, либо, подобно Белосельцеву, ведет самостоятельную разведку и поиск.

– Он возник из сумрака, где разведка держит своих выдвиженцев. И вернется обратно в сумрак, если того пожелает разведка. – Белосельцев отделался туманной фразой, не подпуская близко к себе экспансивного, изощренного чеченца. Он желал лишь выявить линию, соединяющую оксфордского горца с Астросом, отдавшим Шептуна в руки Арби, и с Гречишниковым, которому понадобилось прислать его, Белосельцева, на связь с резидентом чеченцев.

– История с генералом Шептуном очень досадна. – Глаза Вахида стали круглые, черно-золотые под сросшимися бровями, как у вещего зверя, умеющего читать человеческие мысли. – Арби Бараев неуправляем, на него нет управы даже у Шамиля Басаева. Но мы поможем русским коллегам, тем из них, кто имеет заслуги перед чеченским народом. Пожалуйста, передайте господину Гречишникову кассету, где, по-моему, генерал Шептун подтверждает, что он жив и здоров. Кланяйтесь господину Астросу. Иногда его телеканал передает программы, сомнительные с точки зрения исламских ценностей, но его вклад в нашу борьбу колоссален, и мы относимся к нему как к брату. – Вахид отошел к столу, достал видеокассету, вложил ее в бумажный конверт. Вернулся и протянул Белосельцеву. – Теперь мы станем видеться, не так ли? Надеюсь, вы не откажете мне в удовольствии отужинать с вами?

– Было приятно познакомиться. – Белосельцев принял кассету, с удовольствием всматриваясь в густые брови, проходившие над глазами чеченца сплошной бахромой черного меха. – Я знаю, как вас найти.

Он покинул маленькую военную крепость в центре Москвы, замаскированную под ампирный особнячок. Унес кассету и визитку, на которой драгоценно переливалась голографическая росинка.

Как было ему наказано, он отправился в Фонд на Красную площадь, и пока подходил к подъезду, храм Василия Блаженного, как тяжелый букет, казалось, наклонял свои головы, сыпал на него лепестки вянущих георгинов, пионов, подсолнухов. В кабинете, куда он вошел, находились Копейко, Зарецкий, Гречишников. Они воззрились на него разом, нетерпеливо и жадно, отставив поднятые коньячные рюмки.

– Что передал нам этот абрек с дипломом английского бакалавра? – Гречишников протянул к Белосельцеву руку. – Известно, что он участвовал в похищении англичан из миссии Красного Креста, после чего их головы, похожие на срезанные ананасы, были выставлены на обочине шоссе Шали—Гудермес. Он тайно ведет переговоры с государственными московскими фирмами, занятыми торговлей оружием. За наличные покупает для Масхадова гранатометы и стрелковое оружие. Недавно осуществил закупку двух самоходных орудий, новеньких, прямо с завода. Так что он нам предлагает?

Белосельцев достал конверт с кассетой, передал Гречишникову, и тот, откинув конверт взглядом, ловко сунул кассету в щель видеомагнитофона, дохнул на широкий телевизионный экран, сдувая несуществующие пылинки.

Вначале на млечном экране побежали волны и полосы. Затем промелькнули черные зигзаги. Возник размытый камуфляж проходящего перед камерой человека. Качнулся расплывчатый, не попавший в фокус ствол автомата. И возникло лицо генерала Шептуна, одутловатое, отечное, с синяками и ссадинами. Его усы, обычно пышные, бравые, лучистые, были теперь вяло опущены, свалялись, как пакля. Глаза, еще недавно радостно-наглые и сияющие, смотрели затравленно, и под каждым темнел кровоподтек. Раздался чей-то неразборчивый окрик, губы генерала зашевелились, и он стал говорить:

– Я генерал Шептун, спецпредставитель Председателя Правительства России. Как видите, я жив и здоров. Содержусь в нормальных условиях. Для моего освобождения требуется пять миллионов долларов США. Эти деньги следует передать в течение пяти дней. В противном случае... – Генерал замолчал и умоляюще посмотрел в камеру. Снова за его спиной раздался сердитый неразборчивый окрик, и Шептун продолжал: – В противном случае меня расстреляют...

Он замолчал, камера еще некоторое время была направлена на его несчастное лицо, а потом скользнула на заляпанную, грязную стену, затоптанный пол, где стояла жестяная миска, из которой, как собака, питался пленник.

Изображение исчезло.

– Какая красота!.. Какая сделка!.. Какой первоклассный, ошеломляющий бизнес! – Зарецкий задвигался, заелозил, от возбуждения не знал, куда девать руки, шаркал под стулом длинными узкими штиблетами. – Астрос, сука!.. Породистая великолепная сука! Я хотел его застрелить... Уже снайпер выбрал позицию, уже был известен час, когда он поедет из казино, но в последний момент я дал отбой. Понял, что мне будет скучно без него в этом мире! Знаю, он собирался меня взорвать. Уже подложили бомбу под мой «Мерседес», уже гранатометчики встали по пути моего следования из ночного клуба на дачу. Но анонимный звонок сообщил о засаде и бомбе, и я был чудом спасен. Знаю, это Астрос дал отбой, потому что понял, как ему будет пусто без меня в этом мире!..

