Текст книги "Призванный (СИ)"

Автор книги: Алекс Гор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Ну что, Лёха, сейчас на штыки пойдём их брать, – прорычал Петруха. – Цепляй жало, иначе не успеем!

Я и сам прекрасно видел, что, несмотря на кажущиеся неприступными укрепления, враг приближается, поэтому последовал мудрому совету товарища. И, надо сказать, сделал я это вовремя, потому что тут откуда-то сзади, из-за наших спин, раздался зычный крик:

– Вылезай, братцы! Вперёд, в атаку! За императора и матушку землю!

И хоть мне этого отчаянно не хотелось, тело само по себе выполнило приказ.

Все мои товарищи точно так же вылезали из окопа, перемахивали через остатки корзин с уплотнённой глиной, сбивались в плотный строй и бежали вперёд. «Да что же это такое я делаю-то⁈» – молча взвыл я, однако продолжал бежать на противника. Он уже успел увидеть этот наш самоубийственный манёвр, и в нашу сторону грянул не очень слитный, но всё-таки залп. Пули просвистели вокруг, и рядом со мной я отчётливо увидел, как повалилось несколько товарищей, но я, опьянённый каким-то диким возбуждением, видел перед собой только красных и синих человечков и кончик своего штыка, поблёскивающий под жарким осенним солнцем. Все мысли о самосохранении начисто выветрились из моей головы, и я думал лишь о том, как бы мне насадить врага на остро отточенную сталь. На моё счастье, такая возможность появилась буквально через пару минут.

Вся эта битва напоминала какую-то вакханалию, словно драка стенка на стенку в подворотнях девяностых – ну, то есть девяностых годов XX века, только вот против нас находилось гораздо большее количество людей. Единственным нашим преимуществом являлось то, что мы спускались вниз и успели набрать хоть какую-то инерцию. Шаг – и мой штык втыкается в живот англичанина, любая ошибка – и штык будет в животе уже у меня. Точно такими же выпадами рядом сражались те, кто только что сидели со мной в окопе, яростно, словно бездушные машины: коли, вытаскивай, бей; коли, вытаскивай, бей. Словно заведённые, мы грызли врага, не чувствуя усталости, хотя и у тех, кто прорывался к нам от подножия холма, определённо имелись успехи – не всем арестантам везло, и кто-то точно так же, как и враг, ловил холодную сталь и падал под ноги товарищей.

Эта мясорубка продолжалась минут пятнадцать, вряд ли больше. Честно говоря, я потерял счёт тех, кого убил в этот погожий день. Пару раз вражеская сталь практически настигла и меня, но я отделался лишь лёгкими царапинами. А затем, внезапно, откуда-то издалека послышался звук горна, и лезущие на приступ солдаты начали сдавать назад. Какое-то время мы ещё преследовали их, собрав немалую жатву, однако вскоре наш командир прокричал команду, и мы остановились, присели на колено, торопливо зарядили ружья и произвели ещё по два залпа, а потом начали возвращаться назад.

По пути мы тщательно осматривали тех, кто шёл с нами в атаку, и, если хоть кто-то оказывался жив, тащили наверх, туда, где им должны были оказывать помощь. Из восьмидесяти одного человека назад вернулось пятьдесят три, и ещё четырнадцать нам удалось вытащить с разными степенями повреждений. Итого, в сухом остатке, у нас выстояло чуть меньше половины от первоначального состава. Только вот и нам удалось потрепать противника – не знаю, скольких мы убили за эти неполные два часа боя, но груда тел, которые остались лежать после отступления врагов, поражала своим масштабом.

Оказавшись в окопе, я прислонился спиной к глиняной стенке и судорожно расстегнул китель. Казалось, что сердце вот-вот вырвется из груди, но постепенно я успокоился, наблюдая за тем, как планомерно восстанавливаются силы нашего лагеря и проходит эвакуация раненых товарищей. Грустно было признать, но, из тех, кого нам удалось вытащить, трое умерли до того, как за ними пришли санитары.

