Текст книги "Призванный (СИ)"

Автор книги: Алекс Гор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

А когда я оказался на вершине одного из высоких холмов, и подо мной раскинулась долина, то я увидел очень большое скопление разнообразных воинских формирований. Отсюда можно было разглядеть буксируемые артиллерийские орудия – тяжёлые и массивные, а за ними какие-то телеги и эскадроны кавалеристов. Ярким контрастом посреди всего этого неспешно катились вперёд вполне себе респектабельные кареты вперемешку с сотнями и сотнями телег, загруженными разнообразным пожитками солдат.

Невысокий, но достаточно коренастый мужик, который оказался в строю рядом со мной, подтвердил мои выводы:

– Видать, генеральное сражение хотят дать, – задумчиво протянул он, оценивая взглядом картину.

– Ты уже участвовал в чём-то подобном? – поинтересовался я у него.

– Было дело, – уклончиво ответил солдат и неожиданно протянул мне свою крепкую мозолистую пятерню.

– Петруха, – с доброй улыбкой представился он.

– Лёха, – ответил ему я и добавил. – Алексей Зотов.

– А я – просто Петруха. Мне моя фамилия не очень нравится.

Видимо, она была какая-то не самая приятная на слух, а может, в детстве его дразнили, и я решил не заострять на этом внимание, поинтересовавшись:

– Ты за что в арестанты-то попал, Петруха?

– За чувство юмора! Весельчак я, понимаешь, вот меня командир с корабля и сослал – я ему в котёл крысу подкинул, чтобы бульон наваристей был.

– Это за что ты его так подкормить решил?

– Мужик уж больно худощав, – поддержал мою шутку новый знакомец, и мы расхохотались. – Да и так, для навару.

Ещё через два привала мы наконец-то добрались до речки. Тут творилось самое настоящее столпотворение – верховые стремились напоить своих лошадей, а солдаты – вдоволь наполнить фляжки и ополоснуть лицо. При таком количестве желающих вода стояла мутная, тем более что часть офицеров, имевшая гораздо больше свободы, чем мы, расположилась вверх по течению. Некоторые из дворян умудрялись там же и искупаться, и мало кто из них беспокоился о том, что чуть ниже вода от их безобразий, а не только от поднятой мути, становилась совсем непригодной для питья.

Так шли до самого вечера. Постепенно деревья остались позади, и перед нами раскинулись широкие степные просторы, заполненные выгоревшей за жаркое лето травой. Я примерно понимал по каким местам мы двигаемся, и помнил, что в мое время тут росли виноградники.

Здесь пыли стало ещё больше, только вот сделать с этим было ничего нельзя. Смотреть на лица товарищей было невозможно без нервной улыбки – на них налипала вся грязь с дороги, которая смешивалась с потом. Я понял, как выгляжу сам, и пообещал себе, что при первой же возможности постараюсь где-нибудь искупаться. Уже в сумерках мы дошли до конечной точки нашего маршрута, преодолев в общей сложности двадцать пять вёрст, или примерно тридцать километров.

Когда-то я отдыхал в этих местах, правда, сейчас с трудом их узнавал. Но тем не менее, кое-какие ориентиры позволили мне понять, где я оказался. Только вот, долго размышлять на эту тему мне не дали, и хоть я устал как собака, да и стемнело уже, но нам всем пришлось ждать подводу, а затем устанавливать шатёр походной палатки, ну и после этого безусловно важного мероприятия ждать, когда нам раздадут сухой паёк – потому что кашевары при всём желании не успели бы ничего приготовить. Поэтому поздний ужин выдался скудным – ломоть хлеба и пласт очень соленого мяса, но и этому добру я был рад. Приняв пищу, сразу же повалился в палатке на голую землю, благо тут еще сохранилась сухая трава, и в принципе пахло приятным ароматом. Немного поворочавшись, забылся тяжёлым сном. Под утро я порядком замёрз – всё-таки уже близилась осень, на дворе, по словам товарищей, стояло тридцатое августа – и свежий ветер с моря добавлял бодрости.

