Текст книги "Стихотворения. Поэмы. Театр"

Автор книги: Александр Блок

 
Барка жизни встала
На большой мели.
Громкий крик рабочих
Слышен издали.
Песни и тревога
На пустой реке.
Входит кто-то сильный
В сером армяке.
Руль дощатый сдвинул,
Парус распустил
И багор закинул,
Грудью надавил.
Тихо повернулась
Красная корма,
Побежали мимо
Пестрые дома.
Вот они далёко,
Весело плывут.
Только нас с собою,
Верно, не возьмут!
 

Декабрь 1904

 
Улица, улица…
Тени беззвучно спешащих
Тело продать,
И забвенье купить,
И опять погрузиться
В сонное озеро города – зимнего холода…
 
 
Спите. Забудьте слова лучезарных.
 
 
О, если б не было в окнах
Светов мерцающих!
Штор и пунцовых цветочков!
Лиц, наклоненных над скудной работой!
 
 
Всё тихо.
Луна поднялась.
И облачных перьев ряды
Разбежались далёко.
 

Январь 1905

Г. Чулкову

 
В окнах, занавешенных сетью мокрой пыли,
Темный профиль женщины наклонился вниз.
Серые прохожие усердно проносили
Груз вечерних сплетен, усталых стертых лиц.
 
 
Прямо перед окнами – светлый и упорный —
Каждому прохожему бросал лучи фонарь.
И в дождливой сети – не белой, не черной —
Каждый скрывался – не молод и не стар.
 
 
Были как виденья неживой столицы —
Случайно, нечаянно вступающие в луч.
Исчезали спины, возникали лица,
Робкие, покорные унынью низких туч.
 
 
И – нежданно резко – раздались проклятья,
Будто рассекая полосу дождя:
С головой открытой – кто-то в красном платье
Поднимал на воздух малое дитя…
 
 
Светлый и упорный, луч упал бессменный —
И мгновенно женщина, ночных веселий дочь,
Бешено ударилась головой о стену,
С криком исступленья, уронив ребенка в ночь…
 
 
И столпились серые виденья мокрой скуки.
Кто-то громко ахал, качая головой.
А она лежала на спине, раскинув руки,
В грязно-красном платье, на кровавой мостовой.
 
 
Но из глаз открытых – взор упорно-дерзкий
Всё искал кого-то в верхних этажах…
И нашел – и встретился в окне у занавески
С взором темной женщины в узорных кружевах.
 
 
Встретились и замерли в беззвучном вопле взоры,
И мгновенье длилось… Улица ждала…
Но через мгновенье наверху упали шторы,
А внизу – в глазах открытых – сила умерла…
 
 
Умерла – и вновь в дождливой сети тонкой
Зычные, нестройные звучали голоса.
Кто-то поднял на́ руки кричащего ребенка
И, крестясь, украдкой утирал глаза…
 
 
Но вверху сомнительно молчали стекла окон.
Плотно-белый занавес пустел в сетях дождя.
Кто-то гладил бережно ребенку мокрый локон.
Уходил тихонько. И плакал, уходя.
 

Январь 1905

 
Иду – и всё мимолетно.
Вечереет – и газ зажгли.
Музыка ведет бесповоротно,
Куда глядят глаза мои.
 
 
Они глядят в по́дворотни,
Где шарманщик вздыхал над тенью своей…
Не встречу ли оборотня?
Не увижу ли красной подруги моей?
 
 
Смотрю и смотрю внимательно,
Может быть, слишком упорно еще…
И – внезапно – тенью гадательной —
Вольная дева в огненном плаще!..
 
 
В огненном! Выйди за поворот:
На глазах твоих повязка лежит еще…
И она тебя кольцом неразлучным сожмет
В змеином ло́говище.
 

9 марта 1905

 
Она поет в печной трубе.
Ее веселый голос тонок.
Мгла опочила на тебе.
За дверью плачет твой ребенок.
 
 
Весна, весна! Как воздух пуст!
Как вечер непомерно скуден!
Вон – тощей вербы голый куст —
Унылый призрак долгих буден.
 
 
Вот вечер кутает окно
Сплошными белыми тенями.
Мое лицо освещено
Твоими страшными глазами.
 
 
Но не боюсь смотреть в упор,
В душе – бездумность и беспечность!
Там – вихрем разметен костер,
Но искры улетели в вечность…
 
 
Глаза горят, как две свечи,
О чем она тоскует звонко?
Поймем. Не то пронзят ребенка
Безумных глаз твоих мечи.
 

