Текст книги "Живи"

Автор книги: Александр Зиновьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Кротов

Пока шла предвыборная кампания, Кротов приглашал меня два раза к себе домой в городскую квартиру и один раз на дачу. Должен признаться, что я до сих пор никогда еще не видел такой роскоши, как у него. Я был один раз в квартире нашего директора (он «угощал» мною как «феноменом» каких-то московских гостей), но она ни в какое сравнение не идет с кротовской. Особенно меня поразила библиотека. Кротов сказал, что такой библиотеки нет даже у специалистов – филологов в Москве. Как он ухитрился собрать такое сокровище? После роскошного ужина, за которым он упорно пытался заставить меня выпить рюмку водки, он подобрел и пообещал устроить мне однокомнатную квартиру. О своем обещании он, конечно, забыл. А став депутатом и важной персоной в обкоме, он вообще позабыл о моем существовании.

Весьма возможно, что с точки зрения западных богачей бытовой уровень Кротовых не так уж высок, как кажется нам. Но зато положение наших «богачей» имеет много преимуществ перед западными: оно достигается без особого риска, не связано с особыми хлопотами и тревогами, гарантировано. Конечно, кротовы иногда теряют свое положение. Но это бывает редко. И при этом они все равно не падают до нашего низкого уровня. Суть хрущевской «революции» состояла в том, что кротовы, сусликовы, корытовы, горбани, маоцзедуньки обезопасили себя от произвола высших властей. К тому времени они уже стали реальной властью в стране, а в хрущевские годы это было признано и официально.

И все же затея выбирать на руководящие посты из двух и более кандидатов встревожила начальство. Возникла угроза их гарантированному положению. Наш партградский эксперимент показал, что угроза эта для большинства должностных лиц не такая уж опасная. У нас провели экспериментальные выборы партийных работников из двух и более кандидатов. Выбрали за редким исключением все равно тех, кого намечали заранее. Исключения оказались совершенно незначительными и несущественными.

Туристический поход

По случаю праздников у нас образовалось несколько выходных дней подряд, и мы решили отправиться в туристический поход. Не так далеко, конечно, чтобы это было мне под силу. Впрочем, недалеко от города столько прекрасных мест, что никакой проблемы на этот счет вроде бы не было. Но не тут-то было! Повсюду были запретные зоны, огороженные участки, свалки. Пришлось спуститься по течению реки километров на десять, прежде чем мы нашли подходящее место. Раздались возгласы насчет нашей прекрасной природы. Кто-то сказал, что в западных странах такой первозданной природы уже нет и что в этом наше преимущество. Слепой сказал, что прекрасная природа не есть заслуга нашего социального строя, что суть социального строя проявляется в том, как распоряжаются природой. А с этой точки зрения нам хвастаться нечем. Сколько мы тыкались в запретные и загаженные места, прежде чем нашли это местечко?!

Поставили палатки. Развели костер. Приготовили еду. Выпили, конечно. Шутили, смеялись, наслаждались душевным единением.

– А раньше жить было интереснее, – сказал Остряк. – Вот представьте себе такой же день сто тысяч лет назад. На этом вот месте сидит группа наших обезьяноподобных или человекоподобных предков. Есть нечего. Пойти некуда. Ни кино, ни телевидения еще не было. Говорить не о чем, да и нечем – язык еще не изобретен. Сидят вот так наши предки день, другой, третий. Тупо смотрят в пространство. Тоска зеленая. Вдруг какой-то Иван говорит: «Идея, братцы! А что, если мы скинемся по трешке и трахнем поллитровку?!» Начинается всеобщее оживление. Наши дикие предки – иваны лезут в свои кошельки, сшитые из звериных шкур. Вскоре поллитровка уже разлита по стопкам…

Тут мы не выдерживаем и прерываем рассказчика с возмущением: откуда стопки? Это же анахронизм, нарушение принципов исторической достоверности. Кружки или консервные банки – это еще куда ни шло. Но стопки? Может быть, скажешь: фужеры?