Умыться с утра, кстати, тоже не получилось. Зато позавтракали, а затем на построении нам довели возложенную на нас задачу: в ближайшие дни предстояло в ускоренном режиме подготовить оборонительные позиции, потому что по полученным разведданным до прибытия войск союзной коалиции осталось катастрофически мало времени, и враг планирует массированную высадку и атаку с севера на Севастополь. Собственно говоря, на этом инструктаж был закончен – никто и не думал доводить до нас какие-то подробности. И мы вновь впряглись в тяжёлую работу. Благо что здесь почва на господствующей высоте, которую и предполагалось оборонять, практически полностью состояла из глины, лишь иногда попадались участки с выходящими наружу породами песчаника.

Впервые оказавшись неподалёку от глубокого оврага, я аж присвистнул – раньше я и не думал, что здесь так высоко. На мой скромный взгляд, взять приступом подобные природные бастионы весьма непросто, тем более что этот обрыв, за которым располагалась долина реки Альмы, тянулся очень далеко, буквально насколько хватал взгляд, от самого моря куда-то вглубь полуострова.

И вот тут начался настоящий ад. С утра и до самой ночи мы, не переставая, рыли окопы, создавали протяженные брустверы не только возле основного редута, расположенного неподалеку от какого-то странного столба с перекладинами, но и вдоль линии обрыва. Мы рыли, перемещали с места на место огромные кучи глины, создавали обваловку артиллерийских позиций. Но хуже всего было другое, то ли из-за скудной кормёжки и тяжёлого физического труда, то ли из-за постоянного ветра, но я постоянно наблюдал, как то один, то другой солдат сваливался в горячке. Их своевременно куда-то уводили, а если бедолага уже не мог ходить, то его выносили санитары, грузили на телегу и куда-то отправляли. Мне от этого становилось не по себе – очень уж не хотелось повторить их судьбу, прекрасно понимая, что в это время, скорее всего, ни о каких антибиотиках и речи быть не может.

Но самое поганое состояло в другом – насекомые. Каждый день я замечал на себе новые следы от укусов, и что хуже всего – они стали нестерпимо чесаться. Я и раньше не очень-то переносил их, но сейчас это превратилось в какую-то бесконечную муку, и поделать с этим ничего не мог. Вот в этот момент мне почему-то вспомнилось, как с ними боролись в каком-то фильме о Великой Отечественной войне – там регулярно форму пропаривали над кострами, но сделать что-то подобное здесь у меня банально не было времени, поэтому приходилось скрепя зубами терпеть.

Постепенно укрепления росли, расширялись. В их создании участвовали практически все, за исключением разве что офицеров. По моим прикидкам, здесь уже сосредоточилось пятнадцать-двадцать, а то и тридцать тысяч людей. Везде дымились костры, на которые пошли практически все чахлые деревца, растущие вдоль гребня обрыва. Периодически далеко на горизонте в море можно было разглядеть мачты каких-то кораблей, идущих под парусами. Всё пространство вокруг буквально кипело – никто не сидел на месте, и каждый в моменте мечтал лишь о том, как бы дождаться ночи, быстрее упасть на твёрдую землю, которая теперь мне уже таковой не казалась.

Как мне поведали сослуживцы, наша арестантская рота относится к Московскому полку и командует у нас полковник Хрущов. Уж не предок ли того самого Никиты Сергеевича, стучащего туфлей по трибуне. Правда наблюдал я этого человека только один раз, и то издалека. Его я увидел в группе наших больших начальников. Судя по всему, это были какие-то высокопоставленные офицеры из дворянского сословия, их можно было легко различить по дорогим, богато украшенным мундирам. Как правило, они разъезжали на красивых, явно породистых лошадях, в окружении своего ближнего круга. Они инспектировали постройки, решали какие-то свои, непонятные мне дела – явно к чему-то готовились, хотя к чему именно, понять было трудно.