9 апреля 1905

 
Господь, ты слышишь? Господь, простишь ли? —
Весна плыла высоко в синеве.
На глухую улицу в полночь вышли
Веселые девушки. Было – две.
 
 
Но Третий за ними – за ними следом
Мелькал, неслышный, в луче фонаря.
Он был неведом… одной неведом:
Ей казалось… казалось, близка заря.
 
 
Но синей и синее полночь мерцала,
Тая, млея, сгорая полношумной весной.
И одна сказала… «Ты слышишь? – сказала. —
О, как страшно, подруга… быть с тобой».
 
 
И была эта девушка в белом… в белом,
А другая – в черном… Твоя ли дочь?
И одна – дрожала слабеньким телом,
А другая – смеялась, бежала в ночь…
 
 
Ты слышишь, господи? Сжалься! О, сжалься!
Другая, смеясь, убежала прочь…
И на улице мертвой, пустынной остались…
Остались… Третий, она и ночь.
 
 
Но, казалось, близко… Казалось, близко
Трепетно бродит, чуть белеет заря…
Но синий полог упал так низко
И задернул последний свет фонаря.
 
 
Был синий полог. Был сумрак долог.
И ночь прошла мимо них, пьяна.
И когда в траве заблестел осколок,
Она осталась совсем одна.
 
 
И первых лучей протянулись нити,
И слабые руки схватили нить…
Но уж город, гудя чредою событий,
Где-то там, далеко, начал жить…
 
 
Был любовный напиток – в красной пачке кредиток,
И заря испугалась. Но рукою Судьбы
Кто-то городу дал непомерный избыток,
И отравленной пыли полетели столбы.
 
 
Подходили соседи и шептались докучно.
Дымно-сизый старик оперся́ на костыль —
И кругом стало душно… А в полях однозвучно
Хохотал Невидимка – и разбрасывал пыль.
 
 
В этом огненном смерче обняла она крепче
Пыльно-грязной земли раскаленную печь…
Боже правый! Соделай, чтобы твердь стала легче!
Отврати твой разящий и карающий меч!
 
 
И откликнулось небо: среди пыли и давки
Появился архангел с убеленной рукой:
Всем казалось – он вышел из маленькой лавки,
И казалось, что был он – перепачкан мукой…
 
 
Но уж твердь разрывало. И земля отдыхала.
Под дождем умолкала песня дальних колес…
И толпа грохотала. И гроза хохотала.
Ангел белую девушку в дом свой унес.
 

15 апреля 1905

 
Я вам поведал неземное.
Я всё сковал в воздушной мгле.
В ладье – топор. В мечте – герои.
Так я причаливал к земле.
 
 
Скамья ладьи красна от крови
Моей растерзанной мечты,
Но в каждом доме, в каждом крове
Ищу отважной красоты.
 
 
Я вижу: ваши девы слепы,
У юношей безогнен взор.
Назад! Во мглу! В глухие склепы!
Вам нужен бич, а не топор!
 
 
И скоро я расстанусь с вами,
И вы увидите меня
Вон там, за дымными горами,
Летящим в облаке огня!
 

16 апреля 1905

 
Веселье в ночном кабаке.
Над городом синяя дымка.
Под красной зарей вдалеке
Гуляет в полях Невидимка.
 
 
Танцует над топью болот,
Кольцом окружающих домы,
Протяжно зовет и поет
На голос, на голос знакомый.
 
 
Вам сладко вздыхать о любви,
Слепые, продажные твари?
Кто небо запачкал в крови?
Кто вывесил красный фонарик?
 
 
И воет, как брошенный пес,
Мяучит, как сладкая кошка,
Пучки вечереющих роз
Швыряет блудницам в окошко…
 
 
И ломится в черный притон
Ватага веселых и пьяных,
И каждый во мглу увлечен
Толпой проституток румяных…
 
 
В тени гробовой фонари,
Смолкает над городом грохот…
На красной полоске зари
Беззвучный качается хохот…
Вечерняя надпись пьяна
Над дверью, отво́ренной в лавку…
Вмешалась в безумную давку
С расплеснутой чашей вина
На Звере Багряном – Жена.
 

16 апреля 1905

 
Он говорил умно и резко,
  И тусклые зрачки
  Метали прямо и без блеска
Слепые огоньки.
 
 
  А снизу устремлялись взоры
От многих тысяч глаз,
  И он не чувствовал, что скоро
Пробьет последний час.
 