– Ладно, – капитулирует Остряк. – Пусть лакают прямо из горлышка. После второй бутылки другой Иван и говорит. Говорит как бы между прочим, без всяких претензий на великое открытие. Спьяну, можно сказать. «А что, ребята, если мы костер разведем?» – говорит он. И вот уже полыхает костер. Тепло становится. На закуску жарят одного из Иванов, Настроение поднимается. Кто-то запевает старинный русский романс. Или, лучше, блатную песню – блатные куда душевнее. Заметьте, сидят они вот так сутками, не спешат по своим делам, ибо никаких своих дел еще не было. Дел вообще никаких не было. Все было общее. Душа в душу жили. Сообща. А теперь? Каждый в свою сторону тянет, в свою нору прячется. Встретятся на минуту. – Ну как? – Да так! А ты как? – Тоже так. – Ну, я спешу! – Я тоже спешу. Пока! – Пока!

И так – до следующего года. А то – до следующей пятилетки. А раньше хорошо было, не спешили никуда, пятилеток вообще не было, здороваться и прощаться еще не умели…

Когда разговор исчерпался, здоровые парами разошлись по лесу. Остались Слепой, Теоретик и я. Моралистка ушла с Остряком, что явно огорчило Слепого.

– Мы не столько стремимся получить подлинно человеческое удовольствие от жизни, – сказал он, – сколько торопимся опошлить то, что само идет к нам. А потом рассуждаем на тему: получаем ли мы вообще удовольствие или нет, и не много ли или не мало ли. Вот возьмите, например, Остряка. Судя по голосу и манере речи, – красивый парень. Чего он хочет? Довести число «обработанных баб» (как он выражается) к концу пятилетки до трехсот. И он не шутит. Думаю, что этот свой пятилетний план он перевыполнит, причем – досрочно. В четыре года, как у нас уже стало традицией. А зачем? Ведь мужчине в принципе достаточно одной женщины на всю жизнь. При условии, конечно, если есть настоящая, большая любовь. Но ее уже давно нет в природе. Теперь мужчина с детства формируется с сознанием доступности женщины и с намерением перевыполнить пятилетку, причем – досрочно.

– Мы, уроды, – говорит Теоретик, – должны совершить величайший поворот в истории человечества: мы должны сделать интеллектуальное наслаждение самой главной ценностью жизни.

– Когда я был помоложе, – сказал Слепой, – я получал удовольствие от того, что находил оригинальные доказательства старых теорем и открывал новые. Теперь это для меня – рутина.

– Допустим на минуту, – говорит Теоретик, – что в стране нет ни одного физического урода, все люди красивые, умные, талантливые, обеспечены работой, материальными благами, развлечениями. Будут ли люди счастливы?

– Сомневаюсь, – сказал Слепой. – Тогда наступит кошмар еще худший, чем сейчас, и люди изобретут новые критерии различения здоровья и уродства, ума и глупости, таланта и бездарности, красоты и безобразия, благополучия и бедности.

– Пожалуй, ты прав, – соглашается Теоретик. – Раньше добрые люди, говорившие о человеческих несчастьях, утешали себя и других надеждой, что настанут времена, когда не будет несчастных людей и когда люди всегда будут счастливы. Мы родились, выросли и уже прожили значительную часть жизни в обществе, которое является воплощением в жизнь самых светлых идеалов человечества, но которое дало человечеству образец того, что осуществление самых светлых надежд с необходимостью влечет за собой самые мрачные последствия. На Земле никогда не наступит такое время, когда все люди и всегда будут счастливы. Не надо завидовать потомкам. Эпохи человечества различаются лишь способом разделения людей на счастливых и несчастных и формами несчастий людей. На Земле никогда не будет построено общество всеобщего благополучия, всеобщего равенства, всеобщей справедливости. Наши потомки не будут иметь никаких преимуществ перед нами, как мы не имеем преимуществ перед нашими предками. Наличие несчастных людей и человеческих несчастий есть норма человеческого бытия. Более того, до тех пор, пока существуют несчастья, человек имеет шансы сохраниться в качестве Человека. Конец несчастий, если такой вообще случится по каким-то причинам, будет концом Человека и Человечества. Потому нам надо радоваться хотя бы тому, что мы можем страдать и быть несчастными. Но все наши несчастья и страдания окупятся. Как? Пройдут столетия и тысячелетия, и наша гнусная жизнь будет выглядеть в воображении потомков так же, как прошлая по отношению к нам история изображается в голливудских фильмах. И наши далекие потомки будут завидовать тому, как насыщенно, ярко и интенсивно мы жили.

