Текст книги "Среди пуль"

Автор книги: Александр Проханов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 56 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

– В статье: «Козырев – враг России номер два», – продолжал Дрездник, вытягивая по-жирафьи губы, словно хотел сорвать с дерева вкусный лист, – упомянутая газета разглашает содержание секретной переписки Министерства иностранных дел РФ с посольством России в Канаде, придавая гласности договоренность РФ и Канады о полете самолетов НАТО с канадскими экипажами в некоторые регионы России. Это разглашение является нарушением закона и карается по Уголовному кодексу. В той же статье на Козырева возводится вина, как сказано в статье, за «порабощение русских в Эстонии, отданных под власть баронов». Это утверждение является вмешательством во внутренние дела соседней суверенной страны и служит разжиганию межнациональной вражды, что влечет за собой вполне определенные юридические выводы. К тому же если Козырев – враг номер два, то кто – враг России номер один? Может быть, президент?

Белосельцев ненавидел Дрездника и его единоверца Козырева, похожего на лупоглазого эмбриона, родившегося из капельки мутной спермы, набирающего соки и плоть за счет умертвляемой жизни. Сколько несчастных, оторванных от России людей горюют без Родины, подпав под пяту свирепых азиатских князьков, прибалтийских чванливых баронов.

– А первый враг – это Ельцин! – убежденно произнесла сидящая рядом женщина. – Он главный предатель и враг. А Козырев по порядку второй!

Адвокат Дрездник обвинял газету в нарушении «Закона о печати», в злостной дезинформации.

Белосельцев ненавидел и страдал вместе с залом, на который судья надел намордник в виде милиционеров, стоящих за дверью. В тишине, среди молчащих людей, вдруг начинался шелест и шум. Это народ разворачивал свои бумажные транспаранты, размахивал полотнищами, поднимал выше иконы и портреты вождей. Милиционеры с малиновыми щекастыми лицами настороженно заглядывали в зал, ожидая команды.

– И последнее, ваша честь! – Дрездник поклонился маленькому судье, чье лицо вдруг стало похоже на мордочку хищного зверька. – В статье «Преступник Ельцин должен уйти» газета приводит расплывчатые сведения о какой-то вилле, о каком-то тайном совещании сторонников президента, печатает какой-то черновик президентской речи, заготовленной якобы на случай разгона парламента и государственного переворота. И все это с невнятными ссылками на анонимные «источники», с обещанием в дальнейшем их назвать и раскрыть. Что это, как не политическая инсинуация, направленная на возбуждение общественного недовольства, паники, антигосударственных настроений, которые напрямую ведут к беспорядкам и дестабилизации! Исходя из перечисленного, – Дрездник воздел глаза к потолку, словно призывал в свидетели и помощники своего невидимого бога, – Министерство печати и информации, неоднократно предупреждавшее газету, настаивает на прекращении ее деятельности через суд!

Он сел утомленный, выполнив свой долг, довольный собой. Уверенный, что и им довольны, если не здесь, в этом обшарпанном зале, переполненном простонародьем, с беспомощными и нелепыми лозунгами, бумажными иконками и открытками, то в других кабинетах, обитых ореховым деревом, в золоченых гостиных с ампирными часами на мраморном камине.

А у Белосельцева смятение и паника. Сказанное было о нем. Неведомый анонимный «источник» намекал на тайну, в которую он был посвящен. Сообщал о вилле, на которой он побывал. О разгроме парламента, к которому он был причастен. Был свидетелем репетиции штурма. Был послан к Хасбулатову и Руцкому рассказать о близкой беде. Значит, не напрасно он явился к Клокотову. Сейчас на суде он встанет и сделает заявление. Подтвердит сообщение «источника», расскажет о вилле в Царицыне. Об израильском снайпере Марке. О бэтээрах, стреляющих по макету. Сейчас он встанет и скажет.