 
  Его движенья были верны,
И голос был суров,
  И борода качалась мерно
В такт запыленных слов.
 
 
  И серый, как ночные своды,
Он знал всему предел.
  Цепями тягостной свободы
Уверенно гремел.
 
 
  Но те, внизу, не понимали
Ни чисел, ни имен,
  И знаком долга и печали
Никто не заклеймен.
 
 
И тихий ропот поднял руку,
  И дрогнули огни.
Пронесся шум, подобный звуку
  Упавшей головни.
 
 
Как будто свет из мрака брызнул,
  Как будто был намек…
Толпа проснулась. Дико взвизгнул
  Пронзительный свисток.
 
 
И в звоны стекол перебитых
  Ворвался стон глухой,
И человек упал на плиты
  С разбитой головой.
 
 
Не знаю, кто ударом камня
  Убил его в толпе,
И струйка крови, помню ясно,
  Осталась на столбе.
 
 
Еще свистки ломали воздух,
  И крик еще стоял,
А он уж лег на вечный отдых
  У входа в шумный зал…
 
 
Но огонек блеснул у входа…
  Другие огоньки…
И звонко брякнули у свода
  Взведенные курки.
 
 
И промелькнуло в беглом свете,
  Как человек лежал,
И как солдат ружье над мертвым
  Наперевес держал.
 
 
Черты лица бледней казались
  От черной бороды,
Солдаты, молча, собирались
  И строились в ряды.
 
 
И в тишине, внезапно вставшей,
  Был светел круг лица,
Был тихий ангел пролетавший,
  И радость – без конца.
 
 
И были строги и спокойны
  Открытые зрачки,
Над ними вытянулись стройно
  Блестящие штыки.
 
 
Как будто, спрятанный у входа
  За черной пастью дул,
Ночным дыханием свободы
  Уверенно вздохнул.
 

10 октября 1905

 
Вися над городом всемирным,
В пыли прошедшей заточен,
Еще монарха в утре лирном
Самодержавный клонит сон.
 
 
И предок царственно-чугунный
Всё так же бредит на змее,
И голос черни многострунный
Еще не властен на Неве.
 
 
Уже на до́мах веют флаги,
Готовы новые птенцы,
Но тихи струи невской влаги,
И слепы темные дворцы.
 
 
И если лик свободы явлен,
То прежде явлен лик змеи,
И ни один сустав не сдавлен
Сверкнувших колец чешуи.
 

18 октября 1905

 
Еще прекрасно серое небо,
Еще безнадежна серая даль.
Еще несчастных, просящих хлеба,
Никому не жаль, никому не жаль!
 
 
И над заливами голос черни
Пропал, развеялся в невском сне.
И дикие вопли: «Свергни! О, свергни!»
Не будят жалости в сонной волне…
 
 
И в небе сером холодные светы
Одели Зимний дворец царя,
И латник в черном не даст ответа,
Статуя на кровле Зимнего дворца
Пока не застигнет его заря.
 
 
Тогда, алея над водной бездной,
Пусть он угрюмей опустит меч,
Чтоб с дикой чернью в борьбе бесполезной
За древнюю сказку мертвым лечь…
 

18 октября 1905

 
Ты проходишь без улыбки,
Опустившая ресницы,
И во мраке над собором
Золотятся купола.
 
 
Как лицо твое похоже
На вечерних богородиц,
Опускающих ресницы,
Пропадающих во мгле…
 
 
Но с тобой идет кудрявый
Кроткий мальчик в белой шапке,
Ты ведешь его за ручку,
Не даешь ему упасть.
 
 
Я стою в тени портала,
Там, где дует резкий ветер,
Застилающий слезами
Напряженные глаза.
 
 
Я хочу внезапно выйти
И воскликнуть: «Богоматерь!
Для чего в мой черный город
Ты Младенца привела?»
 
 
Но язык бессилен крикнуть.
Ты проходишь. За тобою
Над священными следами
Почивает синий мрак.
 
 
И смотрю я, вспоминая,
Как опущены ресницы,
Как твой мальчик в белой шапке
Улыбнулся на тебя.
 

29 октября 1905

 
Шел я по улице, горем убитый.
Юность моя, как печальная ночь,
Бледным лучом упадала на плиты,
Гасла, плелась, и шарахалась прочь.
 
 
Горькие думы – лохмотья печалей —
Нагло просили на чай, на ночлег,
И пропадали средь уличных далей,
За вереницей зловонных телег.
 
