Текст книги "Господин Гексоген"

Автор книги: Александр Проханов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

Глава тринадцатая

Помещение, в котором они оказались, охраняемое не только молчаливыми стражами, но и стальными турникетами, детекторами и рентгеновскими лучами, напоминало пошивочную мастерскую, ателье скульптора и химическую лабораторию, вместе взятые. На дощатых верстаках были разбросаны цветные лоскутья шелка, бархата, золотистой парчи, лежало множество ножниц, портняжных лекал и подушечек, утыканных иглами и булавками. Тут же стояли миски с глиной и гипсом, высились груды мятого пластилина, остывала электрическая печь для обжига. Был выложен маленький горн с грудой красневших углей и кузнечными мехами средневековой формы, какие изображаются на картинах Босха и Брейгеля. На столах поблескивали колбы с разноцветными растворами, реторты с мутной жидкостью и кристаллическими осадками, пинцеты, пробирки, мудреные аппараты, соединенные змеевиками и раструбами, перенесенные сюда из лабораторий алхимиков. Отдельно, на полке, расставленный в неслучайном, тщательно подобранном порядке, тянулся ряд предметов, назначение которых лишь смутно угадывалось. Тут были несколько хрустальных призм и пирамид с заключенными в прозрачную глубину яркими радугами. Лежали засушенные лапки птиц, мышей и лягушек, и среди них обтянутая черной иссохшей кожей человеческая кисть, с желтыми ногтями и костяными фалангами. Стояли светильники и подсвечники в виде замысловатых иероглифов, лежал обглоданный свиток папируса, и была раскрыта замусоленная старинная книга, где на толстых страницах были изображены каббалистические знаки, геральдика тайных союзов, тянулись строчки неведомого, похожего на клинопись, шрифта.

И среди всего этого музейного множества едва заметный, зарывшийся в груды лоскутьев, прячась за реторты и колбы, находился маленький чернявый, с вишневыми глазками зоркого зверька человечек с узкой, словно углем от уха до уха проведенной бородкой. Он был карликом, сидел на стуле, не доставая ногами земли. Обнаружил себя звяком ножниц, казавшихся огромными в его крохотных цепких руках, которыми он, однако, ловко орудовал, вырезая из серебряной парчи затейливый завиток.

– Прошу знакомиться – Маэстро! – Астрос сделал жест, словно преподносил гостям маленького дрессированного хомячка, который вспрыгнул на ладонь хозяина и держал в передних лапках листок капусты, обмусоливая его и обгладывая. – Сотворяет кукол, как Господь сотворил Адама, вдыхая в него душу живую.

Человечек блестел умными глазками-ягодками, позволяя Астросу витийствовать. Хотя сам, по-видимому, знал о себе нечто большее.

– В этой скромной мастерской мы шьем и кроим политику. Лепим репутации лидеров. Обжигаем в тигле их характеры. Добываем «философский камень» истории. – Астрос положил руку на хрустальную призму, словно уловил радужную комету. Другой ладонью накрыл волшебную книгу с магическими формулами, будто собирался совершить колдовство. – Наша кукольная программа – не фарс, не политическая карикатура, не забавный спектакль марионеток, как полагают простосердечные обыватели. Это магия, мистерия, таинство, основанные на мистическом соотнесении образа и прообраза. Управление судьбой прообраза с помощью магического обращения с образом. – Астрос сжимал в ладони пылающую, уловленную из космоса комету. Другая ладонь лежала на каббалистической книге. Просвечивала алой кровью, сквозь которую проступал начертанный астрологический знак. Он был режиссер, творец великого спектакля, где сильные мира сего низводились до размеров матерчатых и глиняных марионеток, и он управлял ими с помощью тончайших паутинок, которые сходились в его ладонь радужным лучистым пучком. – В этом магическом классе разрабатываются сюжеты, которые потом, через невинные кукольные сценки, вбрасываются в жизнь. Обретают черты финансовых кризисов, государственных переворотов, вооруженных конфликтов. На это работают целые оккультные сообщества, тайные кружки экстрасенсов, объединения эзотериков, посвященные кланы астрологов и звездочетов. Они повсюду. В Москве, в Петербурге, в верховьях Енисея, в Горном Алтае, в шаманских чумах Таймыра, в языческих капищах Мордовии, в законспирированных ложах и сектах, действующих чуть ли не в кремлевских палатах. Их одновременный экстрасенсорный удар соединяется с электромагнитной телевизионной волной, и миру навязывается образ, по которому он вынужден действовать. Мы гордимся тем, что нам удалось соединить новейшие достижения электронной цивилизации, индустрию развлечений и древние колдовские знания.