Он был готов подняться. Уже напрягались его мышцы, как вдруг он почувствовал неслышный толчок в самое сердце. Чья-то воля, чей-то беззвучный приказ, чей-то запрещающий взгляд не дал ему встать. Чей-то бессловесный оклик оставил его сидеть. Он осматривал зал, пытаясь понять, откуда раздался оклик, откуда пронзил его взгляд. Но не видел. Кругом были измученные, исстрадавшиеся лица, плакатики, транспаранты, и какая-то женщина в черном, похожая на вдову, тянула в сухих руках маленький образок Богородицы.

Следом выступил профессор Киреевский, взвинченный, утонченный, с острыми локтями и гибкой талией. Он напоминал фехтовальщика, орудующего тонким гибким клинком. Он нанес удар адвокату Дрезднику, заметив, что последний отстаивает интересы богатых и власть имущих. Земные законы должны отражать законы Божьи, которые встают на защиту униженных и оскорбленных. Именно в таком положении оказался сегодня русский народ. Газета, интересы которой он имеет честь защищать, является голосом этого оскорбленного, униженного народа и, стало быть, голосом Божьим.

На эти слова зал восторженно загудел, вызвал неудовольствие черноглазого судьи, который еще больше стал походить на затравленного зверька, показывающего колкие блестящие зубки.

Киреевский, продолжая, заявил, что власть с помощью своего министерства, усилиями подчиненных ей газет ведет информационную войну с народом, подавляя волю к сопротивлению, дезинформируя, насаждая ложные идеалы и ценности, убивая в народе родники творчества. Затеянный министерством процесс есть звено в этой информационной войне, ставящей целью подавить и уничтожить один из немногих органов национального самосознания.

На эти слова адвокат Дрездник передернул плечами, словно ему стало холодно. Всем своим видом он обнаруживал свое недоумение, презрение, превосходство, а также великое терпение, побуждавшее его спокойно выслушивать все эти умопомрачительные заявления.

– Бес на сковородке! – тихо и определенно сказала соседка Белосельцева, каждый раз убеждая его и сама убеждаясь в неземной, потусторонней природе адвоката.

– К числу средств подавления, – продолжал Киреевский, – относятся не только юридический террор, непрерывные судебные иски, штрафы, изматывающие газету, – все то, о чем предупреждают небезызвестные «Записки сионских мудрецов», но и прямые угрозы в письмах, телефонных звонках, в статьях враждебных газет. В ответ на правдивые разоблачения власть угрожает расправой. В частности, сегодня, в день судебного заседания, у окон редакции дежурит машина «наружного наблюдения», по всей вероятности прослушивающая разговоры в кабинете редактора. А утром раздался телефонный звонок, предупреждающий о физической расправе. Это и есть формы дестабилизации общественной жизни, о которых так взволнованно говорил уважаемый коллега Дрездник!

Киреевский отвесил легкий поклон в сторону адвоката, и в этом вежливом поклоне было столько отвращения и сарказма, что зал это почувствовал и тихо, чтобы не разгневать судью, заулюлюкал.

Киреевский закончил выступление, обращаясь к судье и заседателям, призывая их отказаться от участия в затеянном властью гонении, исходить не из интересов властного ведомства, а из буквы и духа закона и интересов народа, который только в честном суде может найти для себя защиту.

Заседательницы не мигая смотрели одинаковыми коровьими глазами, а судья затравленно и сердито царапал пальцами по столу. Было видно, что он зверек и этот зверек попал в золотой капканчик, будто нога зверька под столом защемилась ловушкой и от этой ловушки тянется золотая цепочка.

Белосельцев слушал, переживал и одновременно выискивал в зале скрытого наблюдателя, чей взгляд подавал ему сигналы молчать.

Поднялся Клокотов: плечо вперед, кулаки сжаты, взгляд исподлобья. Стойка боксера, готового бить, сокрушать, получать и сносить удары, падать спиной на канаты с окровавленным, разбитым лицом. И снова, не силой, не энергией мышц, а последней волей и страстью отрывать от канатов расплющенное, разбитое тело, кидаться навстречу врагу.

– Процесс, который нам навязали, мы превращаем в политический процесс и утверждаем: здесь хотят покарать не газету, не оппозицию, а народ, доведенный до отчаяния, лишенный Родины и стремящийся воспользоваться своим последним правом, правом на восстание! Мы отвечаем на вызов властей, затеявших суд над газетой, и в ответ судим саму эту власть и ее представителей, чьи имена в российской истории покрыты несмываемым вечным позором!