 
Господи боже! Уж утро клубится,
Где, да и как этот день проживу?..
Узкие окна. За ними – девица.
Тонкие пальцы легли на канву.
 
 
Локоны пали на нежные ткани —
Верно, работала ночь напролет…
Щеки бледны от бессонных мечтаний,
И замирающий голос поет:
 
 
«Что́ я сумела, когда полюбила?
Бросила мать и ушла от отца…
Вот я с тобою, мой милый, мой милый…
Перстень-Страданье нам свяжет сердца.
 
 
Что́ я могу? Своей алой кровью
Нежность мою для тебя украшать…
Верностью женской, вечной любовью
Перстень-Страданье тебе сковать».
 

30 октября 1905

 
Они давно меня томили:
В разгаре девственной мечты
Они скучали, и не жили,
И мяли белые цветы.
 
 
И вот – в столовых и гостиных,
Над грудой рюмок, дам, старух,
Над скукой их обедов чинных —
Свет электрический потух.
 
 
К чему-то вносят, ставят свечи,
На лицах – желтые круги,
Шипят пергаментные речи,
С трудом шевелятся мозги.
 
 
Так – негодует всё, что сыто,
Тоскует сытость важных чрев:
Ведь опрокинуто корыто,
Встревожен их прогнивший хлев!
 
 
Теперь им выпал скудный жребий:
Их дом стоит неосвещен,
И жгут им слух мольбы о хлебе
И красный смех чужих знамен!
 
 
Пусть доживут свой век привычно —
Нам жаль их сытость разрушать.
Лишь чистым детям – неприлично
Их старой скуке подражать.
 

10 ноября 1905

 
Лазурью бледной месяц плыл
Изогнутым перстом.
У всех, к кому я приходил,
Был алый рот крестом.
 
 
Оскал зубов являл печаль,
И за венцом волос
Качалась мерно комнат даль,
Где властвовал хаос.
 
 
У женщин взор был тускл и туп,
И страшен был их взор:
Я знал, что судороги губ
Открыли их позор,
 
 
Что пили ночь и забытье,
Но день их опалил…
Как страшно мирное жилье
Для тех, кто изменил!
 
 
Им смутно помнились шаги,
Падений тайный страх,
И плыли красные круги
В измученных глазах.
 
 
Меня сжимал, как змей, диван,
Пытливый гость – я знал,
Что комнат бархатный туман
Мне душу отравлял.
Но, душу нежную губя,
В себя вонзая нож,
Я в муках узнавал тебя,
Блистательная ложь!
 
 
О, запах пламенный духов!
О, шелестящий миг!
О, речи магов и волхвов!
Пергамент желтых книг!
 
 
Ты, безымянная! Волхва
Неведомая дочь!
Ты нашептала мне слова,
Свивающие ночь.
 

Январь 1906

 
Твое лицо бледней, чем было
В тот день, когда я подал знак,
Когда, замедлив, торопила
Ты легкий, предвечерний шаг.
 
 
Вот я стою, всему покорный,
У немерцающей стены.
Что́ сердце? Свиток чудотворный,
Где страсть и горе сочтены!
 
 
Поверь, мы оба небо знали:
Звездой кровавой ты текла,
Я измерял твой путь в печали,
Когда ты падать начала.
 
 
Мы знали знаньем несказа́нным
Одну и ту же высоту
И вместе пали за туманом,
Чертя уклонную черту.
 
 
Но я нашел тебя и встретил
В неосвещенных воротах,
И этот взор – не меньше светел,
Чем был в туманных высотах!
 
 
Комета! Я прочел в светилах
Всю повесть раннюю твою,
И лживый блеск созвездий милых
Под черным шелком узнаю!
 
 
Ты путь свершаешь предо мною,
Уходишь в тени, как тогда,
И то же небо за тобою,
И шлейф влачишь, как та звезда!
 
 
Не медли, в темных те́нях кроясь,
Не бойся вспомнить и взглянуть.
Серебряный твой узкий пояс —
Сужденный магу млечный путь.
 

Март 1906

 
По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.
 
 
Вдали, над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздается детский плач.
 
 
И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.
 
 
Над озером скрипят уключины,
И раздается женский визг,
А в небе, ко всему приученный,
Бессмысленно кривится диск.
 
 
И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной,
Как я, смирён и оглушен.
 
 
А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!»[20]20
  «Истина в вине!» (лат.). – Ред.


