Текст книги "Жаркие горы"

Автор книги: Александр Щелоков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

* * *

Вечером, когда в небе зажглись звезды, Полудолин прошел к солдатскому костру. Под самой крепостной стеной, под сварным железным навесом, прикрывавшим пламя, разрешалось разжигать огонь. Трудно объяснить почему, но в вечернее время он с неодолимой силой притягивает людей. На лавочках вокруг очага сидело человек двадцать.

– Не, братва, – рассуждал солдат, сидевший спиной к майору, – как ни убеждайте, а баба и женщина – это разные понятия. Лично мне в жены только женщина подходит.

– Все ясно, – сказал Полудолин с улыбкой, подойдя поближе. – Тема знакомая. Можно присесть?

Солдаты сдвинулись, освободив место. Майор втиснулся между ними.

– Значит, все о ней?

– О ей, – засмеялись солдаты, и все замолчали.

– Тогда продолжайте. Дело житейское. Никогда и никуда от ёй нам не уйти.

– Вы так думаете? – откликнулся высоким чистым тенорком белокурый солдат.

Полудолин поначалу хотел спросить его фамилию, но вдруг подумал, что это сразу придаст беседе ненужную официальность.

– Почему – думаю? – ответил он. – Знаю точно. Да вы сами-то женаты?

– Нет, – ответил солдат весело. – Обошелся и рад тому. Подобную роскошь только после службы можно себе позволить.

– Не верите в женскую верность?

– Взаимно, товарищ майор. Как они не верят в нашу, в солдатскую. И между прочим, правильно делают. За два года у ребят мозги ох как перекручиваются! Взгляды на мир меняются.

– И в какую же сторону? – поинтересовался Полудолин.

– Чаще всего в обратную, – глухим басом ответил черноусый солдат и представился: – Рядовой Шильников.

– Не совсем ясно, что значит «в обратную»?

– Очень просто, товарищ майор. За всю Читу утверждать не стану, скажу о себе лично. Что мне до Афгана нравилось в девчатах? Джинсочки в обтяжечку. Блузочка прозрачная. Чтобы здесь и здесь побольше, – солдат выразительно показал руками, где именно, – а здесь, – он стукнул себя по макушке, – поменьше. Казалось, на кой бес девчонке ум, серьезность? Веселость и легкость – вот главное в хорошей подруге. Серьезности и без нее хватает…

– Верно Шильников трактует? – обратился Полудолин к солдатам, пытаясь привлечь их к разговору.

– Точно, – первым отозвался белокурый.

И тут Полудолин вспомнил его фамилию – Моторин. Гранатометчик из роты Уханова.

– Излагает Шило, как пишет, – выдал кто-то свою оценку Шильникову из-за спины майора.

Полудолин отметил, что его появление у костра не прошло незамеченным. Сюда сразу подтянулись еще человек десять. Видимо, было интересно приглядеться к новому замполиту, услыхать его голос, понять, что он собой представляет.

– А теперь что же? – спросил Шильникова майор. – В какую сторону ваши взгляды повернулись?

– Я уже сказал, – ответил солдат, – в обратную. Раньше мать говорила: главное в человеке – душа. А ее слова отлетали. Слушать слушал, а думал свое. Потом вот на Афган попал. Два рейда, товарищ майор, обучили как в университете за пять лет. Поглядел на всю забитость и нищету вокруг. На кровавую жестокость, с какой душманы стараются удержать людей в состоянии бараньего стада. И мир уже выглядит для меня по-иному.

– А я, товарищ майор, – выставился вновь Моторин, – по другой причине к женитьбе не поспешал.

– По какой же?

– Просто в силу оценки реальной обстановки. Есть у меня дома одна. Только как ей можно довериться? Представьте, она там – я здесь. Мне еще год служить. А ей дома по нынешним меркам – год за два. Вокруг в городе столько соблазнов. Как в квартире усидеть? Сдуреешь! Пойдет на танцы – раз. В Дом культуры – два. В дискотеку – три. В кафе или там в молочный бар – четыре. Найдется какой-нибудь плясун и любитель молочных коктейлей больше, чем я. Как пить дать уведет!

– Умудренно рассуждаете, – сказал Полудолин, – будто старик какой.

– Просто у меня характер современный, – ответил Моторин. – В духе электронного века.