Зал единым вздохом и стоном откликнулся на слова своего любимца. Среди икон и плакатов возник портрет Клокотова, поднялись сжатые кулаки и кто-то сипло, простуженно произнес:

– Живодеры!

Судья завозил под столом пойманной лапкой, и было слышно, как зазвенела золотая цепочка капкана. Заседательницы заморгали враз своими диснеевскими коровьими глазами. Адвокат Дрездник обиженно выставил свою влажную розовую губу, словно говоря: «Ну вот видите, я же предупреждал! Экстремисты, коммуно-фашисты!» Зорче заблестели глазки телекамер. Несколько вспышек одновременно озарили обшарпанный, заплеванный зал.

– Я обвиняю Горбачева и Ельцина, нарушивших все законы и заповеди, все нормы, выстраданные человечеством и заложенные в культуре и праве! Обвиняю их в преступлениях против рода людского! – продолжал Клокотов. – Их настигнет кара еще при жизни, и мы приведем на суд свидетелей их преступлений, укажем на жертвы их злодеяний!

Он объяснял, в чем пафос статьи «Ты готов постоять за Россию?», призывающей всех русских, отроков и тех, кто ложится на смертный одр, исполненных здоровья и сил, и тех, в ком теплится жизнь, призывающей совершить предельный поступок и подвиг и спасти ненаглядную Родину, попавшую в плен к палачам. Он умолк, задохнулся от любви, от непосильной муки.

По лицу старика в поношенной железнодорожной форме, по его пыльным морщинам и складкам побежали слезы.

Белосельцев понимал старика. Угрюмым страдающим чувством, требующим немедленного возмездия, здесь, в обшарпанном зальце с прикормленным пугливым судьей, с размалеванными целлулоидными заседательницами, он возводил палаты другого суда – праведного трибунала народа. Огромный, как римский Колизей, с бесчисленными рядами. В центре на подиуме сидят неподкупные судьи с лицами крестьян и рабочих. Стража с синим пламенем штыков вводит подсудимых. Горбачев с глазированным черепом, с лиловым трупным пятном, вертлявый, быстроглазый, в суетливых движениях, с непрерывным шевелением говорящих, обманывающих губ. Ельцин, тяжелый, тупой, как набрякшая сырая колода, неповоротливый, словно в гипсе, с отечным, будто искусанным пчелами лицом, с заплывшими глазками, в которых непроходящая ненависть, недоверие, кабанья настороженность и злоба. Оба, виновники неисчислимых страданий, стоят под синей сталью штыков. На суд непрерывной чередой явились мученики их жестоких правлений. Убиенные и истерзанные. Преданные и оболганные. Движутся мимо них, и каждый кидает в них горсть горячего пепла.

Армянские женщины из Сумгаита, с обрезанными грудями, с кровавыми дырами ртов, подбирают на ходу свои полусорванные одежды, ступают босыми ногами, в которых торчат осколки битых бутылок. Азербайджанские старики и старухи из Ходжалы с пулевыми отверстиями в головах, и один старик обрубками рук прижимает к груди исколотого ножами младенца.

Мимо скамьи подсудимых по пыльным бескрайним дорогам шли погорельцы и беженцы, вдовы и сирые дети. Неся на плечах убитых, прошли турки-месхетинцы, уронив на дорогу кровавую кучу тряпья. Женщина с синяками на теле, с сухими, как пустые чулки, грудями, подобрала этот ком и кинула в лицо Горбачева.

Вдали пылали Бендеры, молдавские пушки били в дома Дубоссар. Казаки-пластуны под Кошицей кидали гранаты в танк. Голые синеватые трупы плыли по водам Днестра, поднимали разбухшие руки, указывали в сторону Ельцина.

Белосельцев судил этих двух беспощадным судом. Кругом дымились границы, проваливались города, бросались во рвы убитые, и в облаке горького дыма, само как дым, мелькнуло лицо Хоннекера, серое, без единой кровинки.