[Закрыть] кричат.
 
 
И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.
 
 
И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.
 
 
И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.
 
 
И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.
 
 
Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.
 
 
И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.
 
 
В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.
 

24 апреля 1906. Озерки

 
Там дамы щеголяют модами,
Там всякий лицеист остер —
Над скукой дач, над огородами,
Над пылью солнечных озер.
 
 
Туда мани́т перстами алыми
И дачников волнует зря
Над запыленными вокзалами
Недостижимая заря.
 
 
Там, где скучаю так мучительно,
Ко мне приходит иногда
Она – бесстыдно упоительна
И унизительно горда.
 
 
За толстыми пивными кружками,
За сном привычной суеты
Сквозит вуаль, покрытый мушками,
Глаза и мелкие черты.
 
 
Чего же жду я, очарованный
Моей счастливою звездой,
И оглушенный и взволнованный
Вином, зарею и тобой?
 
 
Вздыхая древними поверьями,
Шелками черными шумна,
Под шлемом с траурными перьями
И ты вином оглушена?
 
 
Средь этой пошлости таинственной,
Скажи, что́ делать мне с тобой —
Недостижимой и единственной,
Как вечер дымно-голубой?
 

Апрель 1906 – 28 апреля 1911

 
Передвечернею порою
Сходил я в сумерки с горы,
И вот передо мной – за мглою —
Черты печальные сестры.
 
 
Она идет неслышным шагом.
За нею шевели́тся мгла,
И по долинам, по оврагам
Вздыхают груди без числа.
 
 
«Сестра, откуда в дождь и холод
Идешь с печальною толпой,
Кого бичами выгнал голод
В могилы жизни кочевой?»
 
 
Вот подошла, остановилась
И факел подняла во мгле,
И тихим светом озарилось
Всё, что незримо на земле.
 
 
И там, в канавах придорожных,
Я, содрогаясь, разглядел
Черты мучений невозможных
И корчи ослабевших тел.
 
 
И вновь опущен факел душный,
И, улыбаясь мне, прошла —
Такой же дымной и воздушной,
Как окружающая мгла.
 
 
Но я запомнил эти лица
И тишину пустых орбит,
И обреченных вереница
Передо мной всегда стоит.
 

Сентябрь 1906

 
Мы встретились с тобою в храме
И жили в радостном саду,
Но вот зловонными дворами
Пошли к проклятью и труду.
 
 
Мы миновали все ворота
И в каждом видели окне,
Как тяжело лежит работа
На каждой согнутой спине.
 
 
И вот пошли туда, где будем
Мы жить под низким потолком,
Где прокляли друг друга люди,
Убитые своим трудом.
 
 
Стараясь не запачкать платья,
Ты шла меж спящих на полу;
Но самый сон их был проклятье,
Вон там – в заплеванном углу…
 
 
Ты обернулась, заглянула
Доверчиво в мои глаза…
И на щеке моей блеснула,
Скатилась пьяная слеза.
 
 
Нет! Счастье – праздная забота,
Ведь молодость давно прошла.
Нам скоротает век работа,
Мне – молоток, тебе – игла.
 
 
Сиди, да шей, смотри в окошко,
Людей повсюду гонит труд,
А те, кому трудней немножко,
Те песни длинные поют.
 
 
Я близ тебя работать стану,
Авось, ты не припомнишь мне,
Что я увидел дно стакана,
Топя отчаянье в вине.
 

Сентябрь 1906

 
Открыл окно. Какая хмурая
  Столица в октябре!
Забитая лошадка бурая
  Гуляет на дворе.
 
 
Снежинка легкою пушинкою
  Порхает на ветру,
И елка слабенькой вершинкою
  Мотает на юру.
 
 
Жилось легко, жилось и молодо —
  Прошла моя пора.
Вон – мальчик, посинев от холода,
  Дрожит среди двора.
 
 
Всё, всё по старому, бывалому,
  И будет как всегда:
Лошадке и мальчишке малому
  Не сладки холода.
 
 
Да и меня без всяких поводов
  Загнали на чердак.
Никто моих не слушал доводов,
  И вышел мой табак.
 
 
А всё хочу свободной волею
  Свободного житья,
Хоть нет звезды счастливой более
  С тех пор, как за́пил я!
 
 
Давно звезда в стакан мой канула, —
  Ужели навсегда?..
И вот душа опять воспрянула:
  Со мной моя звезда!
 