– А я на все проще смотрю, товарищ майор, – вступил в разговор вертлявый остроносый ефрейтор. – Сейчас продолжительность жизни растянулась на такой срок, что одной любви человеку мало.

Полудолин напряг память и вспомнил уже слышанную фамилию – Лаптев.

– А вы уже любили? – спросил он, не сдерживая насмешливости.

– Еще как! – охотно признался Лаптев. – Первый раз у меня любовь до гроба длилась три месяца. Думал, никогда больше не полюблю. Целые каникулы парил на крыльях. Потом, уже в шестом классе, появилась другая. И мое «никогда не полюблю» сразу кончилось…

– Кто что вспоминает, – сказал сидевший напротив майора широкоплечий, крепкий солдат, – а я вот, когда дом далеко, все чаще вспоминаю маму…

Никто не хихикнул, не перебил его, но хмыкнул. Только багровые отблески костра играли на удивительно похожих в своей суровости и строгости лицах. Все словно замерли.

Полудолин с удивлением подумал, что вряд ли в других условиях кто-то из ребят в солдатском кругу рискнул бы сказать о чувствах к матери с такой откровенностью. Здесь скорее позволили бы признаться в тоске по любимой девушке, подруге. Но вот на грани, отделявшей людей от неизвестности завтрашнего дня, само собой отпало деланное бодрячество, ушла показная рисовка – открылись истинные, глубокие чувства.

И никто – никто из полусотни лихих шутников, зубоскалов, охальников даже, готовых вышутить в человеке малейшую слабость, поднять на смех пустяковый промах, – никто не усмехнулся…

– Да, мама…

К костру подошел дежурный по батальону. Нагнулся к Полудолину.

– Товарищ майор, комбат просит вас прийти.

– В штаб?

– Нет, на контрольно-пропускной пункт. Я провожу.

* * *

– Входи, – сказал комбат, увидев Полудолина. Он кивнул в сторону чернобородого скуластого афганца. Тот сидел за столом, отрешенно глядя на руки, которые держал перед собой. – У нас гость.

Рядом с афганцем устроился батальонный знаток дари сержант Буриханов.

– Знакомься, – предложил Бурлак. – Только не пугайся и руки не отдергивай. Это дух. Зовут Исахель.

Афганец встал, протянул открытую ладонь Полудолину. Тот сжал ее, понимая, что исполняет неприятную, но обязательную по важности процедуру.

– Товарищ Буриханов, – сказал комбат, – теперь все здесь. Пусть наш гость изложит, что его привело сюда.

Буриханов стал переводить слова комбата, и афганец закивал головой, подтверждая, что понимает. Потом заговорил сам. Быстро, напористо. При этом руки его, лежавшие на столе, совсем не двигались, ничем не отражали горячности слов.

– Он говорит, – переводил Буриханов, – что пришел сюда с покаянием. Он уже получил прощение от афганских властей, но не мог не прийти к шурави, которым тоже причинил зло. Он говорит, что свет доброты шурави – да будут продлены их дни аллахом! – растопил лед предубеждения, испарил недоверие. Он сознает вину и искренне раскаивается…

– Буриханов, – сказал Бурлак, – передай нашему гостю благодарность за его высокую похвалу и уважение. И все такое, как ты умеешь. Передай, а сам дальше переводи, только без рахат-лукума. К вечеру я не способен воспринимать суть дела, если оно к тому же посыпано сахаром. Давай существо. Понял?

– Хорошо, – сказал Буриханов и перевел благодарность комбата гостю.

Тот торжественно кивнул и продолжил разговор. Но теперь перевод стал звучать короче.

– Исахель говорит, что пять лет состоял в банде Исфендиара. Он верил, что шурави – слуги дьявола. Он думал, что они идут с мечом на ислам, хотят затоптать в прах зеленое знамя пророка. Он переносил лишения, скитался в горах вместе с бандой. Думал искренне, что служит вере и правому делу. Но жизнь даже осла научит отличать кнут от сена. Сколько ни говори «сахар», во рту не станет слаще, а словом «перец» не приправишь похлебки. Он потом понял, что шурави – люди хорошие. Это души добрые, мудрые. Можете сказать мне, говорит Исахель, голова, голова, о чем ты думала раньше. Да, пал на нее позор, не скрыть под чалмой. Сын его Сулейман разбудил сомнения. Мальчика ранила мина. Он потерял много крови и умер бы. Но кровь ему дали шурави. Сулейман здоров. Он веселый. Он не стал слугой сатаны. Он сын отца, как и прежде, его надежда… Ему надоела война…