За этот короткий бой я устал настолько, что с ужасом представлял себе продолжение сражения. Но тут вновь, откуда ни возьмись, проскакал мимо нас генерал-адъютант Меншиков, и все тревожные мысли отошли куда-то на задний план. Я смог подняться на ноги и, методично, словно робот, принялся заряжать ружьё.

Глава 9
Бади

❝ Чем положение безвыходнее, чем более все сводится к одному отчаянному удару, тем охотнее хитрость становится рядом с отвагой. ❞

Карл фон Клаузевиц

С высоты было видно, что противник передислоцируется, но, судя по всему, далеко отходить не планирует, и, скорее всего, в самое ближайшее время нам стоит ждать повторного штурма. А я, честно говоря, мечтал только о том, чтобы умыться, потому что после рукопашной весь оказался вымазан глиной и чужой кровью. Причём, после того как повторно ощутил воздействие магии – у меня начисто испарилось желание перевязать небольшую царапину, которую я получил во время боя. Вернее, пару раз такая мысль у меня проскакивала, но я почему-то смахивал её в сторону, крепко сжимая липкое цевьё ружья.

– Скоро опять попрут, – хмуро поделился Петруха.

Ему повезло, и он тоже отделался незначительной царапиной, в отличие от Никиты – тот сражался неподалёку и погиб в самом начале штыковой атаки, так и оставшись лежать, внизу, в груде тел. Штуцерная пуля разворотила ему грудь и прошла навылет, причем создала при этом отверстие, в которое, наверное, можно было смотреть насквозь.

– Насколько я понимаю, мы туда рванули из-за магии? – негромко поинтересовался я у него.

– Конечно. А ты чего ждал? Это же, как их там… вербалисты, во. Ну, те, которые на мозги воздействуют. В обычной жизни-то они этим почитай и не балуются, а в бою без этого никуда.

– Так это что, значит, они могут заставить любого человека делать всё что угодно в любое время? – искренне удивился я.

– Не совсем. Да и что ты думаешь, это им так просто даётся? Нет, братец, всё совсем не так. И если нам сейчас худо, то им, поверь мне, – не легче, а то и гораздо страшнее. Между собой-то они таким не промышляют, есть у них амулеты особые, сразу всё поймут и на дуэль вызовут. А там уже фокусами не отделаешься. Проследят, уж как пить дать.

– Как думаешь, сколько мы ещё сможем тут продержаться? Ещё один такой приступ – и боюсь, нас опрокинут, если попрут всей массой.

– Сколько надо, столько и будем стоять. Что об этом судачить? Тут главное – не дрогнуть, и победа будет за нами, – самоуверенно начал пророчить сосланный за чувство юмора матрос.

Настроение у этого весельчака явно упало после того, как мы вернулись, но всё-таки он выглядел, на удивление, бодрым, хотя и не производил впечатления физически сильного человека – росту среднего, во всяком случае ниже меня, – но коренастый, а залихватские усики, которые он носил, добавляли ему какой-то безбашенной лихости. И, тем не менее, по сравнению с остальными сослуживцами, он был мне симпатичен – всегда готовый поддержать разговор и не унывающий товарищ.

Передышка продолжалась около получаса, может быть, чуть больше, а потом где-то на левом – если смотреть лицом на противника – фланге началось какое-то шевеление, а вслед за этим возобновилась артиллерийская дуэль. Пушки стреляли с обоих сторон, и нам вновь пришлось пригибаться. Я и так не особо доверял этим архаичным орудиям, а тут ещё добавилась другая напасть – если поначалу обстрел велся обычными ядрами, то теперь они оказались начинены каким-то взрывчатым веществом, скорее всего, порохом. Поэтому через некоторое время после того, как ядро оказывалось на нашей стороне, происходил взрыв, и во все стороны разлетались чугунные осколки. Пару таких кусков металла врезались в корзины с уплотнённой глиной прямо рядом со мной – причём размер у них был очень даже внушительный, такой, что если попадёт, то разворотит ничем не защищённое тело по полной программе. Пришлось постоянно пригибаться, дабы не получить шальной осколок.