Все сводилось к тому, что всё-таки нам предстояло вскоре сражаться, а я ведь ещё и оружия этого доисторического в руках не держал, и, честно говоря, понятия не имел, как его заряжать. Причем, если уж выстрелить я худо-бедно сумею – особого ума здесь не требуется, – то вот всё остальное надо было бы изучить. И на исходе шестых суток такая возможность наконец-то представилась: нам раздали какие-то тяжеленные ружья, в комплекте к которым шли массивные штык-ножи в чехлах для переноски на поясе, специальные сумки для патронов и пороховых зарядов. Впервые осмотрев эту штуковину и взвесив её в руке, я захотел выругаться, ведь воевать чем-то подобным изначально – провальная затея. Но другого варианта, к сожалению, не имелось, так что пришлось учиться, благо, что мозгами я не обделён, и ничего сверхсложного в этом не просматривалось.

Заряжалось оно примерно так: зубами вскрываешь бумажный патрон, причем сделать это было нужно очень аккуратно, затем сыпешь порох на полку кремниевого замка, закрываешь его, а затем насыпаешь весь оставшийся порох в ствол, заталкиваешь шомполом пулю вместе с бумагой, шомполом пару раз утрамбовываешь, потом взводишь курок и в принципе уже можно стрелять. Как оказалось все эти действия подробно были расписаны в уставе, и у опытного солдата вся процедура занимала около двадцати пяти секунд. Нам даже дали возможность попрактиковаться в стрельбе, разрешив сделать по пять выстрелов. Я всегда отличался вполне приличной меткостью, по крайней мере, на учениях проявлял себя с лучшей стороны, да и затем во время реальных операций умело применял стрелковое оружие, благо что инструкторы натаскали меня, да и тяга к военному делу имелась. Однако, когда подошла моя очередь проверить свою меткость, то я, на удивление, не смог попасть в набитую глиной корзину – шириной примерно в тело взрослого человека и высотой по пояс – с расстояния в сто шагов, что уже само по себе показалось мне нереальным. Свинцовый шарик-пуля упорно не хотел лететь в нужном направлении, видать, виной тому было отсутствие нарезов в канале ствола. Поэтому из пяти попыток я смог поразить мишень всего два раза, за что, как не странно, был удостоен похвалы от наблюдавшего за моими потугами фельдфебеля. «Это как же они при таком раскладе здесь воюют? С такой-то меткостью?» – удивился я. Видимо, при таком количестве стволов берут статистикой. Со скорострельностью тоже имелись проблемы, но тут, как говорится, дело тренировки. Некоторые парни, которым было уже лет тридцать – хотя, конечно, выглядели они на все пятьдесят – уже имевшие определённый опыт, умудрялись производить по три выстрела в минуту и имели за это непререкаемый авторитет мастеров ружейного боя. Мне же на один выстрел требовалось примерно секунд сорок. Штыком предполагалось пользоваться в рукопашном бою – его можно было или взять в руки, или пристегнуть к оружию и колоть словно копьём.

Из всех сослуживцев больше всех мне симпатизировал Петруха. Время от времени он, несмотря на не меньшую, чем у меня, усталость, находил время, чтобы побалагурить и отпустить какую-нибудь сальную шутку. Ну и в смекалке ему нельзя было отказать – чувствовался немалый опыт и воля к жизни.

Постепенно напряжение в лагере нарастало. Стали просачиваться слухи, один неприятнее другого. И вот примерно через неделю после нашего прибытия работы по обустройству оборонительных сооружений были резко прерваны резким призывным ревом сигнального горна. В лагерь вернулись казачьи разъезды – разведчики, сообщившие, что враг вот-вот появится на горизонте. Поэтому мы, побросав шанцевый инструмент и схватив оружие, устремились к отведённым нам позициям, чтобы уже через три часа разглядеть вдалеке какое-то смутное движение – к нам приближался враг.