Видение

Свежий воздух сделал свое дело, и я уснул. Мне привиделось, будто я – Бог, будто у подножия трона моего толпятся руководители партий и государств, мыслители, пророки, борцы за права и прочие существа, озабоченные судьбами человечества. Просят дать им указания насчет дальнейшего прогресса.

– Идите к людям, – говорю я, – и делайте то, что вы и делали до сих пор. По – другому вы делать все равно не будете. И не сможете. Понятие прогресса не входит в понятие Бога. Через много миллиардов лет, когда потухнет Солнце, кучка уцелевших землян будет мчаться в космосе в поисках подходящей для жилья планеты. И эти уцелевшие люди скажут, что все пережитое нами было оправданно, ибо вся история имела одну цель – дать возможность этой кучке людей уцелеть. Но не завидуйте им: им будет нестерпимо тоскливо, ибо у них не будет прошлого, а ожидающее их будущее будет повторением вашего прошлого. Будущего нет. Прошлого нет. Прошлое есть грех, а будущее – его искупление.

Единение с природой

Под утро запели соловьи. Из палаток выползли Солдат и Остряк. Заорали «Подъем!». Помчались к реке. С воплями плюхнулись в холодную воду. За ними не спеша последовал Фюрер, окунулся у берега и тут же выскочил обратно.

– Нет, это не для белого человека, – сказал он, с презрением посмотрев на Солдата и Остряка, плывущих кустарными саженками.

Женщины тоже обнажились. Они пробовали воду пальчиками ног, заранее повизгивая не столько от ощущения холода, сколько из кокетства. Слепой вытащил надувной матрац на солнечное место, раскинул на нем свое бледное и хилое тело, снял черные очки, подставил лицо лучам восходящего солнца. Теоретик сел рядом с ним, не раздеваясь. Они о чем-то стали говорить.

До обеда играли в волейбол. Загорали. Дурачились. Женщины готовили еду. Обед затянулся до ужина. За ужином опять пили, дурачились и восторгались природой.

Дискуссия о справедливости

Разговор о справедливости затеяла, конечно, Моралистка. На нее обрушился Фюрер.

– О какой справедливости может идти речь! – резко бросил он. – Возьмем такие примеры. Остряк и Солдат – здоровые и красивые ребята. Считается справедливым, что с ними путаются самые красивые девчонки из их окружения. Справедливо? А справедливо ли то, что судьба наградила их этими качествами, а других лишила? В чем провинились Робот и Теоретик, что судьба их обделила качествами, необходимыми для того, чтобы иметь на своем счету десятки покоренных сердец? У Гробового четырехкомнатная квартира в городе и дача. Справедливо? У директора комбината шестикомнатная квартира, дача в два раза лучше, чем у Гробового, служебная автомашина, своя автомашина. Справедливо? А чем обладают Сусликовы, Горбани, Кротовы? И что имеете вы? Гробовой считает свое благополучие справедливым сравнительно с вами, Сусликовы – сравительно с Гробовыми. А распределение наград и почестей? Как отбираются люди в герои, в депутаты, в знаменитости? Возьмите миллион житейских случаев такого рода, и в этом миллионе дай Бог наберется с десяток таких, которые могли бы служить образцами справедливости для Моралистки.

– Браво! – воскликнул Слепой. – Справедливость вообще есть устаревшее понятие. Ее и раньше-то никогда не было. Ее выдумали как средство хоть немного сгладить и ограничить буйство несправедливости. Причем это моральное средство привело к выработке правового самосознания и правового общественного устройства, которые лишь санкционировали и утвердили одну форму несправедливости как абсолютную справедливость.

– Что же остается? – не сдавалась Моралистка. – Все дозволено?

– Да, – сказал Фюрер. – Дозволено все, что не запрещено. Дозволено все, за что не следует наказание. Дозволено все, если тебе удается избежать наказания.

– А совесть?!

– Исторический хлам. Много ли вы видели людей с совестью? В отношении ничего не значащих пустяков людей с совестью полно. Но как только речь заходит о жизненно важных вещах, всякая совесть исчезает. Действуют лишь расчет, корысть, страх, зависть, тщеславие, подлость, ненависть… Добродетели оставляются на вооружении тех, кто барахтается на самом дне нашей помойки и не имеет возможности делать другим зло. Добродетель вообще есть неспособность использовать зло как средство самозащиты и успеха.