Собственно говоря, смотрели в сторону врага мы по очереди, остальные же в это время хоронились на дне окопа. И на наше счастье, никому из дозорных – как их называли – ни снаряда, ни пули не прилетело. Французы с англичанами топтались где-то внизу, вне зоны действия наших ружей, и мы всё ждали и ждали, когда же они попрут. Только вот у них оказались совсем другие планы.

Примерно к трём часам по полудню мы подверглись обстрелу с левого фланга наших же позиций. Уж не знаю, как так получилось, но с той стороны то ли кто-то не углядел, то ли укрепления оказались слишком слабыми, но в этом месте решительной атакой противник занял господствующую высоту. Более того, он умудрился захватить несколько артиллерийских батарей вместе с боезапасом, развернуть их и открыть фланговый огонь. Именно в этот момент, которого, видимо, и ожидало вражеское командование, англичане с французами пошли на повторный приступ.

Глядя на это копошащееся море человеческих тел в красных и синих мундирах, я думал лишь о том, как бы пережить этот день, и, честно говоря, уже не особо на это надеялся. Как только расстояние немного сократилось, мы, разбившись по номерам, начали стрелять: сначала чётные делали залп, затем хоронились и оперативно перезаряжали ружья, а в это время нечётные номера стреляли, а затем снова наступал наш черед. Несмотря на то, что мы оказались вооружены, на мой взгляд, сильно устаревшими образцами, урон они, тем не менее, наносили колоссальный: я своими глазами видел, как от удачного выстрела прямо-таки лопаются головы и отрываются конечности. Но, чем дальше находился враг, тем сильнее пуля теряла свои боевые возможности – могла лишь обеспечить синяк, попросту отскочив от плотного сукна обмундирования.

Минут десять длилась перестрелка. Но затем снова прозвучала команда в штыки, я еще успел последний раз закатить пулю в канал ствола, забить её шомполом и, выбравшись через уже изрядно потрёпанное укрепление, побежать вслед за товарищами. Оказавшись метрах в десяти от рвущихся к нам врагов, мы грянули дружный залп, а затем вытянулись в шеренгу на расстоянии пары шагов друг от друга, дабы не мешать и иметь хоть какое-то пространство для манёвра.

Только вот либо враг нам попался позубастей, чем в прошлый раз, либо ещё что, но эта волна пёрла на нас куда злее и яростнее, чем первая. Если в других местах даже теоретически было невозможно подняться, то здесь, в той ложбинке, которую мы защищали, подъём располагался более полого и удачно для восхождения. А нас ведь осталось всего ничего. Спасало лишь то, что на нас не могли навалиться широким фронтом.

Я колол, отбивался, глядел в яростные лица таких же, в общем-то, солдат, как и я, и понимал одно: если я сейчас не буду делать свою простую солдатскую работу, то, быть может, уже через минуту меня не станет. И тем не менее, наш строй постепенно редел – то один, то другой боец падал, пронзённый штыком или сражённый пулей – а они, надо сказать, летели в нашу сторону непрерывно. Причём те, кто стреляли откуда-то снизу, попадали не так уж и часто, в основном выстрелы проходили у нас над головами.

А потом я увидел его – бойца, отличавшегося от других сюртуком, и сразу же понял, что это, скорее всего, офицер. А дальше всё было как в замедленном кино: он рвался в нашу сторону, чуть ли не по головам, расталкивая своих, а когда оказался практически вплотную к нам, вытащил из кобуры, висевшей у него на груди, пистолет – чем-то похожий на наган, правда, более вычурный, – и выстрелил. Пуля ударила мне в живот, и поначалу я не обратил на это особого внимания – да и само оружие показалось мне почти игрушечным, словно детский пугач-мелкашка. Однако, очень быстро ко мне пришло осознание, что повреждение гораздо серьёзнее – боль скрутила внутренности, а этот тип рванул на меня, словно слетевший с катушек берсерк. Превозмогая боль, я ещё попытался дотянуться до него штыком, но он ловко увернулся и рубанул стоящего рядом солдата – имени которого я так и не запомнил, – саблей, пытаясь прорваться за наши спины, сделав при этом чувствительную брешь в нашей обороне. Тут Петруха каким-то чудом умудрился достать его штыком в спину и, к несчастью, этого мгновения хватило, чтобы на этом участке справа и слева от меня стало пусто. Мне в бедро воткнулся пехотный тесак, больше смахивающий на короткую саблю, ногу подкосило, и я повалился прямо под ноги наступающим противникам.