Глава 8
Первый бой

«Великие дела надо совершать не раздумывая, чтобы мысль об опасности не ослабляла отвагу и быстроту.»

Гай Юлий Цезарь (-100—44 до н.э.) древнеримский государственный и политический деятель, диктатор, полководец, писатель

Все обширные, многокилометровые позиции, которые мы успели обустроить, гудели, словно разворошенный улей. И хоть до прибытия вражеских войск было ещё достаточно много времени, все понимали, что сражение неизбежно. Понимал это и я. Хоть многим могло показаться, что наша оборона неприступна, это было не так. Во-первых, фронт, по которому мы располагались, был чудовищно вытянутым в длину – больше десяти километров, а речка, протекающая внизу, вряд ли могла считаться серьёзным препятствием для грамотно организованной атаки. Во-вторых, сомневаться в том, что французы вкупе с англичанами и турками, выступившие объединённой коалицией, не умеют воевать, не приходилось. К тому же меня смущало само по себе присутствие магии, ведь я ни черта не понимал в том как тут её применяют.

Пока ещё оставалось время, нам приказали разобрать палатки, в которых мы ночевали, и погрузить их на телеги – полковое имущество следовало беречь. Нам же отныне предстояло спать прямо в окопах, и данный факт совсем не добавлял оптимизма.

Кое-где, на самых высоких точках холмистой гряды, расположились артиллерийские батареи, но, на мой взгляд, орудий в них было немного, да и сомневался я, честно говоря, в их эффективности. Ладно хоть полевую кухню оставили, и мы, как и прежде, получали свою законную пайку. Правду сказать, мне уже до смерти надоела эта однообразная еда – я и раньше не особо перловку жаловал, а теперь прям возненавидел её, но ничего другого, к сожалению, не предлагалось.

С высоты мы видели длинное, узкое татарское село – по местным меркам, надо сказать, очень даже большое. По крайней мере, те, которые располагались у нас за спиной, представляли из себя десяток жалких хибар, расположенных вокруг крохотных мечетей. Таких тут, кстати, имелось, кажется, целых три. Только вот сейчас они стояли покинутые своими хозяевами, и в них располагались командные штабы и квартиры для офицеров. На всех их, конечно же, не хватало, поэтому там повезло поселиться самым высокопоставленным. Таких я повидал за прошедшее время немало, а о некоторых вполголоса перешёптывались солдаты. Я честно пытался запомнить, как их зовут и как они выглядят, чтобы при случае хотя бы знать кто нами командует.

Руководил всем этим мероприятием князь Меншиков. Его я видел аж целых два раза, когда он вальяжно проезжал мимо наших окопов: высокий, никак не меньше 180 сантиметров – по крайней мере, мне так показалось, – сухопарый и весь какой-то напыщенный, к тому же, явно немолодой. На вид ему можно было дать лет под семьдесят. Однако авторитет он имел непререкаемый, потому что, когда я заикнулся в случайном разговоре с одним из соседей по окопу о его возрасте, то тут же увидел перед собой сложенную в кулак пятерню размером почти с мою голову. Мне заботливо предложили заткнуться и благодарить за то, что князь лично принимает участие в сражении. Тогда я ещё не понимал, почему вызвал такую реакцию, но всё стало на свои места чуть позже.

Периодически мы наблюдали какое-то движение в селе напротив – там, куда вскоре должны были вступить вражеские войска, но что конкретно мы видели – было непонятно, никаких биноклей или подзорных труб нам не полагалось. Единственный мост через речку подожгли практически сразу, как только заметили неприятеля, и всё сообщение с той стороной было прервано.

