Текст книги "Живи"

Автор книги: Александр Зиновьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Наш район

Я живу в новом жилом районе, который расположен в десяти километрах от комбината. Чем, спрашивается, думало областное руководство, приняв решение построить жилой район для рабочих и служащих в десяти километрах от места их работы?

Район назван был Новыми Липками в подражание Московским Новым Черемушкам. Строился район как образцово – показательный, то есть с расчетом на граждан с высоким уровнем коммунистической сознательности: в нем не построили никаких питейных заведений, хотя построили вытрезвитель. Местные пьяницы в связи с этой несуразностью засыпали жалобами все областные и столичные учреждения. Возглавлял эту кампанию трезвенник, инженер с военного завода, прозванный за это Правдоборцем. Он стал самой популярной фигурой в городе. Даже центральный нападающий хоккейной команды не мог сравниться с ним по популярности. Его влияние тогда было сопоставимо с влиянием Римского Папы, когда тот посетил Польшу. Заяви тогда Правдоборец, что он отменяет советскую власть в области и передает власть пьяницам, народ пошел бы за ним. Но он почему-то не рискнул, как и папа римский не рискнул отменить социализм в Польше.

После открытия в Новых Липках питейных заведений тут началось такое безудержное пьянство, какого еще не знала история Партграда. Правдоборец на сей раз начал кампанию против пьянства. Но сограждане на сей раз игнорировали его призывы, и он вскоре был начисто забыт – поучительный пример тому, что слава преходяща. Рабочий класс и служащие района, ведомые беспартийными инвалидами, ударились в такое буйство, что в конце дня стало опасно в одиночку появляться на улице. В середине дня тоже. Парами тоже. Драки, грабежи, изнасилования и мелкое хулиганство стали неотъемлемыми атрибутами будней жизни Новых Липок. Праздников тоже, поскольку по праздникам пьянство удваивается на законных основаниях.

Первое, что вы видите при въезде в Новые Липки, это бронзовый бюст бывшему секретарю ЦК КПСС Портянкину на гранитном пьедестале. На бронзовом лбу Портянкина мелом написано знаменитое русское ругательство из трех букв.

Политический вандализм

Неприличные надписи на портретах вождей и плакатах, пририсовывание вождям усов и выкалывание глаз на портретах, осквернение памятников классиков марксизма – ленинизма и бюстов руководителей партии и правительства есть самое заурядное явление будней советской жизни. Это фактически стало таким же привычным делом для советских граждан, как посещение собраний и участие в демонстрациях. Кстати сказать, иногда это делается одновременно. Секретарь горкома партии по идеологии жаловался однажды, что после демонстраций больше половины портретов – транспарантов приходит в негодность из-за хулиганских выходок «безответственных лиц». Однажды я своими глазами видел пожилого отца семейства, награжденного орденами и медалями за трудовые заслуги, который, думая, что его никто не видит, написал на портрете Брежнева неприличное слово. Но в Партграде «политический вандализм» (это – газетное выражение) принял особенно грубые формы в связи с бюстом бывшего секретаря ЦК КПСС Митрофана Лукича Портянкина, установленным в Новых Липках. Бюст «воздвигли» (как писали газеты) после того, как Митрофану Лукичу в связи с тридцатилетием победы над Германией присвоили звание Героя Советского Союза «за выдающиеся заслуги» в организации партизанского движения в стране в период Великой Отечественной войны против Германии. Таким образом, к «Золотой Звезде» Героя Социалистического Труда, которую он получил как первый секретарь обкома партии, у Митрофана Лукича прибавилась «Золотая Звезда» Героя Советского Союза, и он получил право на бронзовый бюст на родине. В чем заключались «выдающиеся заслуги» Митрофана Лукича в войне, никто не знал. Впрочем, никто не знал и о заслугах самого Брежнева, который стал обладателем самого большого числа наград в истории человечества. Во время войны Митрофан Лукич был начальником гарнизонной бани и вошебойки в Партграде. Одновременно он числился командиром партизанских отрядов области, которые предполагалось создать на случай, если бы немцы оккупировали область. Но немцы до Партграда не дошли. Тем не менее Митрофан Лукич закончил войну в чине полковника и с десятком орденов и медалей. При Хрущеве он сделал карьеру на партийной работе. При Брежневе стал первым секретарем Партградского обкома партии и затем секретарем ЦК КПСС.