Белосельцев и прежде догадывался о природе этих коротких и ярких кукольных представлений, где марионетки напоминали одушевленных идолов, за каждым из которых числилась волшебная власть над стихиями. Над водой, огнем, льдом. Над человеческой кровью и лимфой. Над снами и душевными болезнями. Над страстями и похотями. Над временами года и небесными светилами. Бесхитростные сценки, забавно пародирующие литературные сюжеты из мировой классики, на самом деле были мистериями, после которых у зрителя слепли и гасли целые области чувств и открывались неведомые, реликтовые чувствилища, узнающие приближение беды. Теперь, оказавшись в глубине волшебной пещеры, где обитал вещий карлик, похожий на подземного зверька, Белосельцев старался погасить в себе чувства и эмоции, чтобы их не уловили чуткие антенны волшебника, не направили в его сердце парализующий экстрасенсорный удар.

– А теперь посмотрим на кукольный забавный народец, который так же, как и мы с вами, рождается, живет, умирает. Сначала умирает кукла, а уж потом изображенный ею человек. – Астрос печально улыбнулся, как ведающий земные концы и начала. Двинулся в дальнюю половину комнаты, увлекая за собой посетителей.

Белосельцев услышал цокающий звук, словно на пол с подоконника спрыгнула мягкая кошка. Это карлик соскочил с высокого стула и ловко побежал перед ними на кривых ножках, переваливаясь, глядя выпуклыми веселыми глазками, скаля мелкие зубки, как смешная собачка.

На длинном верстаке лежали в ряд куклы – кто из них запрокинул вверх мертвенные лица, кто уткнулся носом в доски, в истрепанных облачениях, со следами копоти и надрезов, окрапленные какими-то ржавыми пятнами. В некоторых куклах торчали булавки, у других были подрезаны носы и уши, словно марионетки побывали в игрушечной камере пыток, где их жгли игрушечными паяльными лампами, резали игрушечными лезвиями, брызгали на них игрушечной кислотой.

– Это наши мертвецы, которых больше нет ни на сцене, ни в политике. Так решил Маэстро! – Астрос опустил руку на вьющуюся шевелюру карлика, а тот благодарно потерся о ногу хозяина.

...Среди умерщвленных кукол Белосельцев узнал нескольких членов Администрации Президента, еще недавно блиставших красноречием, заполонявших экраны, комментирующих острейшие вопросы политики, теперь же почти позабытых, канувших в небытие. Здесь была кукла народного трибуна, сотрясавшего основы режима, собиравшего под свои знамена тысячные толпы, оглашавшего площади пламенными произносимыми через мегафон речами. Над куклой надругались, отрезали кисти рук, как Че Геваре, плеснули в лицо ядовитой кислотой, стянули с одной ноги обувь, обуглив ступню и пальцы, оставив на другой нелепый грязный башмак. Тут были недавние министры, опрокинутые правительственными кризисами. Властители дум, имена которых вдруг разом и навсегда позабылись. Пресс-атташе Президента, славный своими тайными любовными похождениями и явными толкованиями скандальных заявлений Истукана. Они умерли от неизвестных политических эпидемий. Их обезображенные тельца лежали на верстаке, как в морге, с маленькими, прикрепленными к ногам номерками. Здесь же, без одежды, совершенно голая, с едва заметным клубеньком между ног, лежала кукла Прокурора, узнаваемая по лысине и рыбьим, водянистым глазам.