Полудолин слушал исповедь душмана со смешанным чувством недоверия и удовлетворения. С одной стороны, не доставляло большого удовольствия общение с человеком, который, но его собственным словам, «причинял зло» шурави. С другой – майор понимал, что каждая такая победа над прошлым, достигнутая без стрельбы, без огневого противодействия сторон, свидетельствует о крепости и доходчивости той правды, которую они здесь защищают. Он старался понять, в какой мере искренен этот чернобородый скуластый воин, которого сейчас трудно заподозрить в мягкосердии и доброте. Темные, сверкающие из-под густых бровей глаза, хищный нос со слегка загнутым кончиком – все выдавало в Исахеле натуру порывистую, горячую. В то же время его голос, особенно когда речь шла о здоровье сына, неуловимой теплотой свидетельствовал об искренности произносимых слов.

Буриханов переводил деловито, спокойно. Должно быть, речь афганца не представляла для него трудностей.

– Хочу смыть с себя кровь. Хочу упасть в ноги к вам, шурави. Решите мою судьбу. Если скажете – смерть, приму безропотно. Если простите, буду жить искуплением. И еще хочу назвать своего сына именем Шурави. Если вы разрешите.

– Сына его зовут Сулейман, – заметил Полудолин. – Зачем ему второе имя?

– Исахель говорит, – перевел Буриханов, – у него родился еще один сын. Совсем маленький. Хочет назвать его Шурави. Вопреки всем, кому это может не понравиться.

– Тогда не Шурави. Пусть назовет просто Шура, – предложил Полудолин. – Есть у нас такое имя.

– Погодите, Буриханов, – сказал Бурлак, – не переводите. Давать советы с ходу – это по-нашенски. Здесь так не годится. Скажите Исахелю, что мы поздравляем его с рождением сына. Желаем малышу доброго здоровья и счастья. Затем добавьте, что вопрос, как назвать мальчика, решают только родители.

Буриханов перевел. Исахель с важным видом качал головой.

– Он понимает, товарищ майор, – сказал переводчик, – и принял решение сам. Старики в кишлаке тоже считают, что так назвать хорошо.

– В таком случае, Буриханов, скажите, что нам очень приятно решение отца. И вот теперь только переведите, что майор предлагает назвать мальчика не просто Шурави, а Шура.

– Шу-ра, – произнес Исахель, вслушиваясь в звуки имени. – Да будет так. Хорошо. Шура.

Они расстались, довольные друг другом. Возвращаясь в штаб, Полудолин спросил комбата, что собой представляет Гогиашвили.

– Вахтанг? – Глаза Бурлака засветились по-доброму. – Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! Человек чести и долга. Таких поискать. Помню, нас перехватила засада в «зеленке» у Чарикара. Шла колонна, а духи весь огонь на рябую бочку обрушили. Я думаю, приняли за автозаправку. Мол, если ее поджечь, колонна вмиг распадется. Они били, вода хлестала. А Вахтанг по бочке лазит со своими колышками. Как дырка – он ее затыкает. За автомат взяться так и не успел. Зато больше полцистерны воды сберег. В тот день двадцать две дырки в цистерне пробили. Тогда я его представил к награде…

– Радостно сознавать, командир, – сказал Полудолин, – когда видишь, что такие люди не переводятся.

– А почему они должны переводиться? Нет причин. Важно, чтобы как можно больше молодых понимало: шурави – это слово гордое.

Полудолин поморщился.

– Как подумаю, что мальчишка у душмана тоже будет Шурави… И руку его жать было малоприятно. Как подумаю, что он смотрел на нас сквозь прорезь прицела…

– Ну, ну, – успокаивающе сказал Бурлак, – не развивай темы. Кому-кому, а тебе не к лицу такие переживания. Сколько раз на семинарах повторял, что война – продолжение политики? И вот появилась возможность ударить по противнику не военными, а политическими средствами. Тебя это пугает?