Сразу же после торжественного открытия бронзового бюста Митрофану Лукичу на гранитном пьедестале появилось знаменитое ругательное слово из трех букв. Слово стерли, но оно появилось вновь. Так продолжалось две недели кряду. Начальник управления КГБ Горбань приказал учредить круглосуточное дежурство агентов КГБ около монумента. Но слово тем не менее появилось вновь. Когда Горбаню доложили об этом, он был настолько потрясен, что автоматически написал это слово вместо своей подписи под важным документом. После этого неприличное слово на монументе Митрофана Лукича перестали стирать. К нему привыкли и не обращали на него внимания. Но вот однажды пенсионеры, просиживавшие штаны на бульваре, где был установлен бюст, учуяли нехороший запах, исходивший от бюста. Приглядевшись внимательнее к подножию монумента, где по идее должны были бы находиться цветы от трудящихся, обожающих своих вождей, пенсионеры заметили большие кучи свежих человеческих экскрементов. Пенсионеры сообщили о своем открытии в Управление КГБ, решив, что тут «пахнет политикой». Пенсионеры в своем коллективном письме в КГБ писали, что «начав с обсирания монументов и портретов вождей, безответственные личности докатятся до того, что начнут в них стрелять и кидать бомбы». В Управлении КГБ состоялось чрезвычайное совещание по поводу «осквернения святынь».

– Надо портреты и лозунги вешать так, чтобы хулиганы не могли достать до них, – сказал в заключение товарищ Горбань. – А памятники надо сооружать так, чтобы обсирание их было сопряжено с непреодолимыми трудностями.

Клумбу вокруг бюста Митрофана Лукича засадили колючими кустарниками. И вражеские вылазки на данном участке строительства коммунизма сократились до терпимого уровня. Но не прекратились совсем. Прошло несколько недель, и монумент вновь стал предметом надругательств. Колючие кустарники выдрали с корнями.

Теоретик предложил внести в стихийное движение по осквернению монументов советским руководителям профессионально разработанную теоретическую программу борьбы, подобно тому как это было сделано со внесением социалистических идей в стихийное рабочее движение. Мне он предложил возглавить движение, делая упор на то, что мне колючие кустарники не страшны – мои протезы не чувствуют уколов колючек. Я поблагодарил за столь высокую честь, но от роли вождя такой вонючей оппозиции отказался. Теоретик сказал, что я упускаю неповторимую возможность прогреметь на весь мир и войти в число выдающихся поборников прав человека.

Путь к дому

Мой путь от автобусной остановки до дома проходит мимо пустыря, огороженного щитами. На щитах – лозунги и агитационные плакаты. К одному из щитов прилепился пивной ларек. Он давно закрыт. Но около него всегда толпится множество пьяниц самого низкого пошиба. Место удобное. После перепоя можно отсыпаться на пустыре. И спекулянты алкогольными напитками легко скрываются от милиции через пустырь.

На этот раз около ларька в грязи сидел одноногий мужчина. Он плакал, ругался и ломал свои костыли. Его собутыльники вопили от восторга и хохотали. Подъехали милиционеры на мотоцикле с коляской. Пьяного инвалида впихнули в коляску и увезли. Пьяницы разошлись. Около ларька остались валяться лишь сломанные костыли. Какой-то старик подобрал обломки и унес с собой, – авось пригодятся в хозяйстве.

Пока я наблюдал сцену у ларька, ко мне подошел Романтик. Сцена произвела на него тяжелое впечатление.

– Что происходит, – сказал он с гневом в голосе. – Ведь это наши, русские люди! Люди, совершившие величайшую революцию в истории, выигравшие величайшую войну в истории. Ведь эти самые люди создали сильнейшую мировую державу! А каков итог?!

– А может быть, именно потому, что совершили, выиграли, создали, мы и имеем такой итог, – сказал я. – Может быть, эти великие деяния оказались не по плечу и не по нутру народу? Может быть, это – неизбежная плата за великую историческую миссию?

– Эти вопросы мне не по мозгам. Это вам, молодым, решать их. Сегодня мы разбирали дело восемнадцатилетнего мальчишки. Бросил институт. Заявил, что отвергает наш социальный строй. Что было с ним делать? Решили направить в психиатрический диспансер. Я голосовал против. Председатель комиссии посоветовал мне подать заявление о выходе из комиссии по состоянию здоровья. А что я без работы?!