Я чувствовал, как, не обращая на меня никакого внимания, французы и англичане идут прямо по моему телу, втаптывая в грязь вместе со своими однополчанами, часть из них тут же падала, пронзённая штыками моих товарищей из арестантской роты. Но мне на это было уже наплевать, я понял, что отвоевался и этот бой для меня закончен – даже если нашим удастся отбить этот приступ, вряд ли кто-то рискнёт спуститься, чтобы проверить, жив я или нет, – по крайней мере, в прошлый раз мы так не поступали. В бедре глухо пульсировала кровь, обильно вытекая наружу, но сделать с этим я уже ничего не мог.

Сознание начало медленно затухать, а сверху наваливались и наваливались трупы. Стало трудно дышать – да и попробуй тут сделай вдох, когда сверху на тебе громоздятся истекающие кровью тела. Всюду – крики, хрипы, предсмертные стоны. Но в этот момент, когда я уже готов был сдаться, случилось две вещи, которых я абсолютно не ожидал.

Во-первых, откуда-то издалека, словно со дна колодца, раздался залихватский свист, а следом за ним послышалось подряд сразу несколько залпов. Кто мог стрелять – я и понятия не имею, возможно туда, где арестанты не смогли удержать позицию, прислали какое-то подкрепление.

А, во-вторых, затухающим разумом я разобрал слабый, писклявый, какой-то дребезжащий – словно говорит маленький ребёнок – голос: «Дай… дай… дай…». В первую секунду я подумал, что схожу с ума или у меня начинается предсмертный бред, но тонкий писк не унимался, настойчиво повторяя всего одну фразу: «Дай… дай…». Я всё никак не мог понять, откуда он раздаётся, но, в какой-то момент, психанув, решил мысленно прокричать: «Да кто ты такой? И что тебе нужно⁈»

Голос на несколько секунд затих, а затем вдруг снова пропищал: «Я Бади… дай… дай… дай…».

– Да что тебе дать-то, чёрт тебя дери⁈ – рычал я, зажимая левой рукой рану на животе, от которой начала распространяться мертвенная холодность, хотя умом я и понимал, что вражеский тесак наделал гораздо больше дел, но дотянуться до поврежденной ноги под грузом издыхающих тел я был не в состоянии. Откуда-то сверху лилась чужая кровь, смешиваясь с моей. В какой-то момент сверху ещё кто-то навалился, и мне стало вообще нечем дышать. И тут я попытался хоть как-то повернуться, оторвал левую ладонь от раны, попробовал хоть чуть-чуть расшевелить то месиво, в котором оказался, упёрся ладонью в чьё-то еще теплое тело, и в этот момент услышал тоненький ликующий визг. Труп, к которому я прикоснулся, вдруг резко дёрнулся – да так ретиво, что, видимо, смог столкнуть немного груза, давившего мне на спину, и мне стало гораздо легче. Одновременно с этим я вдруг ощутил, что у меня порядком добавилось сил. Возможно, если удастся оказаться на вершине этого вала из человеческих тел, то я смогу добраться до своих, если им повезло удержаться. С такими ранениями я вряд ли смогу быстро встать в строй, но по крайней мере выживу.

А ещё вдруг ко мне пришло осознание, что, скорее всего, моя рука не так проста. Ведь всё, что только что случилось, конечно по-другому, но происходило в таверне, когда курица, которую я схватил левой рукой, ожила. Вот он, шанс… шанс не сдохнуть и им надо воспользоваться.