– Какой же тут ты увидел удар? – спросил Полудолин, не скрывая пренебрежения. – Так, щипок. Ушел, видите ли, Исахель.

– Удар очень сильный, комиссар. Исахель привел с собой еще девять духов. А каждый из них стоит десяти. Сам читал на Исахеля ориентировку: хитер, умен, свиреп, сметлив. И вдруг сложил оружие, пришел домой. Да не просто явился. Принес важную разведку. О тайных складах, о минных полях. Казалось бы, кто должен оценить первым такое? Политработа. А ты перед собой руку несешь, как зараженную.

– А самому приятно было? Только честно.

– При чем тут честно или нечестно? Мне и воевать не очень приятно, а я воюю. Впрочем, если на то пошло, я бы всем духам руку пожал при условии, что они начнут складывать оружие. Такое тебя устраивает?

– Такое – вполне!

«Медведи»-шатуны

ПАКИСТАН. УРОЧИЩЕ ЛЭВЭКАПДА. АФГАНИСТАН. РАЙОН ДАРБАРА

Машад Рахим, главарь группы «медведей», получил документы на имя Наби Иналовича Рузиова, старшего лейтенанта Советской Армии. Удостоверение личности, старательно скопированное в мастерских американских спецслужб, должно было стать свидетельством «зверств», которые чинят в Афганистане советские войска. Заполнял графы бланка некий неведомый миру «умелец», провокатор из вскормленного еще гитлеровскими фашистами Национально-трудового союза – НТС.

Липу, несмотря на похожесть, установить было бы нетрудно. Но она и не предназначалась для предъявления советским военным властям. Ее готовили для демонстрации в других местах. После уничтожения группы террористов «честными мужахидами» их документы планировалось передать в руки западных журналисток. И тогда, как ни старайся доказать, что старшего лейтенанта Рузиева ни сном ни духом в Советской Армии не бывало, вряд ли кто в мире поверил бы опровержениям. Вот почему эксперты нечистых дел дали «медведям» «добро» на выход из их «берлоги».

Когда Машад Рахиму, до того командовавшему боевой десяткой в банде Фарахутдина, объяснили, что он теперь по документам и положению старший лейтенант, что на нем офицерские погоны, тот сразу почувствовал себя человеком важным, распушил походившие на крысиный хвост усы и врезал в морду длинному Муфти Мангалу. Без всякой нужды и причины. Просто так, для утверждения своего авторитета.

Мангал скрипнул зубами и проглотил обиду, не закрывая глаз. Таков уж порядок: полировать морды подчиненных душманов не просто право их шефа – это его обязанность.

К пониманию своего положения в душманском мире Машад Рахим шел через годы.

Сельский батрак, сын батрака, до восемнадцати лет он горбатил спину на полях крупного маллака – помещика. Чистил арыки, окучивал огородные посадки, поливал землю. Всюду, где нужно было гнуться и потеть, побывал хилый, тщедушный базгар.

За недолгую жизнь зажатого нуждой человека он не выучил ни одной буквы, не мог ни написать своего имени, ни прочитать его, если напишут другие.

Темный, как беспросветная южная ночь, Машад Рахим был добрым и богобоязненным парнем. Он исправно творил пятикратный намаз и был уверен, что его молитвы непременно доходят до аллаха. Не могли они не доходить, если к всемогущему и всемилостивейшему обращался не столько язык правоверного, сколько его горячая вера.

В восемнадцать лет судьба Машад Рахима круто изменилась. В его родной кишлак ворвались душманы из банды Фарахутдина. В тот раз они не грабили, не убивали, не жгли. Только согнали на базарную площадь мужчин – старых и молодых – и стали отбирать годных для службы в банде.

Главным аргументом вербовки были два пулемета, установленные на плоских крышах крестьянских хибар.

Машад Рахима – хиляка и доходягу – признали годным по всем статьям и поставили в строй.

Мулла прочитал вслед уходившим проповедь. Потрясая сухоньким кулачком, брызгая слюной, он угрожал тем, кто хотел бы отказаться от участия в «святом бое за веру».

– Поистине тех, кто не верит в наши знамения, мы сожжем в огне! – выкрикивал мулла. – Всякий раз, как сготовится их кожа, мы заменим ее другой кожей, чтобы они вкусили наказание!