 
Вот, вот – в глазах плывет манящая,
  Качается в окне…
И жизнь начнется настоящая,
  И крылья будут мне!
 
 
И даже всё мое имущество
  С собою захвачу!
Познал, познал свое могущество!..
  Вот вскрикнул… и лечу!
 
 
Лечу, лечу к мальчишке малому,
  Средь вихря и огня…
Всё, всё по старому, бывалому,
  Да только – без меня!
 

Октябрь 1906

 
К вечеру вышло тихое солнце,
И ветер понес дымки́ из труб.
Хорошо прислониться к дверному косяку
После ночной попойки моей.
 
 
Многое миновалось
И много будет еще,
Но никогда не перестанет радоваться сердце
Тихою радостью
О том, что вы придете,
Сядете на этом старом диване
И скажете простые слова
При тихом вечернем солнце,
После моей ночной попойки.
 
 
Я люблю ваше тонкое имя,
Ваши руки и плечи
И черный платок.
 

Октябрь 1906

 
Ночь. Город угомонился.
За большим окном
Тихо и торжественно,
Как будто человек умирает.
 
 
Но там стоит просто грустный,
Расстроенный неудачей,
С открытым воротом,
И смотрит на звезды.
 
 
«Звезды, звезды,
Расскажите причину грусти!»
 
 
И на звезды смотрит.
 
 
«Звезды, звезды,
Откуда такая тоска?»
 
 
И звезды рассказывают.
Всё рассказывают звезды.
 

Октябрь 1906

 
Я в четырех стенах – убитый
  Земной заботой и нуждой.
А в небе – золотом расшитый
  Наряд бледнеет голубой.
 
 
Как сладко, и светло, и больно,
  Мой голубой, далекий брат!
Душа в слезах, – она довольна
  И благодарна за наряд.
 
 
Она – такой же голубою
  Могла бы стать, как в небе – ты,
Не удрученный тяготою
  Дух глубины и высоты.
 
 
Но и в стенах – моя отрада
  Лазурию твоей гореть,
И думать, что близка награда,
  Что суждено мне умереть…
 
 
И в бледном небе – тихим дымом
  Голубоватый дух певца
Смешается с тобой, родимым,
  На лоне Строгого Отца.
 

Октябрь 1906

 
Одна мне осталась надежда:
Смотреться в колодезь двора.
Светает. Белеет одежда
В рассеянном свете утра.
 
 
Я слышу – старинные речи
Проснулись глубоко на дне.
Вон теплятся желтые свечи,
Забытые в чьем-то окне.
 
 
Голодная кошка прижалась
У жолоба утренних крыш.
Заплакать – одно мне осталось,
И слушать, как мирно ты спишь.
 
 
Ты спишь, а на улице тихо,
И я умираю с тоски,
И злое, голодное Лихо
Упорно стучится в виски…
 
 
Эй, малый, взгляни мне в оконце!..
Да нет, не заглянешь – пройдешь…
Совсем я на зимнее солнце,
На глупое солнце похож.
 

Октябрь 1906

 
Хожу, брожу понурый,
Один в своей норе.
Придет шарманщик хмурый,
Заплачет на дворе…
 
 
О той свободной доле,
Что мне не суждена,
О том, что ветер в поле,
А на дворе – весна.
 
 
А мне – какой дело?
Брожу один, забыт.
И свечка догорела,
И маятник стучит.
 
 
Одна, одна надежда
Вон там, в ее окне.
Светла ее одежда,
Она придет ко мне.
 
 
А я, нахмурив брови,
Ей в сотый передам,
Как много портил крови
Знакомым и друзьям.
 
 
Опять нам будет сладко,
И тихо, и тепло…
В углу горит лампадка,
На сердце отлегло…
 
 
Зачем она приходит
Со мною говорить?
Зачем в иглу проводит
Веселенькую нить?
 
 
Зачем она роняет
Веселые слова?
Зачем лицо склоняет
И прячет в кружева?
 
 
Как холодно и тесно,
Когда ее здесь нет!
Как долго неизвестно,
Блеснет ли в окнах свет…
 
 
Лицо мое белее,
Чем белая стена…
Опять, опять сробею,
Когда придет она…
 
 
Ведь нечего бояться
И нечего терять…
Но надо ли сказаться?
Но можно ли сказать?
 
 
И что́ ей молвить – нежной?
Что сердце расцвело?
Что ветер веет снежный?
Что в комнате светло?
 

7 декабря 1906