Карлик небрежно поворошил мертвецов. Выбрал одну марионетку, изображавшую прежнего спикера Думы. Еще недавно надменный, честолюбивый и праведный, мечтавший о президентстве, он канул в Лету, как назидание глупцам. Кудесник осмотрел ее со всех сторон. Цокая каблучками, подбежал к очагу. Кинул куклу на неостывшие угли. Стал что есть мочи работать старинными мехами, похожими на голову длинноклювой птицы. Вдул в угли жар. Кукла вспыхнула и мгновенно сгорела, оставив в воздухе запах паленых волос. Совершив кремацию, карлик неторопливо вернулся.

– Ну а это наш действующий актив, – произнес Астрос, отворачиваясь от улетающей струйки дыма, – им еще рано в печь.

Над верстаком, подцепленные на аккуратные петельки, свесив руки и ноги, опустив на грудь головы, висели узнаваемые кумиры современной политики, которые в бесконечных комбинациях, в самых разных нарядах и облачениях появлялись на экране. То в роли героев Шекспира, то персонажами Декамерона, то действующими лицами русских народных сказок. Их было множество, разнолицых, разномастных, но в одинаковых позах, напоминавших общипанных куриц, подвешенных на фабричный конвейер. Тут присутствовал лидер коммунистов, чье лицо было слеплено наподобие клецки. Был Мэр, похожий на Фантомаса. Был известный молодой демократ, черный и кудрявый, как пудель. Был Зарецкий, напоминавший облезлую белку. Был главный «яблочник» с маской вечного неудачника. И конечно же, Истукан, представленный как благодушный русский дед, глуховатый и незлобивый, допускающий в свой адрес насмешки и издевательства. И среди всего этого скопища, недвижного, заколдованного, готового по взмаху волшебной палочки вскочить, заголосить, затараторить, исполнить какую-нибудь злую притчу, в которой опытный глаз усмотрит намек на текущую придворную интригу, или тонкий донос, или иносказательный приговор неудачнику, – среди всей этой коллекции висел Премьер. Остро схваченный скульптором образ, с пухлыми щеками, без подбородка, с бабьим безвольным ртом, испуганными недоверчивыми глазками.

– Каков герой!.. – Астрос тронул куклу, и та закачалась на шелковой петельке. – Друг ваххабитов, говоришь?.. Наследник престола?.. Шептуна, говоришь, в Чечню?.. Без авиационного прикрытия?.. Что скажешь, Маэстро?

Он перевел на карлика потяжелевший, ставший будто потусторонним взгляд. И тот вдруг выхватил из обшлага длинную булавку для галстуков, украшенную крупным бриллиантом. С силой вонзил в Премьера. Булавка вошла с тихим стоном, как в живую плоть. Белосельцев обморочно подумал, что настоящий Премьер в эту секунду почувствовал острую боль в сердце и из его рук выпал и разбился бокал с шампанским. Кукла безвольно качалась, в ней торчала булавка с мерцавшим алмазом.

На той же перекладине, чуть поодаль, висели новые куклы, недавно изготовленные, ни разу не побывавшие в передаче. Белосельцев пытался узнать прототипы, но лица были незнакомы. Лишь в одной смутно угадывался вновь избранный губернатор, по-видимому, тот, из кого хозяева кукол собирались сделать влиятельную персону.

Еще дальше, на верстаке, на специальном штативе, размещалась свежевылепленная пластилиновая фигура, которая должна была служить основой для будущей куклы. Белосельцев рассеянно вглядывался. И вдруг отчетливо, в надбровных дугах, в узком лице, в крупных губах и твердом, чуть выдвинутом подбородке, узнал Избранника. Скульптура была недоделана, кругом лежали ломти пластилина, резцы и лопаточки для шлифования поверхности.

– Этот фантом явился неизвестно откуда, загадочный, тихий, под завесой тайны. Кто им управляет? Куда ведет? На каком повороте дороги он исчезнет, как и явился? – Астрос задумчиво смотрел на Избранника, словно решал, как поступить: завершить ли изделие, или скомкать, превратить в бесформенную глыбу пластилина с мраморными цветными прожилками. – Как мы поступим, Маэстро?