Белосельцев судил клевретов режима, предателей и палачей. Их сажали на скамью, длинную, желтую, словно выточенную из костей. Среди ненавистных испуганных лиц, утративших былую надменность, был Козырев, сутулый, с непомерно большой головой, похожий на малька, с телескопическими, наполненными слизью глазами. Был Гайдар, тугой и распертый, наполненный газами, в капельках нечистого жира. Казалось, ткни его пальцем, и он лопнет, как болотный пузырь, выпустив струйку сероводорода. Был Чубайс, как подосиновик, с красной шляпкой, изъеденной улитками и мокрицами, пылкий, экземный, задыхающийся, будто с тайным грехом рукоблудия. Был Шумейко, похожий на зубатого мустанга, чья кожа в непрерывной пробегающей дрожи, в предчувствии удара хлыста.

Они усаживались на желтую костяную скамью, и штыки конвоя пламенели над их головами. По щеке Гайдара полз слизнячок, а Шумейко ковырял в лошадиных зубах длинным загнутым ногтем.

Вставали видения: огромные пустые заводы, остановленные и разграбленные, с поломанными конвейерами и станками. Космодромы с разрушенными ракетными стартами, с телами ржавых ракет, напоминавших туши убитых китов. Омертвелые города со стаями бездомных собак, с проспектами, заросшими лебедой и бурьяном. Разорванные нефтепроводы, из которых вяло и липко сочилась нефть, стекая в озера и реки. Кладбища транспортеров и танков, брошенных разбежавшейся армией. Полузатопленные корабли и подлодки, загаженные птичьим пометом. Антенны космической связи, оглохшие и ослепшие, направившие свои бельма в пустые небеса, и над ними, словно выклевывая остатки глаз, кружило воронье.

Виденья, как грозовые тучи, плыли над скамьей, и те, кто на ней сидел, вжимали головы, боялись смотреть, прятались один за другого.

Белосельцев слушал Клокотова, его обвинения. Представлял неизбежную казнь преступников. Их выводили по одному на утес, под которым кипело море свинца, хлюпало пузырями, выбрасывало тяжкие брызги. На этом кипящем море, как на молоке, дергалась серая пенка, в разрывах блестел ослепительно белый свинец. Приговоренные стояли на утесе, над кипящим свинцом, а сверху, из бездонной лазури, мчался ангел, сложив за спиной острые соколиные крылья. Бил в затылок казнимому обратным концом копья, и тот с тоскливым воплем летел к свинцу, касался поверхности, превращался в малую вспышку. Упал, мелькнул зеленоватой ядовитой искрой Горбачев. Канул Ельцин, сгорел, как крошка стеарина. Ангел ударил в затылок Гайдара, и тот кувырком, издавая нечеловеческий крик, сгорел на лету, лопнув, как хлопушка. Они сами бежали к краю утеса, гонимые смертной тоской. Падали в бездну, пропадали бесследно. Белосельцев, вглядываясь в витавшего ангела, слыша посвист отточенных крыльев, узнал в нем офицера спецназа, погибшего в Карабахе, подорвавшегося на мине-ловушке.

– Теперь что касается последнего пункта, – заканчивал свою речь Клокотов, бледный, утомленный, блестя глазами. – Да, мы писали про некую конспиративную виллу, где собираются заговорщики, разрабатывают план государственного переворота! Да, мы публиковали черновик документов, которые будут обнародованы Ельциным в день переворота! Сегодня мы еще не можем сказать, где эта вилла, кто разрабатывает документы. Но мы ведем журналистское расследование и в ближайшем номере газеты расскажем об этом подробнее!

Белосельцев прогнал наваждение, картины Страшного суда и праведной казни. Снова был обшарпанный зал, изможденный, желающий правды люд, пристрастный судья, лукавый наймит-адвокат, и Клокотов, изведенный в неравной, не имеющей скончания борьбе, говорил о секретной вилле.

Белосельцев знал эту виллу. Знал ее расположение среди дубрав и прудов Царицына. Он затем и пришел в газету, чтобы поведать о страшной тайне, рассказать о преступном заговоре. Здесь, в суде, он должен дать показания.