Я дотянулся до следующего тела, и ситуация повторилась – стало ещё легче. Затем смог вытащить голову наружу, содрогаясь от тошноты и неимоверной вони. Штыками мы кололи куда попало, и, как правило, попадали в живот, – так оно было надёжнее. Так что кровь оказалась смешана с внутренностями, что только добавляло омерзения. Отчаянно извиваясь, я старался освободить ноги, потому что если промедлю ещё чуть-чуть, то уже наверняка попрощаюсь с жизнью. Тела, до которых я дотрагивался, дёргались только первые секунды, а затем активность явно спадала, и они лишь извивались, но это все равно давало мне возможность понемногу продвигаться.

Я уже было обрадовался своему чудесному спасению, однако четвёртое тело, которое я захотел хоть ненадолго оживить, так и осталось ещё тёплым, но неживым, и не подумало оказывать мне помощь. Пришлось работать самому, собирая остатки сил, и мне всё-таки удалось выбраться наружу. Судя по относительному затишью – по крайней мере, никто снизу в данный момент нашу позицию не штурмовал, – слышна была только стрельба откуда-то с гребня холма – мы всё-таки смогли отбить приступ.

Мельком осмотрев рану на бедре, я с удивлением заметил, что, либо она оказалась не так и страшна, как мне показалось на первый взгляд, либо кровь уже остановилась. Хотя какая, собственно говоря, сейчас разница. У меня единственная задача – ползти наверх к своим, ведь встать на ноги совсем не получилось. Силы покидали меня с бешеной скоростью, а, быть может, я слишком много истратил их, выбираясь из-под завалов. Поэтому, завалившись по-пластунски, я медленно, отталкиваясь здоровой ногой, подтягивал себя вверх по склону, с грустью осознавая, что, скорее всего, сейчас в рану на животе набивается грязь.

Какое расстояние таким образом я смог преодолеть, непонятно, но в какой-то момент чьи-то сильные руки подхватили меня и потащили наверх. Поначалу я даже не обратил внимания на своего спасителя, лишь отчаянно толкал от себя глинистую массу, пропитанную кровью, раз за разом сгибая и разгибая ногу, и только, оказавшись рядом с нашим окопом, я смог увидеть довольное лицо Петрухи, грязного, но с улыбкой подкручивающего свой щёгольский ус.

– Живой, чертяка! А мне не верили, что смогу тебя вытащить!

– Петруха… – слабым голосом выдохнул я, глядя в синее бездонное небо. – Ты герой. Если не сдохну, то считай, я твой должник. Какая хоть у тебя фамилия? За кого свечку ставить?

– Ты уж вина мне лучше поставь, благодетель, – хохотнул бывший матрос. – А фамилия моя – Кошка.

– Как… как? – не поверил я своим ушам.

– Кошка, – повторил боец. – Но, если будешь смеяться – я тебя вниз столкну, и за тобой туда больше никто не полезет.

– Смеяться не буду, – клятвенно пообещал я, теряя сознание.

В себя пришёл неизвестно через сколько времени. Сначала я почувствовал противную, нудную, неравномерную вибрацию всем своим израненным телом и вообще не мог понять, что со мной происходит. С трудом удалось разлепить глаза, и я увидел перед собой потемневшие от времени доски. Кое-как приподняв голову, получилось осмотреться, и я понял, что нахожусь в какой-то телеге или повозке, и эта вибрация происходит от того, что её колёса катятся по неровной дороге, и каждая кочка, каждый камень, попадающий под них, отзывается во мне ноющей болью. Рядом находилось ещё несколько человек – уж не знаю, живы эти ребята или нет, но судя по бинтам, пропитанным кровью, которыми они были обмотаны, им тоже серьёзно досталось. Раненая в бедро нога ныла, да и в животе нет-нет да что-то стреляло и крутило, хотя чего я ожидал – тот француз всадил в меня пулю, и у меня большие сомнения, что кто-то удосужился её вытащить.