Карлик подвинул высокую скамейку. Вскарабкался на нее с ловкостью белки. Протянул к Избраннику маленькие ловкие руки. Стал оглаживать, согревать, размягчать. Втирал в него свое тепло, вталкивал свою жизнь. Приговаривал, припевал, бормоча неясные заклинания. Касался подушечками пальцев висков, ушей, широкого лба, выпуклой макушки. Он словно метил, находил сокровенные точки, подчинял своей воле, своей колдовской власти.

Белосельцев испугался, что тайна Избранника будет разгадана. Их секретный союз и заговор будут раскрыты. Весь изощренный Проект Суахили, направленный на воссоздание Родины, будет погублен. Подчиняясь слепому жаркому чувству, с каким, должно быть, Александр Матросов кинулся на пулеметную амбразуру или летчик Гастелло направил свой самолет на вражеские цистерны с горючим, с тем же жертвенным ослеплением и бесстрашием, в порыве любви и ненависти Белосельцев заслонил собой Избранника. Перенес в пластилиновую форму свое изображение. Почувствовал, как стало больно вискам, как выдавились от черепного давления глаза, заломило за ушами и в мозгу взбухла, готовая лопнуть, кровяная артерия. Карлик перестал массировать скульптуру и удивленно на него оглянулся.

– Ну что ж, господа, закончим на этом экскурсию, – сказал Астрос, выводя их из магической мастерской, мимо молчаливых охранников, в оранжерею с орхидеями и пальмами. Зеленоглазая стрекоза вспорхнула с его пиджака и с трепетом крыльев сшиблась с другими, летающими над бассейном.

– Пожалуй, вы правы. – Астрос посмотрел на Буравкова, который, словно ведая, о чем думает магнат, услужливо протянул мобильный телефон. – Пожалуй, этим можно воспользоваться...

Его розовые губы зашевелились, нашептывая телефонный номер, холеные пальцы заударяли по кнопкам, превращая их в светящиеся жемчужины.

– Арби!.. – радостно воскликнул Астрос, услышав далекий ответ. Крохотный аппарат послал в пространство тончайшую иглу. Она проколола небо над русской равниной, пронзила предгорья Кавказа, отыскала среди скопища селений и разноголосицы бессчетных людей одного-единственного человека, в ком нуждался Астрос. – Арби, дорогой, как здоровье?.. Как семья?.. Как бизнес?.. Твои люди приходили ко мне, просили помочь... Я помог. Теперь еду по Москве, вижу твои бензоколонки, только от них заправляюсь!.. Твой бензин чистый, как слеза ребенка!..

Астрос умолк, прижимая к уху маленькую черную раковину, в которой гудело мироздание и далекий голос с кавказским акцентом что-то шутливо отвечал. Лицо Астроса, его подвижные широкие губы, взлетевшие брови, веселая морщинка у переносицы снова сложились в таинственный иероглиф, который Белосельцев постарался запомнить. Он запечатлел его начертания в своей натренированной памяти, чтобы позже воспроизвести на бумаге.

– У нас с тобой все пополам, Арби! Хлеб пополам, нефть пополам, женщины пополам. Мы же братья, как можно иначе?..

На лице Астроса, внимавшего далекому собеседнику, изобразился другой иероглиф. Глаза чуть скосились, брови мягко изогнулись, рот в улыбке сместился в сторону, над тонким с горбинкой носом прорезалась ироничная морщинка. Все это вместе сложилось в новый знак, похожий на буквицу, куда вплелись волшебные змейки, магические чаши, скрещенные кинжалы. Белосельцев запомнил иероглиф. Оттиснул его рядом с первым, чтобы дома, под мягким абажуром, начертать на бумаге, попытаться разгадать смысл древнего, исчезнувшего языка.

– Тут, видишь ли, наклевывается интересная комбинация... Только тебе и под силу... Ты просил у меня три миллиона. Я не отказывал, но не было под рукой свободных... Теперь ты их можешь получить, и мне перепадет некоторый процент с прибыли...

Рот Астроса сложился в пунцовую розу, а на лбу образовался мальтийский крест. Теперь в иероглиф были заключены пирамида и измерявший ее основание циркуль. Белосельцев запомнил символ, словно к воску прижали нагретый перстень, и память унесла отпечаток.