Он снова стал подниматься, отодвинув рукой бумажный плакатик с серпом и молотом. Потянулся к Клокотову, но судья, словно угадал его мысль, хлопнул ладонью о стол.

– Суд объявляет перерыв на три дня! – Назвав дату следующего заседания, он ушел в сопровождении двух немолодых разукрашенных фрейлин.

Народ поднимался, шумел. Наскакивал на адвоката, осыпал его насмешками, бранью. Пожимал руки Клокотову и профессору Киреевскому.

Они возвращались втроем в редакцию. Белосельцев порывался рассказать другу о своей тайне.

– Не сию минуту! – останавливал его Клокотов. – Вот вернемся, врежем по рюмке, передохнем, и тогда!

Они вернулись в редакцию. В приемной все так же восседала красивая секретарша и ее кавалер, который за это время, должно быть, успел повстречаться с ней в сумерках белой беседки, положить к ее ногам ворох белой сирени, погулять по липовым темным аллеям, выйти на берег туманного пруда, усадить в ветхую лодку, хлюпая веслами, поплыть на середину пруда, где лунное отражение, мелькание на воде бесшумных ночных тварей, и там, на пруду, слыша, как журчит из щелей лодки вода, поцеловать ее в губы. Все это он наверняка напел, наговорил ей, коротая часы, сладко мороча ей голову.

– Принеси нам закуску. Проголодались как волки! – приказал секретарше Клокотов, проходя в кабинет, пропуская Киреевского и Белосельцева.

– Что станем делать с иконой? – спросила секретарша, указывая на сверток. – Помогла она вам или нет?

– Помогла, – ответил Белосельцев. – Разверни и неси ко мне. Возблагодарим Господа за помощь!

Они уселись в кабинете за стол. Клокотов достал из шкафа бутылку коньяка, рюмки. Налил, поглядывая на дверь, поджидая секретаршу с закуской.

– Хотел тебе сообщить… – начал Белосельцев, пользуясь минутой покоя.

За дверью в приемной грохнуло, словно саданули кувалдой, со стены упала картина.

Клокотов кинулся к двери, распахнул. Горячее зловоние взрыва наполнило кабинет. Сквозь рыжий косматый дым Белосельцев увидел треснувший в щепках стол, отброшенных в разные стороны секретаршу и молодого журналиста. У нее свернута, перекручена шея, в синих набрякших жилах, оторванная, с красной костью рука. У него вместо лица красная жижа, словно плеснули в лицо горячий, с помидорами борщ.

– Икона!.. – выдохнул Клокотов. – Хотели меня!..

И уже раздавался по всем коридорам истошный женский визг, и толпились в приемной потрясенные сотрудники.

Глава двадцатая

Ночь была бессонной. Одни и те же видения повторялись во тьме. Разорванное, с гроздьями висящих зубов, с красными, как помидоры, волдырями лицо журналиста. Синяя, перекрученная взрывом шея секретарши, обрубок руки с блестящим осколком кости. И какая-то беседка с колоннами, лодка на черном пруду. И снова страшное, с выбитыми глазами лицо, кровавые лоскутья одежды.

Он старался проследить и прощупать тот проводок, по которому пробежала команда «на взрыв». Его приход в редакцию Клокотова, намерение сделать заявление в прессе. Почтовая посылка на столе секретарши, икона, принесенная старцем. Машина подслушивания, тонкий хлыстик антенны, размытые лица за стеклами. Здание суда, плакаты и флаги, губастое лицо адвоката. Упоминание о вилле, где готовился заговор, писались документы и планы, – той самой вилле с видом на пруды и розовые развалины Царицына. Их возвращение в редакцию: возбужденные, голодные, они шли в кабинет, и Белосельцев заметил лежащую на столе посылку, пухлые пальчики, похлопывающие по обертке. Взрыв, и желтый горячий дым, и обрубок руки, и красные волдыри на лице журналиста.