Мы все возмутились. Тогда Фюрер предложил эксперимент: пусть каждый из нас честно скажет, считает ли он себя человеком добродетельным. Наступила тишина. Все обернулись в мою сторону. Я тоже молчал.

– Если уж Робот молчит, – сказал Фюрер, – то должно умолкнуть все остальное человечество.

Потом заспорили о том, имеют ли право инвалиды претендовать на особые привилегии сравнительно со здоровыми. Солдат выступил в защиту здоровых. Долго и путанно говорил о праве здоровых защищать свои интересы.

– В чем, например, я провинился перед обществом, – сказал он, – что я до сих пор не имею своей комнатушки? Почему, например, мой сосед Робот получает отдельную комнату?! За какие заслуги?

– Дурак, – сказала Невеста. – Нашел кому завидовать! Робот старше тебя. Трудовой стаж побольше твоего имеет. Группой заведует.

– Дело не в этом, – вмешался Слепой. – Не надо опошлять проблему. Инвалиды суть продукт жизнедеятельности здоровых, а не особая раса или социальная группа, существующая наряду со здоровыми. Почему появляются такие инвалиды? Значит, общество здоровых как целое не является здоровым. Вот в чем суть дела! А жалкие подачки инвалидам – это лишь ничтожная доля запоздалой справедливости.

Потом Солдат просил у меня прощения. Но я настолько привык к его хамству, что даже не понял, за что именно он просил прощения.

– А знаете, о чем я мечтаю, – сказала Невеста. – Чтобы у каждого из нас была хорошая работа, дающая достаточно денег для существования, комфортабельная квартира, вкусная еда, красивая одежда, здоровая семья, дети, друзья, интересные книги, театры, фильмы, каждый год на курорт на юг ездить, в очередях не торчать, в транспорте часами не толкаться… Одним словом, хочу жить в полном коммунизме!

– В таком обывательски благополучном «полном коммунизме» живут многие миллионы людей в капиталистических странах Запада, – заметил Остряк. – Да и у нас значительная часть населения имеет это. Вопрос в том, возможно ли это для всех, делает ли это людей полностью удовлетворенными, какую цену приходится платить за это… Хорошо, когда все блага жизни даются без труда, от рождения. А ведь в большинстве случаев за них людям приходится сражаться всю жизнь!

– И хорошо, что приходится сражаться, – вставил Фюрер. – В этой борьбе и состоит высший смысл жизни.

– Вот мы и возвращаемся к тому, с чего начали, – сказал Слепой. – Идет ожесточенная борьба за лучшее положение в жизни и жизненные блага. Справедливо то, что соответствует законам этой борьбы.

– И все же, – не сдавалась Моралистка, – помимо волчьей справедливости есть справедливость человеческая. Хотя бы как нравственный идеал.

– А многие ли ему следуют? – спросил Фюрер.

– Плохо, что мир устроен так, – сказала Невеста. – Что ты скажешь, Робот?

Я молча посмотрел на нее. Она догадалась о том, что мог сказать я, и отвернулась.

О лжи

Потом заговорили о литературе. Солдат сказал, что вся наша литература – сплошное вранье. Он перечитал сотни книг, и ему не попалось ни одной, в которой правдиво говорилось бы о нашей жизни. Слепой сказал, что литература в принципе есть ложь. Но ложь разная бывает. И вообще способность лгать есть великое открытие человечества, может быть, даже более значительное, чем способность говорить правду. Если бы люди не умели лгать, они вообще не смогли бы общаться друг с другом. Вот вы пришли в гости. И вы так прямо и скажете хозяевам, если они вас спросят, как вы чувствуете себя у них, что от их угощения и разговоров вас мутит? Наверняка нет. Вы будете благодарить за вкусное угощение и приятную беседу. Или вы выступаете на ученом совете по поводу диссертации вашего приятеля.

Вы прямо скажете, что работа бездарна и ничего нового не вносит в науку? Ничего подобного, вы будете хвалить диссертанта за творческий вклад и талант. Разве не так?! Человек, не умеющий лгать в общении с другими, есть существо не социабельное – хам, хулиган, мерзавец, подонок, невежда, дурак. Только плохо воспитанные люди и дураки «режут правду – матку в глаза». Иногда это – стиль поведения (вот, мол, я какой!). Это – форма игры. Обычно она лишь прикрывает клевету, ложь, оскорбления. Ложь есть абсолютно необходимая форма приспособления индивидов к условиям своей социальной среды. Без лжи невозможен никакой социальный расчет, без которого вообще нет социальной формы жизни. Ложь есть общественно признанная форма индивидуальной правды: это есть естественнонаучный факт, не подлежащий никакой моральной оценке. Моральное значение имеет лишь принцип: «Ври, да знай меру!»