Часы тянулись медленно, приближалась ночь, и я впервые забылся тяжёлым сном под открытым небом. Несколько раз за это время я просыпался от укусов вездесущих вшей и выглядывал из окопа, стараясь во тьме разглядеть хоть что-то, но кроме отдалённых костров ничего не было видно. Тоску навевало то, что этих источников света оказалось достаточно много – враг не скрывался, он шёл в нашем направлении, даже не пытаясь обойти. Видимо, имел страстное желание дать нам бой здесь и сейчас, хотя, на мой взгляд, гораздо разумнее было бы разделиться и, обойдя по широкой дуге, ударить нам в тыл. Но почему-то эта возможность ими даже не рассматривалась.

Утром – торопливый завтрак и вновь тревожные ожидания. А затем я, пожалуй, впервые увидел самую настоящую магию своими собственными глазами. Около обеда фельдфебель приказал всему личному составу арестантской роты покинуть вырытое нами укрытие и отойти на несколько метров. А затем к нам подошёл офицер – судя по уверенному взгляду и особой стати, однозначно непростой. Он спустился в вырытый нами бруствер, прошёлся по нему, осмотрел, причём делал это очень внимательно, а затем положил руки на ивовые корзины, заполненные глиной – туры, которые мы установили по приказу командования в качестве укрытий. Они были плотно расположены рядом друг с другом, образуя своеобразную стенку. И вот тогда и произошло настоящее чудо: от ладоней мужчины распространилась какая-то едва заметная волна, исказившая воздух метра на два в разные стороны, после чего в корзинах что-то затрещало. Я не видел, что он конкретно делает, или не смог понять, но звук точно слышал. Затем он прошёл чуть дальше, и всё повторилось. И так продолжалось, пока офицер не проделал свои манипуляции со всей траншеей. Затем он так же легко, как и спустился, вылез и направился дальше, а нам разрешили вновь занять свои места.

Усевшись рядом с Петрухой, я поинтересовался:

– Ну и что это было?

– Как что? Стенку нам укрепили. Теперь её не всякий снаряд возьмёт. У нас так на корабле тоже мичман один умел, но там своя тонкость, так что всё подряд крепким делать нельзя.

– Даже так? – удивился я и, осторожно приставив кончик штыка, вытащенного из чехла, к щели между прутьями корзины, с удивлением понял, что глина изменила свои свойства, превратившись практически в камень – ну, может быть, в мягкий песчаник. Несколько раз ткнув посильнее, я увидел, что это, конечно же, не гранит – небольшие кусочки откалываются, – но и совершенно точно не просто земля.

– Убедился? – хохотнул Петруха. – Ты что, раньше такого не видел? Считай, что нам повезло – может, и переживём этот бой.

– Такого что-то не припомню, – уклончиво ответил я. – Слушай, а может, среди офицеров есть такие сильные колдуны, что и поубивают всю эту орду?

– Может, и есть, – пожал плечами весельчак. – Обрушат небо на землю и каплык им всем придет. Ха-ха-ха. Да только и на той стороне подобные имеются. Так что всё в конечном итоге решим мы, – и он похлопал ладонью по своему ружью.

К вечеру погода начала портиться, а к ночи заморосил мелкий противный дождь, превращая окоп в чавкающее болото. И что самое поганое – никакого укрытия от него теперь не существовало: палатки мы разобрали, и единственным источником тепла осталась только шинель. Но и она довольно быстро промокла и только сильнее вытягивала тепло из продрогших тел. Я, честно говоря, больше переживал о том, как бы порох в специальной сумке, выданной мне вместе с ружьём, не отсырел. Хотя, с другой стороны, может быть, в данной ситуации погода сыграет на нашей стороне – ведь штурмовать скользкие глиняные, да ещё и весьма крутые склоны – то ещё удовольствие, тем более если сверху ведут шквальный огонь.

Утром немного распогодилось, но небо всё равно оставалось хмурым. В любом случае, перво-наперво надо было просушить верхнюю одежду. Я снял и развесил её на подобранных неподалёку прутьях, соорудив из них нечто вроде шалаша, а для того, чтобы согреться, принялся выполнять нехитрую гимнастику, подсмотрев, что кое-где опытные солдаты поступают точно так же.