«Для меня! – мелькнула мысль. – Меня предупредили! – возникла и не уходила догадка. – Их убили, чтобы я молчал!.. Взорвали, чтобы я прикусил язык!.. За мной следят, читают мои мысли и, когда я решил говорить, послали радиоимпульс из машины подслушивания!..»

Догадка превратилась в уверенность. Его проучили. Его не хотели взрывать, но преподали урок, взорвали в назидание другим. Его вели в узком тонком луче к неведомой цели, и, если он отклонялся, ему посылали сигнал. Взрыв, растерзавший двоих, был сигналом ему. Обладая ужасной тайной, он должен был доставить ее строго по адресу. Если он путал адрес, или задерживался на маршруте, или уклонялся от выполнения задания, ему посылали сигнал. Икона превращалась в бомбу. Ангел с золотыми кудрями превращался в направленный взрыв.

Он лежал в темноте, слыша, как в открытом окне шелестят редкие ночные машины, раздается и гаснет нетрезвая песня загулявших прохожих. Ему казалось, сквозь прозрачную штору, в темный прогал окна смотрит недремлющий глаз, наблюдает за ним дни и ночи.

Он чувствовал свою беззащитность. Был одинок и беспомощен, не в силах себя защитить. Катя, самый близкий ему человек, сама нуждалась в защите, он навлекал на нее беду. Его родные, мама и бабушка, многочисленные деды и дядья, были мертвы, от них сохранились лишь снимки в фамильном альбоме, ветхие платья в шкафу, слезные воспоминания в минуты ночных пробуждений. Его боевые товарищи мыкали горе на бессмысленных изнурительных войнах или зашибали копейку, стали торгашами и мытарями. Родина, которой он служил, за которую был готов умереть, Родина была разбита, ограблена, захвачена мародерами. Повсюду раздавался унылый стон и стенание. Одинокий, без друзей и близких, он был один на один со смертельным могучим врагом, желавшим его погубить.

Его дух страдал и страшился. Летал над землей, искал себе прибежища. Залетел в маленькую квартирку Кати, где она спала, белея лицом в ночном золотистом воздухе. Пролетел над городским кладбищем, где в тени деревьев под могильными камнями лежала его родня. Метнулся к границе, где в дощатой казарме спал его друг, с кем сражались под Баграмом и Черикаром, ходили на Саланг и Панджшер, – похудевший, седой, друг тихо стонал во сне. Он нигде не находил себе места, нигде не обретал защиты. Повсюду в его метаниях следили за ним невидимые глаза, преследовала неуклонная жестокая воля.

Спасаясь от этого всевидящего и неотступного ока, его душа, гонимая страхом, в последнем страдании и немощи, метнулась ввысь, словно ласточка, по вертикали, отрываясь от бренной земли, по тонкой, уходящей в небо струне. Выше и выше, навстречу пустоте, возносясь в нее, превращаясь в точку, окруженную синевой, выкликая в этой синеве кого-то, кто мог бы его заметить. И так силен был его взлет, так отчаянно, как птица перед смертью, возопила его душа, что из пустоты, синевы послышался слабый отклик. Он, Белосельцев, был замечен, его вопль и мольба услышаны. Кто-то бестелесный, занимавший все небо и синеву, бывший этим небом и этой синевой, слабо дрогнул. Обратил к нему свое огромное, не имевшее очертаний лицо, заметил его, молящегося.

Белосельцев почувствовал, как его вдруг объяли теплые чудные силы. Охватили мягкие защищающие объятия. В своем полете, в своем страдании и горе, он влетел в чье-то чудное чистое дыхание, и оно окружило его. Возникло восхитительное ощущение покоя, безопасности, принадлежности к кому-то, кто не ведает страха, неподвластен злу, одаряет его могуществом и покоем. Лицо, на него обращенное, было подобно материнскому лицу, но принадлежало мужчине, могучему и прекрасному великану, до которого он долетел. Этот великан прижал его к своей дышащей груди, мгновение они были вместе, мгновение длилось счастье. Белосельцев мимолетно подумал, что счастье достижимо, стоит только устремиться ввысь и позвать великана. Едва он об этом подумал, как что-то, соединяющее его с великаном, распалось и он, теряя высоту, выпал из огромных объятий. Мягко планируя, опустился к земле. Он лежал в своей кровати, не понимая, где он только что побывал, сквозь какие небеса пролетел, с кем повстречался. Ему было горько от случившегося распадения, но не было недавнего страха, недавнего чувства одиночества и покинутости. Он знал, где-то в высоте его заметили. И если сделать усилие, превратиться в ласточку, то можно долететь до любящего, всесильного великана.