– Завтра в Грозный, обычным рейсом, без охраны, летит генерал Шептун... Да нет, он безвредный, ни разу ни в кого не стрелял, все больше по банкетной части... Сними его с самолета, пусть побудет у тебя в гостях...

Белосельцев еще не понимал смысла услышанного. Разговор, как он полагал, его не касался. Его внимание и зрительная память были сосредоточены на мимике Астроса, которая необъяснимым образом заключала в себе графические начертания. Вот и теперь лицо изображало древний храм, пятиконечную звезду и рыцарский меч, с которого капала кровь.

– Ты его, конечно, не в шестизвездочный, но и не в земляную яму... Прими по бизнес-классу... Потребуй выкуп, миллионов пять... Непременно получишь. В случае удачи пару мне, за идею...

Нельзя было понять, что отвечает из-за гор и великих рек неведомый, сидящий на коврах своей сакли бородач, с серебряным кинжалом у пояса, в косматой папахе и с разноцветной пиалой в руке. Ответы горца были закодированы в символах, что возникали на красивом лице магната. Словно это было не одно, а несколько лиц, менявшихся, как в фотороботе. Теперь это был серп, срезающий сноп колосьев, и молот, вгоняющий в дерево гвоздь.

– Я тебя всегда поддержу... Когда война шла, кто тебя поддерживал, как не я... И теперь поддержу, как брата... Пришли кассету с пленным генералом, тут же пущу в эфир... Действуй во имя Аллаха... Твои люди меня найдут!..

Астрос погасил горящую в телефоне горсть жемчужин. Вернул аппарат Буравкову.

– Будем действовать, господа!.. Всегда рад вас видеть!..

Они прощались. Белосельцев был потрясен. Он уносил в своей памяти иероглифы, чтобы вечером на листке бумаги написать их в ряд. Разгадать их неведомый смысл. Прочитать зашифрованную в символах надпись. И, быть может, ею окажется одно из тайных имен Антихриста.

Они стояли перед стеклянным бруском телецентра.

– Мы занимаемся работорговлей? – спросил Белосельцев.

– Шептун не будет рабом, – ответил Буравков, пропуская слова сквозь большой гулкий нос, отчего возникало ощущение эха. – Он сибарит, сладкоежка. Ну, поживет несколько дней под домашним арестом, без коньяка и без женщин, а потом за проявленное мужество получит Героя России.

– Его задержание чеченцами бросает тень на Премьера, – вкрадчиво пояснял Гречишников, глядя на Белосельцева добрыми, терпеливыми глазами воспитателя детского сада. – Это лишь маленький, изящный штрих в операции по устранению Премьера.

– Шептун – наш товарищ, боевой генерал. Мы нарушаем всякую, в том числе корпоративную, этику. – Белосельцев испытывал гнетущее чувство, будто его с завязанными глазами вели по скользкому краю.

– Какой он боевой генерал? – Буравков хохотнул сквозь нос, и звук, задержавшись в резонаторе, пророкотал, как в раструбе саксофона. – Он сделал свою карьеру, предав ГКЧП, переметнувшись к Истукану. Он участвовал в штурме Дома Советов и настаивал на применении танков. Сидя в Москве, он руководил бездарной чеченской кампанией и повинен в гибели Майкопской бригады. Во время боевых действий он ни разу не выезжал в Чечню. Так пусть же теперь прогуляется. Узнает природу, людей. Там, в отряде Бараева, есть хорошие краеведы. – Нос Буравкова раздувался от скопившегося там звука, и слова, переполнявшие полость носа, звучали с некоторым отставанием от шевелящихся губ.

– Не все средства хороши для достижения цели, – беспомощно повторял Белосельцев, чувствуя, как уловлен в невидимую паутину. Орнамент ее был непонятен. Центр, в котором укрылся маленький цветной паучок, оставался невидим. Вся операция, куда его вовлекли, была подернута мучительной тайной. – Мы нарушаем неписаные законы корпоративной этики, и это неминуемо скажется на результате.