– Если Вы чувствуете себя правым, сражайтесь!

– Не лицемерьте! Да и с кем сражаться? Как? За что? А Вы-то сами много сражаетесь?! Нет, молодой человек, суть дела посложнее этой примитивной морали.

Это на войне было ясно, где враги и где свои. Вы знаете, кто наши враги?

– Мы сами.

– Вот то-то и оно!

Наш дом

Наш дом ничем, кроме номера, от других домов района не отличается. Не буду описывать его архитектурные достоинства, ибо таковых нет. Не буду также описывать его бытовые достоинства, ибо таковых тоже нет. Такие дома называют «хрущобами». Но мы и этим домом довольны, ибо те дома, в которых мы жили ранее, хотя и не имели тоже никаких достоинств, зато имели бесчисленные недостатки.

Из дома доносятся крики. Это один из жильцов пытается вынести какую-то вещь из дома, чтобы продать ее за гроши и продолжить пьянку с заводскими друзьями, а супруга грозит выколоть ему глаза и засадить в каталажку на пять лет за «членовредительство» (он ей уже «подвесил фонари» под оба глаза). Ну, теперь в их дискуссии уже ничего не разберешь, так как живущий над пролетарием студент включил на полную мощность телевизор, чтобы не слышать воплей пролетария и его супруги.

Жильцы нашего дома образуют, несмотря ни на что, единую советскую семью. Вы бы поглядели, какое праздничное единодушие овладело всеми нами, когда наконец-то решили объявить войну тараканам в масштабах целого дома! После этой кампании все жильцы перешли на «ты» и три дня отмечали победу над тараканами шумными пьянками. Правда, через неделю тараканы появились снова: в соседнем доме добиться такого единодушия не удалось, и к нам пришли их тараканы. Но пережитые праздники у людей отобрать уже нельзя. Они навечно остаются их неотчуждаемым богатством.

Около дома стоит Правдоборец. На сей раз он собирает подписи жильцов под жалобой в областное управление КГБ по поводу упомянутых выше тараканов.

– Почему же в КГБ? – спросил я. – Тараканы же не диссиденты и не иностранные шпионы! Это же не дело КГБ!

– КГБ до всего дело, – спокойно сказал Правдоборец.

– Помяните мое слово, когда они узнают, что мы обратились в КГБ, тут ни одного таракана не останется.

– Кто «они»? – спросил я. – Тараканы?

Я медленно поднимаюсь на четвертый этаж. Лифта в доме нет. Как инвалид я имею право на жилье на первом этаже. Я подал заявление по этому поводу в жилищный отдел районного Совета. И вот уже скоро три года тянется волокита по поводу пустяковой проблемы, которую можно было бы решить в три минуты. Было письмо на эту тему от комбината. Писали в газету. Не помогло. В чем дело? Вот реальная проблема для мыслителей. Теоретик решает эту проблему просто: наше общество – общество уродов, и само как целое есть урод. И проблемы наши уродливые. И решения их тоже уродливые. Но мне это решение кажется слишком упрощенным.

Люди

Дома, на кухне, сидит Солдат и подъедает все, что попадается под руку. Он уже успел где-то выпить. Жалуется на заводской «бардак», на начальство, на помои, какими их кормят в заводской столовой. Одновременно работать и учиться очень тяжело. Хорошо сынкам всяких чинов – в армии не служат, институты по вкусу выбирают, живут на всем готовеньком. Где справедливость?! Сравните, например, его и Фюрера, его приятеля. В школе он учился не хуже его. Но у него папаша комиссионным магазином заведует. Денег полно. Ко вступительным экзаменам в институт его «натаскивал» факультетский преподаватель, входивший в экзаменационную комиссию, так что ему была гарантирована «пятерка» по основному предмету. Приятель прошел по конкурсу, а Солдат – нет. В результате – армия. Три года потерял. А вообще институт придется бросить: смысла нет учиться. Как инженер он будет получать меньше, чем сейчас.

Солдат ругает последними словами армию и тут же с гордостью говорит о жизненной школе, которая дала ему закалку на всю жизнь. Я, правда, не могу понять, в чем состоит эта закалка, так как Солдат с первого же дня «гражданки» начал пить, перестал заниматься спортом и по каждому пустяку закатывает истерику. О своем командире взвода рассказывал как о редкостной сволочи, а когда тот приезжает в отпуск (он – из нашей области), встречает его как родного брата.