Он пытался продумать свои предстоящие действия. Путь в газету Клокотова был ему заказан. Путь в другие редакции заминирован, как та горная тропа, протертая овечьими копытами, через которую тянулась тончайшая струнка «растяжки», и в нагретых камнях таилась взведенная ручная граната. Руцкой, к которому его посылали, и Хасбулатов, куривший свою смоляную трубку, не откликнулись на его сообщение. Оставались все те же осторожные и разрозненные, себялюбивые и наивные лидеры оппозиции, с кем он вступил в отношения. На утро в одном из залов намечался конгресс «Фронта национального спасения», на который соберутся лидеры и вожди оппозиции. Там, на конгрессе, он расскажет Генсеку о вилле в Царицыне, о тренировках в секретной зоне, о близком перевороте и заговоре.

Подаренный Константиновым пригласительный билет открывал ему доступ на конгресс. Перед входом клубилась толпа, раздавались мегафонные возгласы, колыхались флаги – красный с серпом и молотом, имперский с двуглавым орлом, андреевский с голубыми перекрестьями. Повсюду продавались патриотические газеты, брошюры. Коммунисты с красными бантами, «черная сотня», перетянутая портупеями, «православное братство» с крестиком и образом Богородицы. Все они уживались вместе, гомонили, спорили, агитировали, улавливали в свои сети толпящийся люд.

В просторном холле было шумно. В зал не входили, и он пустынно светился рядами кресел. Над сценой свисали все те же три флага, висело огромное полотнище с надписью: «Фронт национального спасения».

Белосельцев остановился в стороне, оглядывая толпу, высматривая в ней знакомые лица. Как и на всех патриотических собраниях, здесь были непременные казаки с лампасами, золотыми эполетами и крестами. Похаживали, потупясь, степенные батюшки, время от времени отпуская благословения. Среди них выделялся муфтий в рыхлой белой чалме, однако не было раввина и буддийского бонзы. То и дело попадались молодые люди в камуфляже с нашивками за ранения. Волонтеры Абхазии и Приднестровья высокомерно посматривали на необстрелянный люд, умеющий лишь судачить о судьбах России. Среди присутствующих было много провинциалов, скромно одетых, робевших при виде столичных политических знаменитостей.

Белосельцев слышал обрывки речей и суждений, поражался разношерстности патриотической публики. Она напоминала остатки прежних полнокровных культур и религий, союзов и партий, разрушенных огромным толчком, как упавший Вавилонский столп, рассыпанный на множество разрозненных, не умеющих объединиться осколков.

Появился Бабурин. Его появление вызвало волнение среди дам, движение глаз в его сторону. Он шел, улыбаясь, ни на кого не глядя, допуская и прощая всеобщее восхищение, милостиво разрешая дамам вздыхать и следовать за собой. Его молодое лицо было гладким и чистым, с черными усиками и бородкой, делавшими его похожим на мушкетера. В черных пышных волосах красиво белела седая прядь. На летнем пиджаке красовался депутатский значок. От него веяло молодостью, успехом, избалованностью. Он знал, что хорош собой, не запрещал поклонницам любоваться собой.

– Наш будущий президент! – громко, чтобы быть услышанной, произнесла немолодая женщина, стоящая рядом с Белосельцевым. – Когда выступает Бабурин, хочется дальше жить!

Бабурин прошествовал, окруженный пестрой свитой сторонников и журналистов.

Следом прошел, почти пробежал Константинов, большой, рыхлый, с рыжеватой бородой и желтым лысым лбом. Он нервно водил по сторонам выпуклыми глазами, словно искал недоброжелателей, хотел понять, как он, лидер «Фронта», выглядит среди этой неуправляемой толпы. Его движения были нарочито резкими и решительными. Он что-то приказывал поспевавшему за ним охраннику в черной форме, указывал длинным пальцем на входы в зал.