Поездка в Москву

Командировки играют в нашей жизни роль огромную. Они выгодны экономически: сохраняется зарплата на работе и выплачиваются командировочные деньги. Они приятны во многих отношениях: высыпаешься, вырываешься из семьи, заводишь знакомства, пьешь без перерыва. Они расширяют кругозор: видишь новые города и новых людей, посещаешь музеи и театры. За возможность поехать в командировку идет борьба. Устанавливается неявная очередность. Борьба становится особо острой, когда люди командируются в Москву, Ленинград, Киев и в южные курортные города. Меня в командировки посылают очень редко, в другие провинциальные города, по маловажным делам. Но тут произошло чудо: по плану подготовки фестиваля инвалидов командировку в Москву запланировали именно мне.

У меня возникла идея взять с собой в Москву Слепого и сходить с ним в московские учреждения, занимающиеся пересадкой органов и их заменителями. Я сказал об этом Слепому. Он взвыл от восторга. Ему положено целых пять дней «отгула» за сверхурочные занятия.

В Москве стоило большого труда устроить Слепого в той же гостинице, в которой мне было положено место как командировочному. Пришлось дать приличную взятку. Я свои дела завершил сравнительно легко и быстро. В Москве оказалось довольно много важных инвалидов, вполне пригодных для участия в фестивале и заинтересованных в этом. Фестивалю придавали большое значение в самом ЦК КПСС, и двери всех учреждений, имеющих дело с инвалидами, для меня были открыты. Гораздо хуже получилось со Слепым, Мы долго болтались в коридорах Министерства здравоохранения, пытаясь добиться разрешения получить консультацию в одном из учреждений, занятых проблемами пересадки органов. Никто не хотел нами заниматься. Требовали направления от Областного отдела здравоохранения. Такового у нас, конечно, не было – не было времени получить его, поскольку это связано с волокитой. Нам надоело ходить из кабинета в кабинет и часами ждать приема. Я продемонстрировал свои протезы и заявил, что если нам нужного разрешения не дадут, мы со Слепым идем на Красную площадь с плакатом, на котором будет написано наше требование. Эта угроза подействовала. Нам даже машину дали, так как нужное нам учреждение размещалось далеко за городом. И приставили двух кагебешников. Они, не скрываясь, следовали за нами повсюду вплоть до поезда, на котором мы покинули Москву. В учреждении (не знаю, что это такое – исследовательский институт или больница) с нас взяли подписку о неразглашении.

Пересадка органов

Принявший нас человек назвался профессором. На осмотр Слепого он потратил не более пяти минут.

– Все ясно, – сказал он профессионально равнодушным тоном. – Не стройте никаких надежд, молодой человек. Лучше мужественно несите свою участь до конца. Может быть, лет через двадцать мы задумаемся над проблемами такого рода. А сколько потребуется на их решение?!

– Но теперь развитие во всем ускоряется, – возразил Слепой.

– Ускоряется, – согласился профессор. – Ну, пусть через десять лет. Пусть через пять. Все равно от научного решения проблемы до внедрения результатов в практику медицины – дистанция огромного размера. Сейчас принципиально доказана возможность пересадки глаз для отдельных случаев. Что за случаи? Несчастный случай с потерей органов зрения и возможность немедленно осуществить операцию. Мы проделали сотни успешных экспериментов на животных. Проделали несколько десятков операций на людях. К сожалению, пока еще очень малоуспешных.

Хотя такой результат визита нам был известен заранее (мы основательно изучили новейшие сообщения на эту тему), настроение испортилось совсем. У нас было в запасе еще два дня. Но мы решили ехать домой. Пробиться в какой – либо институт, изобретающий технические устройства для ориентации слепых в окружающей среде, за это время мы все равно не смогли бы. На оставшиеся деньги мы накупили продуктов, которые в магазинах нашего города либо вообще никогда не появлялись, либо исчезли лет десять назад, – рыбные консервы, вареную колбасу, рис, пшено, муку, сыр.