А враг всё прибывал и прибывал. Пространство между двумя армиями – той, что приготовилась оборонять свою землю, и той, которая готовилась к атаке, – составляло уже километра полтора, и можно было отчётливо рассмотреть лагерь противника. И по моему скромному мнению, их было как бы не в три раза больше. Вражеская армия состояла из множества разнообразных частей – в принципе, как и у нас, но здесь ещё добавлялись и специфические особенности. Наиболее ярко выделялись турки – их форму ни с чем спутать было нельзя. Опытные солдаты охотно делились своими наблюдениями и выводами, и, тем не менее, все они как один были уверены в нашей победе. Честно говоря, я не очень разделял это утверждение, хотя бы потому, что наблюдалось численное превосходство не только в людях, но и в орудиях полевой артиллерии – причём их оборудовали прямо у нас на глазах. Почему с нашей стороны в этот момент не ведётся артиллерийская подготовка, я искренне не понимал. Ведь сейчас, обладая преимуществом в дальности стрельбы, да ещё и с господствующей высоты, можно было бы существенно проредить порядки противника. Однако почему-то командование молчало и методично настраивало нас на отражение штурма. Странные тактические приёмы – кто ж так воюет? Да только мнения моего никто не спрашивал.

Оценивая возведённые позиции с точки зрения военного из XXI века, к тому же участвующего в реальных боевых действиях, я прекрасно понимал, что в лоб взять такой природный бастион, как тот, на котором мы разместились, практически нереально. Даже ценой огромных жертв это граничило с безумием. И тут надо сказать – выбор места для обороны командованием был определён безупречно.

Непонятной оставалась магическая составляющая. Ведь, насколько я понял, этим даром владеют исключительно аристократы, но чем конкретно они могут помочь, кроме того, что я наблюдал своими глазами – оставалось загадкой. Меня вытащил в этот мир демонолог – насколько я понял, он старался найти способ помочь в этой войне, и чисто теоретически, если бы ему удалось призвать какую-нибудь действительно волшебную сущность и натравить её на порядки наступающих врагов, то может быть, и удалось бы достичь определённого успеха, но его заклинание выдернуло инвалида. А пока что я наблюдал только укрепляющую магию, не зная, как это работает, и не понимая, чего можно ожидать дальше. Хочется надеяться, что всё-таки все эти офицеры хоть чем-то помогут нам, простым солдатам.

Мне отчаянно хотелось оказаться подальше от этого места. Но я понимал, что сбежать отсюда не получится – мало того, что всё вокруг кишмя кишит солдатами, так ещё и казачьи разъезды шныряют туда-сюда – как бы ты ни старался, в этом степном краю спрятаться едва ли удастся. Да и потом – куда идти? Без документов, без еды и денег, когда первый же патруль остановит и вернёт назад, только на этот раз всё может окончиться не так благополучно, как после первого задержания. Мне ещё повезло, что меня подобрали как раз у того полка, в котором имелась арестантская рота, иначе пришлось бы мне пройти сквозь строй. И ведь никому не докажешь, что ты человек из другого мира – ещё и припишут какой-нибудь грех и попытку выдать себя за сумасшедшего. Ну уж нет. В конце концов, солдат я или не солдат, раз уж так получилось и деваться некуда, придётся воевать.

Погода установилась отвратительная, солнце практически не показывалось на небосводе, периодически накрапывал мелкий дождик, и шинель, которой я укрывался по ночам, толком не успевала высохнуть. Неприятель чего-то ждал и в атаку не шёл, накапливая силы и обустраивая позиции. Возможно, они были утомлены длительным маршем – нам стало известно, что высадились они в Феодосии, а это около четырёх-пяти дневных переходов – но продолжаться бесконечно долго это однозначно не могло.