Зарецкий беспокойно гримасничал, сучил ногами, дергал сутулыми плечами, словно старался пролезть в невидимую узкую щель, сбросить с себя тесный чехол, протиснуться в открывшийся ненароком зазор, который может сомкнуться, сжаться и больше никогда в себя не пустить. Он напоминал растение, стремящееся выбросить побег в случайный прогал, чтобы захватить новую порцию света и влаги. Он походил на личинку стрекозы, которой тесно в ее хитиновой шкурке, и она старается выпростать наружу разросшиеся крылья и голову. Он был носителем биологической жизни, способной без удержу размножаться, распространить себя на всю Вселенную.

– Это подарок судьбы! Случай, в который нам необходимо вмешаться! Сделайте с кассеты две копии!.. Одну немедленно отправьте Премьеру! Пусть ее тотчас же посмотрит!.. Скажите, это мой наказ! И пусть сразу же мне позвонит! Другую копию – Астросу! Он ее немедленно пустит в эфир!.. Разумеется, с недавним сюжетом, где наш плюшевый Премьер клянется честью русского офицера освободить генерала! Да это просто подарок судьбы!..

Он напоминал теперь большую суетливую белку, издающую тревожные цоканья. И все эти гримасы и шарканья, подергивания головой и руками были средством выиграть время, ускользающее и летучее, которым он хотел овладеть, пустить его в оборот, извлечь оптимальную прибыль. Тело, покрытое чахлыми волосками, металось и дергалось, а мозг, укрытый в желтоватый череп, мощно считал, вырабатывал комбинацию, и отблеск этой могучей работы зажигал глаза фиолетовым пламенем.

– Он надеется за шкуру генерала выручить хорошие деньги. И попутно свалить Премьера, толкнуть на его место крепкого, как патиссон, московского Мэра. Но мы его переиграем в покер. Моя служба безопасности сильнее его службы безопасности. Мой аналитический центр умнее его аналитического центра. Сова мудрее пеликана, не так ли?

Зарецкий весело взглянул на Копейко, и тот под взглядом хозяина будто покрылся серыми рябыми перьями, навострил над круглой совиной головой пушистые ушки, засиял настороженными золотыми глазами. Было видно, что Зарецкий кончил считать и его компьютер выдал результат, состоящий из шестизначных цифр.

Белосельцев не знал, в чем суть комбинации. Не сомневался, что она блистательна, как и все, что совершал этот гениальный, отвратительный ему человек, чей играющий гений вовлекал в свои виртуозные схемы репутацию первых лиц государства, политику движений и партий, военные конфликты и религиозные распри. Белосельцеву было не дано угадать суть родившейся затеи, но она, по тому, как горели фиолетовым пламенем глаза Зарецкого, могла включать в себя поджог Кремля, или отравление московского водозаборника, или продажу Израилю Алмазного фонда России.

Кассета была размножена. Две ее копии ушли к адресатам, как ракеты, направленные к далеким целям. С места запуска, поглядывая на часы, они ждали, когда ракеты достигнут целей и поступит сигнал о попадании.

В ожидании сигнала они пили коньяк, цепляя маленькими вилочками дольки лимона, вывалянные в сахаре. Каждый раз, перед тем как выпить, Зарецкий протягивал рюмку к окну, словно чокался с собором, который подставлял одну за другой разноцветные чаши, узорные резные сосуды, дутые вазы и кубки, полные пьянящих напитков. По мере того, как веселящее зелье вливалось в него, он становился благодушней, доступней. Глаза его, утратив зловещий лиловый пламень, благостно блестели, словно в них накапали сладкое масло.

– В чем суть затеи... – начал он проговариваться, желая наградить верных помощников красотой своего замысла. – Плен Шептуна, не дай бог с ним что-нибудь случится неладное, ставит Премьера на край катастрофы. И пусть себе ставит – сколько можно быть тюфяком, плюшевым котом, дутышем, клецкой, безвольным пузырем!.. Пусть-ка над ним посвистит секира, гнев Истукана, презренье военных. Пусть почувствует ужас отставки... – Зарецкий направил рюмку к окну, и кто-то невидимый протянул ему царский кубок, усыпанный изумрудами и алмазами, полный медовой браги. – Астрос, едва почуяв, что Премьер закачался, направит Мэра с поклоном к Истукану. Этот соленый патиссон, надеясь стать главой правительства, повинится перед Истуканом за прежнюю фронду, сдаст ему в знак преданности всех союзников и друзей, силовиков и артистов, банкиров и журналистов. Оставшись голым, он не получит правительства. Мы затеем маленькую победоносную войну в Дагестане, который является головной болью Истукана. Тот не знает, как усмирить ваххабитов, плачет, рычит, ждет самого худшего. С помощью наших друзей-чеченцев мы спровоцируем в Дагестане малый конфликт. Премьер усмирит восставших, добьется быстрой и эффектной победы. Это будет его Тулон, ибо втайне он считает себя Бонапартом. Будет его Аркольский мост, где он вновь побратается с силовиками, позволив им победить. Он станет снова любезен Кремлю, укрепится на посту Премьера, безмерно увеличит шансы стать преемником Истукана... Надеюсь, вы меня понимаете?..