Рекрутов угнали подальше от дома, в горный лагерь, и начали готовить к роли безжалостных убийц.

Машад Рахим попал в группу яростного фанатика, который не знал ни своего рода, ни племени и, судя по всему, был когда-то профессиональным палачом. Не исполнителем смертных приговоров, а именно палачом – истязателем людей.

Никто в банде не знал истинного имени головореза, и звали его просто – Махмуд Шамат – Махмуд Беда.

Однажды в лагерь пригнали группу «пленных». Банда Фарахутдина налетела на мирный кишлак, признавший кабульское правительство, и учинила там кровавую расправу. Душманы сожгли школу, взорвали мечеть. Оставшихся в живых увели с собой в горы. Тех, кто согласился служить в банде, назвали мужахидами. Нескольких пожилых мужчин, пытавшихся отпроситься домой, передали Шамату. Тот собрал своих подчиненных на занятие.

Не раз потом в кошмарных снах являлся тот день Машад Рахиму.

Стояло время осенней теплыни. Солнце, расплескавшее огневую ярость в летние месяцы, лишь ласково согревало землю. Молодые, жившие впроголодь душманы, измотанные ко всему вылазкой, собрались отдыхать. Шамат не дал им покоя.

Он выбрал наиболее хлипких рекрутов и приказал им связать пятерых пленников. Опутанных волосяными веревками стариков повалили на землю.

– А теперь, – объявил Шамат, – я покажу, как свежуют упрямых козлов, не желающих служить вере.

Он сел на живот кряжистому седовласому крестьянину и вытащил из ножен стальной клинок.

– Может, кто хочет сам? – спросил Шамат, гнусно посмеиваясь. – Ну?!

Никто из молодых душманов не отозвался. Тогда Шамат вонзил нож в живот старика. Рывком распорол его от пупка до грудины.

Машад Рахим, окостенев от ужаса, смотрел широко раскрытыми глазами на происходившее. Старик не кричал, не стонал. Он, видимо, сразу потерял сознание, хотя был еще жив. Его ноги мелко подрагивали, царапая пятками каменистую землю.

Шамат, отбросив нож, с диким гоготом сунул руку в разрез и стал выворачивать наружу внутренности. Потом снова взял нож и загнал его в брюшину. Поковырялся, запуская волосатую свою лапу по локоть в кровавую полость, и с торжествующим звериным криком вытащил оттуда наружу зажатое в пригоршню сердце.

– Вот! – заорал он. – Смотрите, какое поганое оно у безбожников!

Отшвырнув судорожно подрагивавший мускул жизни, Шамат встал. Он покачивался, как пьяный. Глаза его широко раскрылись, грудь тяжело вздымалась. Палач переживал садистский восторг, никого не стесняясь.

Отдышавшись, повернулся к подчиненным.

– Ты! Ты! Ты! – торкая пальцем, указал он тех, кому предстояло стать палачами. – Возьмите ножи!

– Не могу, уважаемый господин, – задыхаясь от тошноты, прохрипел Машад Рахим. – Не могу!

– Слушай, теленок, – сказал Шамат, взяв мальчишку за горло, и сжал так, что у того хрустнула шея. – Я ведь могу и твои кишки накрутить на руку. Тот, кто оберегает жизнь отступника от веры, сам достоин такой же казни.

В тот день Машад Рахим впервые зарезал человека. Зарезал, дрожа от отвращения и страха. Потом, как учили, сунул руку в теплую скользкую глубину живота и вытащил оттуда внутренности.

А сзади стоил Шамат и громко хохотал:

– Так его, теленок! Так! Не жалей неверных! Они тебя никогда жалеть не станут. Аллах вознаградит твое усердие!

В тот же вечер Машад Рахим впервые попробовал наркотик. Он и раньше знал, что бородатый мрачный командир душманской десятки Фагтых тайком приторговывал снадобьем, но не обращался к нему. Опасался. Пережитый ужас помог одолеть страх перед греховной отравой. О том, что она помогает уходить от реальности в мир иллюзий, Машад знал из рассказов тех, кто раньше него начал искать забвения после кровавых дел.

Шамата убили в одной из бандитских операций. Душманы по обычаю подошли к горному кишлаку с видом хозяев. А их встретили пулеметным огнем. Оставшиеся в живых отступили. Фарахутдин бесновался, но ничего не смог поделать с отважным кишлаком.