– Я тебя понимаю, Виктор Андреевич, – мягко произнес Гречишников, в знак сочувствия прикрывая глаза, чтобы не видеть мучительных раздумий товарища. – Чем ближе к старости, тем чувствительнее душа к вопросам этики, к заповедям священных текстов, к урокам добротолюбия. Из разведчиков, посвятивших себя беззаветному служению Родине, ненавидящих врагов, которые желают твоему Отечеству смерти, сокрушают его и топчут, уводят с земли твой великий и добрый народ, мы превращаемся в тихих мудрецов, кротких плакальщиков, просветленных блаженных, сидящих на деревянном столпе, лицом к небу, не замечающих, как внизу тащат на казнь истерзанных женщин, как продают развратникам малолетних детей. Но вспомни себя другим, – Гречишников резко раскрыл глаза, и они, круглые, оранжевые, беспощадные, не мигая, воззрились на Белосельцева, – вспомни трансафриканское шоссе Каир—Кейптаун, обломки красного «Форда», намибийского учителя Питера, так похожего на Сэма Нуйому, что ты решил использовать его как приманку. Подставил под удар «Миража», с тем чтобы позже заманить в ловушку батальон «Буфалло». Ты ликовал, глядя, как дымятся подбитые юаровские броневики, валяются по обочинам обгорелые трупы буров. Тогда ты был отважным и дерзким разведчиком, действовал в интересах Родины далеко от ее рубежей. Теперь враг в нашем доме, пирует и развратничает в Кремле, и ты мучаешься совестью, как настоящий мудрец и схимник. Не можешь позволить, чтобы один из врагов слегка пострадал в процессе спецоперации.

Оранжевые, как горный прозрачный камень, глаза смотрели на Белосельцева ясно и праведно. И он увидел утреннее, с латунной зарей шоссе, по которому ушел, уменьшаясь, красный стремительный «Форд», и учитель Питер, с черным глянцевым лицом, улыбался им всем на прощанье, а потом в желтом небе, окруженном резными акациями, с грохотом прошел самолет, раздался далекий взрыв, и обломки «Форда» зачадили на жидком асфальте, и что-то липкое и зловонное догорало на окрестных кустах.

– Мне важно понимать целостность операции, – устало, сдаваясь, произнес Белосельцев, не выдерживая праведного взгляда Гречишникова. – Мне неизвестна полная картина, и я не понимаю до конца моей роли.

– Твоя роль ключевая, – взял его под руку Гречишников. – Без тебя операция невозможна. В свое время ты будешь в нее полностью посвящен. А теперь поезжай домой. Отдыхай, смотри телевизор. Следи за информационными программами.

Гречишников бережно, как больного, подвел Белосельцева к автомобилю. Открыл перед ним дверцу. Помог устроиться на сиденье. Молча кивнул шоферу. И машина понесла Белосельцева мимо стеклянного бруска телецентра, графской усадьбы и тихого пруда, над которыми возносилась огромная бетонная башня и реяли духи сгоревшей истории.

Он вернулся домой, испытывая слабость, словно из него сцедили всю кровь. Эта кровь находилась теперь в руках черноглазого карлика, и тот переливал ее из реторты в реторту, нагревал на огне, кидал кристаллы и смеси, улавливал розовый пар, извлекая духовную прану. Белосельцев лежал без сил на диване, лицом к потолку, и видел, как из белой лепнины, прямо от люстры, смотрит на него темнобородый учитель Питер – в голубой косоворотке, подобранной офицером кубинской разведки, чтобы зоркие глаза наблюдателей заметили его продвижение по трансафриканской дороге. Нацелили удар «Миража».

Белосельцев отвернулся от потолка, стал смотреть на стеклянные коробки коллекции. В той, где были собраны бабочки Южной Анголы, пойманные на серпантине Лубанго, в сухих перелесках долины Кунене, в белесых зарослях по пути к океану, среди алых нимфалид, пепельно-розовых сатиров смотрело лицо доктора Питера. Молчаливое и внимательное, сотканное из хрупких крыльев, легких разноцветных орнаментов.

Белосельцев поднялся, пошел в ванную, встал под душ, чтобы смыть наваждение. Освободить свое тело от мельчайших частичек, подобных цветной ядовитой пыльце, что осела на нем в колдовских лабораториях Астроса. Он стоял под шелестящей водой, глядя на свои худые, в стеклянной пленке ноги. А из затуманенного зеркала, из тусклой, запотевшей глубины, на него смотрело бородатое коричневое лицо учителя Питера.