Белосельцева ужаснула простота сумасшедшего замысла, напоминавшего фантазию маньяка, что делало ее выполнимой, как и все, за что брался всемогущий смельчак, не боящийся пролития крови, земного суда, Божьей кары, верящий в свою безнаказанность среди безответного, лишенного воли народа. Белосельцев был восхищен, как разведчик, кому случайно открылся замысел, за которым он вел охоту, разгадывал его по едва уловимым признакам, по мимолетным отпечаткам, по неслышным дуновениям, собирая по пылинкам, витающим в деловых кабинетах и праздничных залах. И он изумлялся, как неуклонно, используя разломы и трещины в монолите противника, реализуется Проект Суахили. Враг истребляет врага, деньги съедают деньги, энергия убивает энергию, и в свободный прогал, покрытый пеплом истребленных противников, юношеской легкой походкой ступает Избранник.

Они поглядывали на часы, гадая, на каком отрезке траектории находится ракета и сколько ей осталось до цели. Переводили глаза на телефоны, среди которых один, без диска, белый, словно вырезанный из слонового бивня, служил для связи с Премьером.

Копейко из-под тяжелых век наблюдал за Зарецким, не выпуская из рыжих лучей, в которых Зарецкий переливался, как пойманный самолет.

– Меня всегда поражали смелость и рискованность ваших проектов, невыполнимых, но которые всегда удавались. – Копейко изобразил на плоском блюде-лице льстивый узор восхищения, напоминавший затейливую восточную надпись, которая была быстро прочитана Зарецким. – Вы рискуете и никогда не проигрываете!..

– Я игрок, по судьбе и по сути! – Лесть подействовала на него тонким снадобьем, от которого ему захотелось витийствовать. – Я играл в наперстки, в покер, в компьютерные игры, в лотереи, в рулетку, изучал теорию игр и теорию малых войн и всегда получал удовольствие от процесса игры, но никак не от выигрыша. Эта склонность к бесконечной игре и предельному риску сделала меня первым игроком России. Я выиграл власть, богатство, известность, историческое время, которое отмечено моим именем, и продолжаю играть. На кон положена Россия, и мой главный соперник – Астрос. Он хочет превратить Россию, с ее православием, Львом Толстым, маршалом Жуковым, сибирскими реками и березами, в центр еврейской цивилизации и противопоставить Русскую Хазарию всему остальному миру. Я же хочу включить Россию с ее имперской судьбой в состав мировой империи, где она в гармонии соединится с другими народами в единое мировое царство. Быть может, для этого мне придется провести две крупные войны, три малых локальных конфликта, десяток государственных переворотов в Прибалтике и в среднеазиатских республиках, но великая цель будет мною достигнута. Я обнародую мой проект, когда мы сменим нынешнего, одряхлевшего Президента и на смену ему придет человек, способный воплотить мои планы. Если такой не найдется, я стану сам Президентом. – Зарецкий потянулся рюмкой к окну, откуда ему навстречу выдвинулась узорная чаша, полная горького, на кореньях и травах, зелья, и хмель от нее был горячим и пряным, окружил его голову нимбом. – Новое тысячелетие мы встретим с новым Президентом. Я уже придумал вселенское празднество. Я установлю здесь, на Красной площади, тысячу ослепительных прожекторов, чтобы сияние было видно по всей России. Покрою кремлевские стены и башни, купола церквей и соборов прозрачным льдом, и они будут сверкать, как хрустальные. Построю изо льда тут же, на набережной, на мостах и на площади, нью-йоркский «Эмпайр-стейт– билдинг», парижскую Эйфелеву башню, берлинский Рейхстаг, лондонский Тауэр, римский Колизей, египетские пирамиды, индусский Тадж-Махал, Зимний дворец китайского императора. Я соберу хор из православных монахов, лютеранских псалмопевцев, буддийских бонз, еврейских раввинов, эскимосских шаманов, исламских мулл, и они исполнят «Гимн объединенного человечества», написанный самым великим из ныне живущих поэтов... – Зарецкий потянулся к окну, и оттуда собор подал ему отравленный кубок. Тминный яд помрачил на мгновение гордый ум Зарецкого, и тот стал слепо тыкаться во все углы, пока дурная мгла не рассеялась.

Копейко смотрел на него пристально, не мигая. Белосельцев подумал, что Зарецкого очень скоро найдут в тюремной камере с заточкой в сердце, и охранник в начищенных сапогах, с желтой кобурой, прикажет уголовникам положить его на брезентовые носилки.

Панически зазвенел телефон, и было понятно, что звенящий вопль исходит от костяного аппарата, будто выточенного из белого черепа. Зарецкий подскочил, хватая трубку, переключая разговор на внешнюю трансляцию.

– Это ужасно!.. – запричитал Премьер с истерическими интонациями провинциального артиста. – Несчастный Шептун!.. Он такой чистюля, что перед едой протирал салфеткой ложки и вилки... А теперь вынужден есть из собачьей миски!