Позже выяснилось – туда из армии вернулся раненый сержант. Он убедил земляков, что охранять свои очаги от незваных гостей – их собственная обязанность. Организовал дружину самообороны. Получил у властей оружие и боеприпасы. И банде был дан отпор.

Гибель Шамата возвысила Машад Рахима. Главарь банды – мэшр Фарахутдин приблизил Машада, поручив ему роль палача при собственной персоне. Вчерашний батрак, обученный искусству живодерства, ощутил себя человеком, который вправо распоряжаться жизнями других по личному усмотрению. То, что еще недавно пугало его в облике Шамата, теперь он сам старательно копировал, чтобы нагонять страх на своих и чужих.

Угрызения совести больше не мучили Машада. Он окончательно усвоил мысль о своей неподсудности и таким образом переступил черту, отделяющую человека от хищного зверя…

Минувшим летом банда Фарахутдина ворвалась в маленький горный кишлак. Душманы первой линии прочесывали дворы в поисках красных. А Машад, свободный от боевых обязанностей, ждал, когда ему предстоит приступить к исполнению роли палача. Он забрел в чужой сад и стал срывать плоды мандэты – абрикосы. И вдруг увидел девушку, прятавшуюся в кустах. Кто знает, какие обстоятельства вынудили ее оставить дом и укрыться в саду. Может быть, посягательства какого-нибудь душмана.

При виде перепуганной девчонки у Машада взыграли темные страсти. Он наставил на нее пистолет, подошел к ней вплотную.

Девушка, от испуга потерявшая дар речи, смотрела на Машада глазами, полными ужаса и слез. Ее испуг еще больше распалил бандита. Он схватил свою жертву за шею, сунул пистолет в кобуру и стал срывать с девушки одежду.

Ветхая ткань – откуда в бедной семье ей быть прочной – поддавалась без особого сопротивления.

Притягивая девушку к себе, Машад шептал ей на ухо: «Не кричи, глупая! Убью! Раздавлю, как лягушку!»

Он намотал ее косы на руку, что было сил рванул на себя. Девушка не устояла на ногах. Вскрикнув, она упала на спину. Машад Рахим всей тяжестью рухнул на нее.

Девушка сопротивлялась. Она кусалась, отчаянно билась, царапалась, кричала. Тогда душман схватил ее за горло и стал душить. Он давил шею своей жертвы до тех пор, пока та не перестала хрипеть и биться.

Когда, добившись своего, он встал, то понял – девушка мертва.

Постоял над ней, махнул рукой – кисмат – судьба! – и пошел.

Отойдя несколько тагов от жертвы, он заметил, что у его гнусности был свидетель. У пролома в старом дувале стоял седобородый высокий базгар.

«Твое несчастье, старик, – подумал Машад с тупым безразличием. – Видимо, аллах начертал в твоей книге судьбы слово «смерть».

Он перезарядил автомат и подошел к старику.

– Сынок! – вдруг воскликнул тот, узнавая. – Машад!

Бандит замер и опустил автомат. Он тоже узнал старика. Это был его родной дядя по матери – Кохат. Постаревший, ссутулившийся с той поры, как они виделись в последний раз, дядя смотрел на племянника с удивлением и нескрываемым осуждением. Да и мог ли простой крестьянин, чье отношение к людям определяли его мозоли, благословить убийство?

– Как живете, дядя? – спросил Машад, повинуясь почти забытым правилам сельского приличия. – Здоровы ли? Как мои братья?

– Ты давно не был дома, – сказал старик Кохат. – Там многое изменилось. У нас народная власть. Базгары получили землю. Должно быть, это тебя интересует?

– Значит, вы тоже продались неверным? – спросил Машад с презрением. – И чужая земля не застряла у вас костью в горле?

– О каких неверных ты говоришь, сынок? – Дядя не скрывал удивления. – Все у нас по-старому. Мы молимся аллаху, как требует Книга. Единственное – нет теперь шакала маллака. Зато у каждого базгара – надел земли. Вернулся бы ты, сынок, домой. Власть прощает тех, кто сложил оружие.