– Ну что, солдатик, очнулся? – услышал я, на удивление, приятный и мелодичный женский голос, а, посмотрев по сторонам, увидел над бортом телеги очаровательную девичью мордашку в простом полотняном платке белого цвета, на лбу которого был вышит аккуратный красный крест. На вид ей вряд ли можно было бы дать больше двадцати лет – ещё совсем девчушка, причём довольно симпатичная.

– Очухался, вроде, – согласился я. – Где мы, и что происходит?

– Ты у меня в повозке, и я везу тебя в Севастополь. Там, глядишь, тебя и подлатают. Рану я тебе перевязала, но в пузо не полезу – там врач нужен.

– А как сражение? Наши победили? – с надеждой поинтересовался я, но, увидев, как лицо девушки моментально помрачнело, понял, что скорее всего ошибаюсь.

– Нет, солдатик, не сдюжили. Поэтому армия сейчас отступает – идём кружным путём, поэтому по разным дорогам двигаемся.

– Да как же так получилось-то? У нас же была господствующая высота, народу тьма, пушки… Мне казалось, что осталось всего ничего – мы так бодро врагов отбрасывали! – возмутился я, но девушка тут же приложила палец к губам и шикнула на меня.

– Ты, милый, лишнего не болтай – неровен час, услышит кто. Ведь вообще всё непонятно было: генерал всё скакал и скакал туда-сюда, народ в атаки поднимал, да и офицеры там изрядно трудились, магичили что-то своё… Пушки грохотали, ружья, а потом как-то так получилось, что слева от моря сначала корабли ударили, и, видимо, под их прикрытием с левого фланга враг-то нас и обошёл. Сначала все подумали, что свои по своим картечью стреляют и ядрами, а оно вона как оказалось. Тут, видать, наши смекнули, что битву не выиграть, ну и отдали приказ на отступление. Так и идём.

Уложив в голове всё только что услышанное, я готов был не просто материться – хотелось буквально рвать и метать. Ну как так можно было опростоволоситься? Неужели непонятно, что усиливать надо те места, где враг точно попытается пробраться? Просрать такую позицию – это надо прям постараться, вот ведь какое дело, и магия никакая не помогла – хоть и видел-то я её всего ничего. Хорошо, что сам живым остался, ещё бы до больнички дотянуть, может и поправлюсь. Хотя, с другой стороны, что меня в таком случае будет ждать? Придётся ведь возвращаться обратно в строй и опять идти под рукой этих доморощенных стратегов и тактиков.

– Так как вообще с отступлением-то дела обстоят? Народу много погибло? – поинтересовался я у девушки.

– Ой, много, солдатик. Очень много. Пули-то у французов гибельные оказались, заговорённые. Я вообще удивилась, как ты выжил – тебе же прямо в живот попали.

– С таким калибром любая пуля гибельна. Но я видел, как они руки отрывают, если удачно попадают, – поделился я своими наблюдениями. – А головы так вообще, как арбузы лопаются. Мне, считай, повезло – с пистолета прилетело.

– Так это ещё страшнее, пистолеты эти штучные, офицерские, и есть причём не у всех, уж больно дорогая штука. Тогда вообще непонятно, как живой остался.

– Главное, что не умер, – отмахнулся я. – И вроде как от потери крови уже не отбрасываю коньки. Хотя поначалу думал, что всё, конец мне пришёл, но меня товарищ вытащил. Правда, что и как там развивалось после того, как мы в штыковую атаку попёрли, я, честно говоря, не знаю.

– Про то и мне неведомо, солдатик. Моё дело маленькое – раны перевязывать, да жизней как можно больше пытаться спасти.

– Далеко до Севастополя-то? – спросил я у девушки, которая явно не спала уже очень давно и, судя по тёмным мешкам под глазами, держалась из последних сил, но всё равно шла пешком рядом с повозкой.

– Ночью должны добраться. Ты считай почти сутки в беспамятстве провёл, думала, что и не вытяну.