Ночью, во сне, он мчался по горячим пескам пустыни Намиб, пробирался в солончаках Калахари, задыхался от горчичной пыли, врывавшейся в кабину джипа. Он оглядывался, следует ли за ним по лесной дороге грузовичок с двуствольной зениткой, защищая от воздушных ударов. На месте ли автомат, упавший на железное днище. И здесь ли кубинец Аурелио, в чьей фляге сохранилась теплая, с металлическим вкусом вода. Но Аурелио не было, а вместо него сидел учитель Питер в голубой косоворотке. Сквозь резную листву акаций, из-за слоновьих стволов баобабов следили глаза наблюдателей.

Наутро он чувствовал себя пустым и измученным, будто и впрямь маленький кривоногий колдун изъял его душу. Наколол, словно бабочку, на липовую расправилку. Вонзил стальные булавки. Дышит маленьким красным ртом, и душа изнемогает на липовом распятье.

Белосельцев вышел на Тверской бульвар с пожухлыми деревьями, под которыми двигался неспешный московский люд, резвились дети, пожилые дамы выгуливали собак, бежали трусцой долгожители, маячил в далеком прогале, в сиреневом бензиновом воздухе памятник Тимирязеву, до которого нужно были идти мимо ампирных особняков, старых корявых дубов, маленьких, рассеянных по всему бульвару скульптур и скамеек. Среди прохожих, сменявших друг друга, проносивших мимо Белосельцева свои шляпы, портфели и сумочки, запахи духов и сигарет, обрывки разговоров и смеха, опять возник учитель Питер. Он маячил вдалеке, в голубой косоворотке, заложив за поясок широкие ладони. С черной, падающей на грудь бородой он был похож на африканского Льва Толстого.

Его появление не пугало Белосельцева, лишь порождало мучительное недоумение. Казалось, африканец существует в действительности. Его образ перенесся на Тверской бульвар из другой половины Вселенной через систему лучей, преломляющих призм, перевертывающих увеличительных стекол. Существует не в его, Белосельцева, памяти, не в африканской саванне, а в каком-то неземном, нематериальном пространстве, откуда методами голографии выхвачен и принесен его облик.

В этом пространстве находится много других людей, знакомых Белосельцеву по его походам и странствиям, погибших при его попустительстве.

Там стояли в белых балахонах погонщики верблюдов, худые, с гончарными красными лицами, с величественным ожиданием смерти, перед тем как автоматчики пустили по ним разящую очередь и они упали, все в одну сторону, слились со своими длинными, на пыльной дороге, тенями. Там была итальянка, прелестная женщина, погибшая на вьетнамском фугасе по пути в Баттамбанг; он стоял на солнцепеке, рассматривая воронку от взрыва, вспоминая, как день назад она воздевала над собой ковшик с льющейся водой, обнажала подмышки, ее грудь волновалась, и у розовой округлости бедер влажно чернел лобок. Там был французский разведчик Виньяр, с кем сидели в кабульском баре, пили виски, делились друг с другом сплетнями, смотрели на розовые мерзлые виноградники, припорошенные снегом, а потом Виньяр лежал мертвый в камере Пули-Чархи, и его ноги в мятых носках беспомощно и окостенело торчали. Там был чернокожий солдат Роберту, которому он подарил авторучку, тот побежал догонять отстающую колонну, а после атаки остался лежать на жухлой траве с полными слез глазами, и зеленая муха ползла по его неживому лицу. Там была медсестра из госпиталя, разбившего палатки у зеленого вулкана Сан-Кристобаль, – она бесшумно входила к нему в палату, и он обнимал в темноте гибкое прохладное тело, чувствуя, как набухают ее соски и распущенные волосы начинают медленно, стеклянно скользить к нему на лицо, а потом на желтой воде Рио-Коко он греб что есть силы, направляя каноэ к берегу, где еще раздавалась стрельба, зная, что случилось несчастье, что она не вышла из боя и он потерял ее навсегда.