Машад недовольно скривился. Этот старик словно забыл, с кем имеет дело. Другому мужахиду он не осмелился бы делать такие предложения. Выказывать раздражение и гнев Машад, однако, не стал. Спокойно, стараясь говорить как можно ласковее, сказал:

– Идите, дядя, своей дорогой. Лучше, если вас здесь не увидит никто другой.

– Я тоже так думаю. – Старый Кохат поднял с земли перекидную суму, забросил ее на плечо. – Спасибо, сынок. Прощай.

Тяжело ступая, старик двинулся через сад. Шел, не оглядываясь, словно не хотел больше видеть племянника.

Машад, немного выждав, привычно вскинул автомат, чуть прикрыл глаз, дважды подряд нажал на спуск.

Тот, кто был его дядей, кто когда-то держал его на коленях и гладил рукой вихрастую головку, упал вниз лицом, тяжело ударился о землю. Машад подошел к убитому. Ногой небрежно отшвырнул от него переметную суму.

В сад, держа автоматы наготове, вбежали два душмана. Остановились, увидев Машада. Тот, закидывая автомат за плечо, кивнул в сторону убитого:

– Посмотрите, что старый пес сделал с девчонкой. Проверьте у него хурджин. Может, что-нибудь найдете себе.

Автоматчики бросились к переметной суме. Обстоятельства сулили поживу.

Машад отошел в сторону, тряхнул ветку дерева. Абрикосы, спелые, мягкие, дробно посыпались на землю. Он набрал их в полу затерханного пиджачка и, с аппетитом обсасывая косточки, двинулся своей дорогой. Ушел из сада, даже не обернувшись…

Когда год спустя при личной встрече с мэшром Фарахутдином полковник Исмаил попросил дать ему трех надежных парней в лагерь спецподготовки, мэшр колебался недолго. Он считал, что самые верные и падежные – Машад Рахим, Муфти Мангал и Мирзахан. Три волка – злые, безжалостные. Он даже не знал, что из волков будут готовить «медведей», но выбрал для полковника Исмаила готовых зверей.

В «Баглэбе» троица попала в твердые руки американских инструкторов. Тем было что преподать недоучкам.

Машад Рахим выпускал кишки людям безоружным, стреноженным путами, парализованным страхом. Его предстояло научить нападать на вооруженных, способных к сопротивлению людей. Заодно приучить и к дисциплине.

В первый же день пребывания в «Баглэбе» Машаду был преподан жестокий урок послушания.

В барак, где обитала троица, вошел сержант Барри Фултон, краснолицый бугай с бицепсами профессионального борца. При его появлении Машад Рахим не счел нужным встать, не принял подобающей стойки.

Барри молча приблизился к нему, сгреб его лапищами, поднял с постели, на которой Машад сидел, скрестив ноги, и швырнул в угол.

Машад пролетел по воздуху метра три, ударился о стену и хлопнулся на пол.

Он еще не успел сообразить, что произошло, а Барри уже стоял над ним.

– Встать! – скомандовал он на хорошем пушту. – Ты привык, сын упрямого осла, чтобы тебя вразумляли палкой? Она найдется!

Машад, охая и кривясь от боли в боку, вскочил и вытянулся перед сержантом.

– Собирайся, скотина! – рявкнул тот. – Через час я тебя отправлю к полковнику Исмаилу. Пусть он лично открутит тебе дурную башку.

Ничто другое так не испугало бы Машада, как это предупреждение. Он сам видел, как гнулся его несгибаемый мэшр Фарахутдин перед пакистанским полковником. Не приведи аллах, если ему доложат о прегрешении ничтожного мужахида. Сколько их исчезло среди бела дня только потому, что начальство высказало им свое неудовольствие. Не приведи аллах!..

С тех пор Машад уже твердо представлял строение сфер Вселенной. Внизу, под ногами, – земля. На ней тупые базгары – дехкане и грязные каргары – рабочие. Все равно, правоверные они или неверные, над ними стоят слуги господни – мужахиды. Они несут меч аллаха, сеют по земле его справедливость и волю. Заметно выше – мэшры, главари банд. Еще выше – богатые беки, муллы, военные, живущие за границей. Совсем высоко – американцы. И уже только над ними – аллах, непогрешимый, всевластный, всевидящий.

В «Баглэбе» Машад прошел испытание и заслужил похвалу сержанта Фултона.