– Спасибо тебе, красавица, – изобразив вымученную улыбку, одарил я её комплиментом. – Как хоть тебя зовут? Кого мне благодарить?

– Дарьей кличут, Дарья Михайлова, – представилась девушка.

– Спасибо тебе, Дашенька, за доброту твою, заботу. Может, благодаря тебе я и не помер там на этом поле.

– А ты про смерть, солдатик, не думай, ты про жизнь думай – тогда и оклемаешься.

Голос девушки был таким трепетным, добрым и нежным, что я невольно заулыбался.

– Тебе, видать, и так в жизни доставалось, видала я твою руку, вся шрамами изрезанная.

И только после этих слов я словно опустился с небес на землю, вспомнив всё, что происходило со мной после начала второго штурма. Как я слышал какой-то голос, который что-то настоятельно требовал – хотя при такой кровопотере и болевом шоке немудрено, что такое могло пригрезиться. Но от одного факта отмахнуться было невозможно: некротические эффекты, о которых мне говорил Ефрем на постоялом дворе после инцидента с курицей, по всей вероятности, никуда не делись. По крайней мере, я на сто процентов уверен, что те оживления трупов, под которыми я был погребён на Альминском обрыве, точно не были плодом моих галлюцинаций – они стопроцентно шевелились после того, как я прикасался к ним рукой. Длилось это конечно недолго, но совершенно точно было. И очень хорошо, если этого никто не заметил – хотя в той толчее вряд ли бы кто обратил внимание на шевеление в гуще человеческих тел. А то могут и вопросы ненужные появиться, и последствия неприятные. Но что-то делать с этим нужно, по крайней мере, надо придумать какой-нибудь способ, чтобы оградить поверхность левой руки от контакта с мёртвой плотью. Хотя, конечно, было бы неплохо провести пару экспериментов, чтобы понять, как вообще это работает.

– Что скривился, солдатик? – вновь обратилась ко мне девушка. – Больно поди?

– Есть немного, – признался я.

И действительно, каждый раз, когда колесо наезжало на камень или кочку, ощущались болезненные спазмы в повреждённых участках.

– Может, обезболивающее какое есть? Ну, лекарство такое…

– Эфир тебе нужен, солдатик, да только нет его у меня. Но осталось немного вина. Могу попробовать ещё перевязку сделать.

– Да что ты всё «солдатик, солдатик», Лёша меня зовут, Алексей Зотов. От вина я бы не отказался, но вот с перевязкой – во мне же пуля всажена, можно сделать только хуже.

– Потроха у тебя целые, не бойся, я проверила, – успокоила меня девушка. – Погоди, я сейчас…

Её симпатичная головка скрылась за бортом телеги, а через некоторое время она вернулась и протянула мне стандартную армейскую флягу, какую использовали все солдаты (моя, кстати, осталась где-то там в окопе – и вряд ли мои товарищи удосужились прихватить с собой мой скромный скарб). Сестра милосердия приподняла мне голову, прислонила к губам горлышко деревянного сосуда и осторожно влила его содержимое мне в рот. Вино оказалось кислым и далеко не самым лучшим среди тех, что я пробовал в жизни, но это было не важно, ведь сделав только первый глоток я понял, насколько меня оказывается мучила жажда – я принялся жадно глотать, пока она не отобрала у меня этот живительный напиток.

– Ну, хватит, хватит, ты же не один. А теперь полежи и не дёргайся.

После этих слов её тонкая ручка легла мне на шею и с неожиданной силой сдавила её. Сама девушка, увидев удивление на моём лице, продолжила приговаривать:

– Лежи смирно, Лёшенька, сейчас полегчает.

Судя по всему, эта симпатичная девчушка знала, что делала, потому как нащупала у меня, и тут надо отдать ей должное, весьма профессионально – сонную артерию. И хоть мне всё это действительно не нравилось, но, тем не менее, я почему-то предпочёл не спорить с моей спасительницей. Через несколько секунд мир постепенно начало заволакивать, а затем он потемнел окончательно, и я отрубился.