Все они стояли в пантеоне под светящимся куполом, взирали на него, и странный прибор, сконструированный из оптических стекол, световых лучей и таинственных сущностей, сочетающих видимый и невидимый миры, доносил ему их строгие образы.

Вечером он включил телевизор. На экране была ведущая новостей, маленькая Юдифь, каждый раз выносившая на блюде окровавленную голову зарезанной Родины. Аварии, катастрофы, заказные убийства, волнения в тюрьмах, эпидемии детского энцефалита, и под занавес – сообщение о празднике в Еврейском культурном центре с участием особо одаренных еврейских детей.

Белосельцев собирался выключить телевизор, превращавший его уютный дом в застенок, чтобы остаток вечера провести за ленивым перелистыванием дневников и архивов, над которыми стояла золотистая пыль его промчавшейся жизни. Маленькая библейская женщина вдруг появилась на экране, взволнованная, с горящими глазами, с загнутыми уголками чувственных губ. Это выражение возникало на ее лице в случае экстренной и, как правило, трагической новости. В эти моменты она теряла миловидность Дюймовочки и становилась похожа на зоркую, с заостренным носом ворону, углядевшую в чистом поле мертвое тело.

– Как сообщает корреспондент ИТАР-ТАСС из Грозного, сегодня в аэропорту имени шейха Мансура по прибытии самолета, следовавшего рейсом Москва—Грозный, прямо из салона авиалайнера неизвестными людьми в масках был похищен спецпредставитель Премьер-министра России генерал Шептун, прибывший в Грозный со специальной правительственной миссией. Охране аэропорта не удалось задержать похитителей, которые вместе с захваченным генералом на двух машинах скрылись в неизвестном направлении. По факту похищения правоохранительными органами Республики Ичкерия начато следствие...

Все время, пока дикторша зачитывала срочную информацию, долбя ее, как ворона долбит сочную вкусную кость, на экране присутствовала фотография генерала Шептуна, с холеным красивым лицом, пышными усами и смеющимися, слегка навыкате, глазами.

Фотография исчезла, и страстный, неутоленный голос дикторши продолжал:

– Нашему корреспонденту удалось задать вопрос Премьер-министру на церемонии освящения часовни, воздвигнутой Министерством внутренних дел в память погибших в ходе чеченской войны...

Камера показала знакомое одутловатое лицо Премьера, огорченное, с проступившей нервной экземой.

– Эта возмутительная провокация не останется без ответа... Я бы подчеркнул – без решительного ответа... Мы используем все наше влияние на президента Масхадова, весь опыт нашей агентурной работы, чтобы вызволить нашего боевого товарища из рук похитителей... Думаю, это вопрос трех-четырех дней, не больше... Для меня это дело офицерской чести, дело всей моей политической и военной карьеры...

Лицо Премьера исчезло, новости завершились. Пошла обильная реклама жвачек, туалетной воды, женских прокладок, шоколадных палочек, зубной пасты, педерастического певца Леонтьева, подагрической Аллы Пугачевой, престарелой Гурченко, жеманной, словно девочка из кордебалета, и какого-то нового средства для устранения потницы.

Белосельцев сидел перед погасшим экраном, стремясь разгадать смысл операции, в которую был вовлечен. Он выстраивал линию событий, от лосиной охоты, где узнал о намерении устранить Премьера, – к Георгиевскому залу Кремля, где Премьер, прочитав его референтную справку, безудержно хвалил ваххабитов. От фуршета, на котором Премьер легкомысленно объявил о поездке Шептуна в Грозный, – до телефонного звонка Астроса неведомому чеченцу Арби, в котором сообщалось о самолетном рейсе Шептуна. Линия, которую он провел, проходила через миловидное, с хищными губками лицо теледикторши, поведавшей о похищении генерала, вонзалась в одутловатую, как картофельный клубень, щеку Премьера, на которой от огорчения выступила нервная сыпь, выходила из другой щеки, как натянутая дратва, устремлялась в пустоту еще не случившихся событий, которые он старался предвидеть, используя не логику, а прозорливость. Свой редкий дар, угасший с годами за ненадобностью, словно замутненный прожектор.