– А ведь Константинов из демократов! – промолвил стоящий рядом с Белосельцевым маленький человек в косоворотке и яловых сапогах, похожий на ямщика. – Он и «р» не больно хорошо выговаривает, как Ульянов-Ленин. Это еще нужно посмотреть, какой он такой патриот!

Константинов бурно, нервно прошел, и его сменил депутат Астафьев, мягкий, милый, с седой бородкой, сощуренными лучистыми глазами, похожий на чеховского доктора. С ним рядом ступала миловидная, чуть печальная дама, тоже из чеховского рассказа или пьесы. Белосельцев поймал себя на том, что вся публика на этом политическом форуме, как и на прежних, где он уже побывал, напоминала кого-то из прошлых времен, описанных романистами, изображенных живописцами. Эти нынешние тщательно стригли бородки, подбирали пенсне, пришивали на брюки лампасы, чтобы как можно точнее походить на своих прототипов.

– Астафьев – мужик ничего! – заметил другой человечек, с утиным носом и маленьким горбиком под пиджаком. – Кадет называется. Только партия его – он да две блохи! Отпрыгнули, и он одинешенек!

Белосельцев чувствовал веяния, витавшие среди участников конгресса. Обожание, надежда, недоверие, мнительность, раздражительное отношение к вождям, глухое, им самим непонятное недовольство и напряженное ожидание какого-то общего решительного действия, отважного и жертвенного, для которого они съехались из далеких городов и селений.

Появился Красный Генерал, в форме, в настоящих, а не липовых лампасах, с золотыми погонами. Шел, не глядя по сторонам, сердито шевеля усами. Следом шагал его неизменный телохранитель Морпех, настороженный, зоркий. Он поглядывал по сторонам, готовый заслонить командира, дать отпор неприятелю.

– Наш, самарский! Крутой мужик! А все одно силенок не хватило танки на Москву повести. Вот и мучимся, бедные, слезы с лица отираем! – укоризненно, глядя вслед генералу, произнес длинноволосый человек, по виду звонарь или художник. И то же чувство – смесь глубокой симпатии и укоризны – испытал к генералу Белосельцев. Не шагнул навстречу суровому воину, не решился ему поведать свою страшную тайну.

Появился Трибун, маленький, бодрый. Он поигрывал плечами и бедрами, был окружен сподвижницами, каждая из которых держала красный пролетарский флажок. Трибун радостно озирался, купался в обожании, махал рукой – любитель уличных сходок, завсегдатай митингов, неукротимый защитник бедных.

– Его бьют, а он встает! Его заковывают, а он вырывается! Не жалеет себя за народ!.. Вот бы кому президентом! – провожал его одобрительным взглядом мужчина с красным бантом в петлице и круглой эмалированной бляхой с надписью «Трудовая Россия».

Вдалеке просторного фойе, переваливаясь по-медвежьи, сгибая руки в локтях, появился Генсек. Он словно держал стойку, сохранял устойчивость среди качаний и колебаний палубы. Его окружал люд. Он останавливался, слушал, наклонив лобастую голову, отвечал, выпячивая губы. Ему не давали уйти, щелкали вспышками, наводили окуляры. Тележурналисты уже подсовывали ему микрофон, водили телекамерой. Генсек подробно и охотно отвечал, позировал, высказывал журналистам свои взгляды.

Белосельцев издали наблюдал за Генсеком. Ожидал, когда его оставят в покое. Тогда Белосельцев подойдет к нему, напомнит о себе, поведает страшную тайну. Но не он один наблюдал за Генсеком. Рядом двое, видимо из одной и той же русской провинции, с одинаковыми брошюрками в руках, посматривали на Генсека. Обменивались негромко суждениями. Один был жилистый, в каком-то специально сшитом армяке, по виду лабазник или торговец селедкой. Другой хрупкий, с серебристо-пепельным лицом, какое бывает у металлургов, весь век проживших среди металлической пыльцы и фольги.