Неподалеку от спецлагеря раскинулся большой табор беженцев из Афганистана. Люди там бедствовали, маялись и наконец решили вернуться домой. Вождям эмиграции такое решение таборной джирги пришлось не по нраву. Было решено проучить строптивых.

Провести экзекуцию полковник Исмаил поручил Машад Рахиму и его коллегам. Те уж расстарались! Крови пустили вволю, кишок намотали на кулаки без счета. Словом, отвели душу.

Когда сержанту Фултону доложили об исходе операции, а потом показали фотографии учиненных Машадом расправ, американец совсем по-другому взглянул на своих подопечных. Во всяком случае, даже Машад заметил, что янки стал его опасаться.

Освоившись в «Баглэбе», Машад Рахим довольно быстро понял, что его готовят к забавной роли. Он и его ребята должны появиться в Афганистане в советской военной форме, наделать там шороху, погромче поколотить посуду, чтобы было слышно повсюду, и убраться восвояси. За такие штуки обычно хорошо платили, и это особенно устраивало Машада. В последнее время он решил копить деньгу на черный день.

И вот настала пора, когда ворота «Баглэба», прикрытые стволами пулеметов, выпустили «медведей» на волю. Теперь Машаду предстояло действовать самостоятельно.

Быстроходный автомобиль-вездеход покатил туда, где группе Машада надлежало наделать побольше шума.

Машад не пытался сдерживать своего радостного настроения. Он сидел рядом с водителем Мирзаханом и напевал веселую песенку.

Колея, накатанная рядом с тысячелетней верблюжьей тропой, напоминала русло высохшего потока. Машина шла ходко, то и дело подпрыгивала на камнях, которые никто и никогда не убирал с дороги.

Машад одной рукой держался за скобу, приделанную к передней панели, другой сжимал автомат.

Он знал – дело, порученное ему в этот раз, сулит немалые выгоды. Особо радовало то, что перед самым выводом на операцию в лагере появился новый, совсем глупый американец. Ни полковник Исмаил, ни сержант Фултон, ни мистер Каррингтон никогда бы не уступили Машаду так легко, как это сделал новый ослиноухий мистер Томпсон.

Когда речь зашла о вознаграждении за операцию, Машад попросил американца переговорить об этом наедине. Пусть не думает, решил Машад, что имеет дело с дураками. Он понимал, его услуги нужны. Может быть, даже очень нужны. А чем нужнее ты и твое умение, тем больше тебе должны заплатить.

Тогда-то, оставшись наедине, он и выпалил этому самоуверенному янки:

– Мало!

У полковника Томпсона округлились глаза. Чуть растягивая слова, чтобы скрыть вспыхнувшую ярость, он спросил:

– Ско-ль-ко не ма-ло?

– Семьсот мне. По пятьсот двум другим.

– О'кей! – Янки даже не стал раздумывать над предложением, и это подсказало Машад Рахиму, что торг прекращать слишком рано.

«Еще не о'кей», – подумал он злорадно. Знал, теперь американец в его руках.

– Есть одно условие, – сказал Машад.

– Какое? – спросил полковник и сжал зубы. Он с трудом сдерживался от того, чтобы не врезать этому мозгляку, занюханному душманскому подонку. – Говори.

– Деньги погибших получаю я.

Американец усмехнулся:

– Забито. Деньги погибших переходят к тебе. Немалый куш, не правда ли?..

Теперь, вспоминая тот разговор, Машад с гордостью думал о своей предусмотрительности. Что поделаешь, если аллах подсказал ему, как надо распорядиться судьбой его спутников. Они падут после того, как будет сделано дело. Убьет их он, Машад Рахим. Этим круторогим деревенским козлам незачем иметь такие большие деньги, которые им подваливают. Да и ему, Машаду, будет опасно жить на свете, если хоть кто-то узнает о том, что за американские деньги он убивал правоверных из рода Абдул Кадыр Хана. За такие делишки его отыщут и под землей, и в райских кущах Джанны. Отыщут и покарают. Абдул Кадыр Хан – человек серьезный. Тогда никакой платой не откупишься. Поэтому два осла, которые повезут его вьюк с деньгами, должны закрыть глаза, едва сделают дело. Он их поставит рядом и… Нет, не зря красномордый Фултон учил его кое-чему. Не зря…