Солдат для меня – психологическая загадка. Что предохраняет его личность от полного разрушения? Что делает его существом с сознанием «я» и с некоторой степенью надежности поведения? Иногда кажется, что он достиг предела деградации. А на другой день он является свежий как огурчик, с ясными глазами и чистой совестью, готовый в любую минуту пасть еще ниже и тут же подняться как ни в чем не бывало.

– Не ломай голову над моими делишками, – сказал он как – то, когда я выразил беспокойство за его будущее. – Не я первый, не я последний. Загнусь – не велика потеря. Выстою – не велика заслуга. Нашему брату иначе нельзя. Да и не получится иначе. Думаешь, я не пробовал? Пробовал. Я и пить бросал. А что толку? Тоска такая накатывается, что если не выпьешь, непременно удавишься. Если хочешь знать, лучшие представители нашего народа все в таком положении, как я.

Вроде бы хороший разговор. Но вдруг он изрекает какую-нибудь пошлость и искренне наслаждается ею.

– Я хам, – говорит он, насмеявшись. – Но наше русское хамство проистекает от нашей доброты душевной. Мы, конечно, постоянно плюем друг другу в душу. Но ведь не куда-нибудь плюем, а в душу! Не в урну, как это делают равнодушные друг к другу западные люди. В этом самое глубокое различие нашего (коммунистического) и ихнего (капиталистического) человека.

Если бы Будда хотя бы пару раз побывал в компании с Солдатом и побеседовал с ним час – другой, он в корне изменил бы свое отношение к «я». Признав отсутствие в мире такой вещи, как «я», он придумал бы какой-нибудь способ ее изобретения и вселения в человека. Наши люди ухитряются обрести все пороки, которые Будда приписывал «я», даже при полном отсутствии или аморфности «я», развивая тем самым то самое «я», без которого нет здорового социалистического «мы».

Солдат дождался своего приятеля с завода. Приятеля звать Антоном, но знакомые его предпочитают прозвище Остряк. Он учится в заочном Юридическом институте: хочет со временем перейти на «чистую и выгодную» работу. В его суждениях порою чувствуется незаурядный ум. Но он скрывает его чрезмерным шутовством. Это тоже русская национальная черта – склонность к юродству, боязнь показаться слишком умным, образованным, воспитанным.

Недавно Остряк как ударник труда был по туристической путевке в ГДР. Там его больше всего поразило то, что в каком-то музее он видел гребень королевы для вычесывания вшей. Королева – и вши! Причем гребень двусторонний: одна сторона – взрослых вшей вычесывать, другая – маленьких. Ничего не скажешь – немцы суть немцы! А еще его поразило то, что в королевском дворце не было туалетов. Король, королева, принцы, принцессы, графы, бароны, фрейлины и прочие выбегали по нужде в парк и оправлялись за кустиками. Весь парк был загажен. Когда наследный принц привез из Англии ночной горшок, над ним потешались все родственники и придворные. А еще немцы!

Ко мне Остряк относится с большим уважением, чем Солдат, но держится на почтительной дистанции. Я поинтересовался, откуда у него такие джентльменские манеры. Он сказал, что если нашего брата – Ивана слишком близко подпускать, то он превращается в выдающегося пошляка и хама, а он, Остряк, хочет остаться человеком и потому держится подальше даже от самых близких людей.

Пришла с работы Соседка. Включила телевизор. Одновременно начала греметь на кухне. Телевизор теперь будет грохотать до полуночи.

Солдат и Остряк ушли по своим «мужским» делам достать выпить где-нибудь, поболтаться с девчонками. Остряк предложил Солдату заглянуть по дороге к Фюреру – школьному другу Солдата.

– Если забежит Наська, скажи ей, что я сегодня на комсомольском собрании, – не столько попросил, сколько приказал мне Солдат.