Ночная прохлада, слякоть и вездесущая грязь сделали своё чёрное дело – из восьмидесяти семи человек, пришедших на этот обрывистый холм, шестеро уже слегли в горячке. Их куда-то унесли санитары и всё бы ничего, но я буквально сходил с ума от постоянного ощущения чешущегося тела – укусы вшей постоянно зудели и доставляли неудобства. Мне даже показалось, что после того, как одежда намокла, они стали ещё злее, но ничего не поделаешь, обсушиться нам не разрешалось – не знаю почему, то ли дров в округе было не сыскать, и они все нужны были на приготовление пищи, или для поддержания комфорта в офицерских собраниях, или в целях маскировки. Хотя все мы прекрасно наблюдали горящие костры у противника, которого это совершенно не смущало. Постепенно где-то внутри скопилось столько злости, что я уже мечтал, как бы поскорее начался штурм, чтобы всё это наконец-то закончилось.

Как же я был не прав.

Утро 8 сентября выдалось на удивление тёплым и благостным. Дождь, моросивший в начале ночи, довольно быстро прекратился, а с восходом солнца потеплело, и земля почти сразу начала подсыхать – такая уж тут природа, влага впитывается глубоко в земную поверхность и запечатывается там, а глина, покрывающая всё вокруг, твердеет. Мне удалось практически высушить форму, когда около десяти утра на вражеской стороне началось шевеление, заметно отличающееся от прошлых походных сует, и по нашим позициям тут же полетели приказы приготовиться к бою.

На всякий случай я проверил порох в своей сумке и к удивлению, несмотря на то что последние дни воздух был наполнен влагой, промасленные бумажные кульки каким-то чудом уберегли этот драгоценный ресурс от сырости. По примеру сослуживцев я тут же зарядил ружьё, а так как они у нас были архаичные, то делать это пришлось через выходное отверстие ствола: взять кулёк, отгрызть кончик, пересыпать содержимое, затем засунуть и утрамбовать шомполом пулю с бумагой, и в конце ещё раз утрамбовать. Только после этого можно было вести огонь. Опыта у меня в этом деле еще немного, но всё же я действовал достаточно ловко, благо прекрасно понимал, что и для чего делается. И началось томительное, тревожное ожидание.

Ровно в двенадцать по полудню – как мне стало известно позднее, так как никакого способа определения времени у меня, конечно же, не имелось, – со стороны вражеских войск раздался стройный залп орудий, и мы тут же, пригнувшись, залегли на дне окопа. Благо что первый удар пришёлся не по нам, и мы вновь смогли подняться. Но затем последовал второй, третий, и ядра стали долетать, иногда врезаясь в обрыв, если пушкари ошибались прицелом, то пролетали прямо над головами, а иногда и попадали в укреплённые магом преграды. Наша артиллерия начала бить в ответ, и мы оказались между двух огней. Преимущество в виде господствующей высоты должно было позволить нам бить дальше и наносить кое-какой урон стану противника, но как оказалось, пушкари частенько мазали, ядра не долетали до цели, иногда чуть на падая на свои же позиции. Превосходство в артиллерийской подготовке у противника оказалось весьма существенным, поэтому при очередном взгляде на театр военных действий я увидел сплошную многотысячную толпу, идущую в нашем направлении. Поначалу я даже обрадовался – ведь подразделения, как правило, двигались строем, что должно было увеличить потери. Однако хоть наши ядра иногда и попадали, но всё-таки не так часто, как хотелось бы. Казалось, что порой они просто отскакивают, не долетая, или меняют траекторию. Я даже поинтересовался у стоявшего рядом Никиты, почему так происходит, но он лишь скептически пожал плечами и пояснил:

– Так и у них магия имеется. Ты что, думал, всё будет так просто? Нет, Лёха, придётся нам поработать штыками, когда на приступ пойдут. Заранее штык закрепи, да бей шустрее – замешкаешься, и конец тебе настанет.

– Им ещё дойти надо, а потом на эту высоту как-то забраться, – попытался приободрить я самого себя.

Но опытный солдат лишь сокрушённо покачал головой.

– Дойдут, их тут почитай в два раза больше.

И всё-таки я предпочёл не терять присутствия духа и крепко сжимал ружьё, понимая, что до того момента, как мы сможем открыть относительно прицельный огонь – а я уже более-менее разобрался в дистанции, на которые наше оружие способно это сделать, – надо держаться и не перегореть.

На некоторое время река задержала наступающие порядки, но преимущества это толком не дало. Французские и английские солдаты – а напротив нас находились именно они, это можно было легко определить по цветам мундиров: синие и красные, – видимо, снабжённые необходимой информацией, нашли удобные броды и текли непрерывным потоком, постепенно приближаясь. Некоторые вообще переходили по грудь в воде или же бросались вплавь, после чего, мокрые и тяжёлые, продолжали свой путь.

И вот тут я впервые ощутил на себе воздействие магии наших командиров. Откуда-то из-за спины послышался топот копыт, и, обернувшись, мы увидели князя Меншикова, который довольно быстро перемещался от позиции к позиции и что-то нам кричал. Из-за непрерывной канонады слов было не разобрать, но вдруг я внезапно ощутил в себе неподконтрольный разуму прилив безумной отваги. Мне буквально хотелось идти вперёд и рвать врагов зубами, насаживать их на острие штыка и колоть, колоть. Однако, что-то всё-таки останавливало, и чуть позже я понял, что мы ждали приказа – и это воздействие ощущали все, мимо кого проезжал этот весьма немолодой генерал.

Сердце глухо бухало в груди, разгоняя кровь, куда-то исчезла усталость, возрастала концентрация, и я понял, о чём говорили мне сослуживцы, обещая выбить зубы за плохие слова о начальстве. Командир нашей арестантской сотни стоял за нашими спинами, в его руках, ярко поблёскивая на солнце, находилась сабля – или палаш, не знаю, как называется это холодное оружие – он стоял и напряжённо смотрел поверх наших голов, совершенно не опасаясь пролетающих мимо ядер. Несколько из этих чугунных посланцев смерти попали в корзины, укреплённые офицером-колдуном, и во все стороны полетели осколки спрессованной от магии до состояния песчаника глины, но защитное сооружение выдержало. А подпоручик стоял как камень, словно боевое безумие накрыло его с головой.

Примерно через час после начала артиллерийской подготовки я смог произвести первый выстрел, потому что враг, преодолев все препятствия, начал взбираться на холм в нашей зоне ответственности. Попал или не попал – непонятно, потому что солдат, прущих вверх по склону, было много, и чисто статистически пуля должна была кого-нибудь настигнуть. А я уже укрывался за бруствером, уступая место товарищам, и торопливо вновь заряжал ружьё. Залпы следовали один за другим, и постепенно внизу стал образовываться вал из убитых и раненых. Однако это не останавливало идущих в самоубийственную атаку противников. Мы стреляли и стреляли, пока сумка с пороховыми зарядами не показала дно. Пришлось бежать и пополнять запасы, заодно и пуль прихватил, правда, немного – у меня и до этого боеприпасов хватало.

Всё это время по нашим оборонительным позициям лупили пушки, но что удивительно – я был полон отваги, причём какой-то противоестественной. Всё-таки мне свойственен разумный подход. Сложно было понять, сколько вообще против нас сегодня выступило, потому что у меня возникало стойкое ощущение, что они и не думают заканчиваться. Сколько бы мы ни стреляли, скольких ни отправляли на тот свет – упрямые мужики в красных и синих мундирах всё пёрли и пёрли, непрерывно поднимаясь к нам и что-то крича на своих языках. Сейчас уже не нужно было прицеливаться – достаточно было направить ствол ружья в сторону врага и произвести выстрел, и гарантированно попадёшь. Однако, расстояние между нами неумолимо сокращалось.