Фюрер – студент последнего курса. Зовут его Эдуард. Кличку получил за склонность к руководящей деятельности в комсомоле. Он считает наше время эрой торжества серых и слабых ничтожеств. Он был рожден для конкурентной борьбы с сильными, а не со слабыми. С сильными приятнее сражаться, чем со слабыми. Сильные хотя бы иногда признают твои победы и свои поражения. Слабые любую твою победу считают твоим поражением, а свое поражение – своей победой. Сильные хотя бы иногда бывают справедливыми и великодушными, слабые же – никогда. Быть побитым сильным не оскорбительно, но победа над слабым унизительна. Слабые побеждают своей ничтожностью и полным отсутствием всего. Среда слабых есть безвоздушное пространство для существа с сильными легкими. Вот в таком духе он иногда высказывается. Но он неглупый и добрый парень, помогает Солдату выполнять задания в заочном институте и часто выручает его деньгами. Иногда он заходит ко мне, чтобы «поговорить о серьезных проблемах», то есть высказаться без риска отрицательных последствий. Однажды мы заговорили с ним о Солдате. Он сказал, что знает Солдата с первого класса школы. Солдат был крепкий парень, а Фюрер – хиляк. Солдат взял его под свою защиту и защищал его не раз, причем – самоотверженно. Солдат из тех русских людей, которые способны пожертвовать жизнью ради товарищей, И вместе с тем он – типичный чеховский «хамелеон». Наше общество вообще есть общество социальных и психологических хамелеонов. Это – исторически данная нам форма самозащиты, приспособления и общения. В этом году Фюрер кончает институт. Мечтает вырваться из «партградской трясины». Как отличник и комсомольский активист он вроде бы имеет шанс получить место в целевой аспирантуре в Москве. Целевая аспирантура означает, что стипендию ему будут платить из нашего города, и по окончании ее он обязуется вернуться работать в Партград. Но Фюрер рассчитывает потом остаться в Москве. Главное – зацепиться за Москву хоть одним мизинцем.

Невеста

С точки зрения жилья я принадлежу к средним слоям общества: я обладаю комнатой в четырнадцать метров. Я получил ее как инвалид – вот еще одно неоспоримое преимущество уродства, как сказал бы Теоретик. По интерьеру моя комната мало чем отличается от одиночной камеры каземата царских времен, макет которой вы можете видеть в музее. Стены комнаты увешаны фотографиями Невесты. Это служит предметом насмешек для моих знакомых. Невеста тоже надо мной подшучивает. Вместе с тем ей нравится иметь такого «верного рыцаря». Она стыдится, что «рыцарь» с изъяном. Но у других и такого нет, и она потому гордится тем, что я у нее есть. Явление это – стыдиться и гордиться одновременно – вообще характерно для нашей психологии: у нас каждое чувство и намерение уравновешены противоположными чувствами и намерениями. И в делах тоже. Наш человек, делая добро, вносит в него долю зла, а делая зло, разбавляет его каплей добра.

Забежала Невеста. Спросила, где Солдат. Я махнул рукой: мол, как обычно, пьет с приятелями.

– Брось ты его, – говорю я ей. – Ничего, кроме неприятностей, дружба с ним тебе не дает.

– И приятности бывают. И откуда тебе знать, что лучше – приятности или неприятности? Настоящая любовь без неприятностей не бывает.

– У тебя настоящая любовь?

– Да.

– А у него?

– Какое это имеет значение?

– Что такое настоящая любовь?

– Это когда ты без него жить не можешь.

– Я без тебя жить не могу…

– Это совсем иное дело.

– Выходи замуж за меня. Солдат все равно на тебя не женится.

– Пускай! Это его дело.

– Я не пью, не курю. Неплохо зарабатываю. Скоро начальником стану. В очереди на отдельную квартиру стою. Как поженимся, так сразу дадут. Двухкомнатную! Ты в техникуме учиться будешь. Инженером станешь. Дети будут. Я с ними все свободное от работы время возиться буду. Что еще тебе нужно?! То, что я инвалид, к этому привыкнешь. Все люди так или иначе инвалиды. Твой Солдат будет инвалидом похуже меня.

– Мне скучно так жить, как ты говоришь.

– Чего же ты хочешь?

– Чего-нибудь особенного, яркого.

– А с Солдатом тебе не скучно будет?

– Так ты сам говоришь, что он на мне не женится.

Она убежала «спасать» Солдата. Любопытно, как сложились бы наши отношения, если бы у меня была отдельная квартира. Скорее всего Невеста не выдержала бы и вышла бы за меня замуж. У нас появились бы дети. Семейные хлопоты завладели бы ею. Она подурнела бы. Ей было бы не до распутства. И мы были бы счастливы в общепринятом смысле слова «счастье». Но мне и этого было бы достаточно.