Текст книги "Далер- сладкая отрава (СИ)"
Автор книги: Альбина Шагапова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– Не в коем случаи, – я постаралась вложить в произнесённую фразу, как можно больше искренности, возмущения, подобным предположением со стороны доктора. – Просто у меня не было возможности привести себя в порядок.
Мой рассказ о палате для буйных, газе и двухдневном пребывании без всякой возможности не то, что умыться, даже просто цивилизованно опорожнить мочевой пузырь звучал сбивчиво, сумбурно, но я надеялась на понимание со стороны доктора . Без утайки говорила о своих ощущениях, паническом страхе повторения газовой атаки, стыде, за то, что приходится мочиться в угол комнаты. Возвращаясь мысленно к этому дню позже, я никак не могла понять, почему же прониклась доверием ко Льву Борисовичу.
Но моим надеждам не суждено было сбыться. Выслушав, старик кивнул своим мыслям и что– то черкнул в брошюре из серых казенных листов.
– Неопрятна, эмоционально неустойчива, – пробормотал он, по собачьи наклонив голову.
– Вы поможете мне?– задала я вопрос раньше, чем успела понять смысл слов, произнесённых стариком.
– Ну конечно, голубушка, – безгубый рот растянулся в хищном оскале. – Для того, вы и находитесь в стенах нашего учреждения, чтобы получить помощь.
Комната закружилась, пол зашатался под ногами, словно на корабле во время шторма. Казалось, что стены белого уютного кабинета надвигаются на меня, а кислорода в помещении становится всё меньше и меньше. Разочарование и обида оказались столь велики, что я уже не слышала, о чём скрипит старик. Да это было и неважно. Надежда на то, что профессор разберётся, встанет на мою сторону, пусть не ради меня самой, а ради науки, которой он служит, ради истины, рухнула, словно карточный домик.
В дверях, как по команде материализовалось двое дюжих санитара.
– Стульчик! – небрежно, даже с какой-то усталостью в голосе, произнёс врач, и двое молодцов, подхватив под руки, потащили меня по коридору.
Процедура, вопреки своему легкомысленному названию, оказалась мучительной. Я бы окрестила её « Адской машиной» или «Креслом грешников». Меня усадили в деревянное кресло, обитое лишь тонким слоем коричневого дермантина, зафиксировали запястья, лодыжки и шею металлическими скобами и запустили механизм. Стул, с начала вибрировал, и я, с облегчением, предположила, что в этой тряске и заключается моё лечение, порадовавшись, отсутствию боли . Но через минуту, отругала себя за наивность. А потом, мне пришлось забыть, кто я, где я, и, что вообще происходит? Стульчик, перестав трястись , принялся крутиться вокруг своей оси. Он, не прекращая вращаться, то поднимался вверх, то опускался вниз. Всё вокруг, и кабинет, обитый железными панелями, и высокие кушетки, и очкастая врачиха в белом халате, слилось в одно многоцветное пятно. Кресло скрипело, лязгало и гудело, а пищевод и желудок сжимались в спазме, стремясь выбросить содержимое.
Ни мыслей, ни эмоций, лишь безумная, всепоглощающая усталость и всего одно желание– лечь, упасть, провалиться.
Потом была всё та же палата для буйных, беспокойный сон, наполненный пугающими, вызывающими отвращение образами. Ко мне заходили, требовали выпить какое-то лекарство, съесть жидкую серую кашу, спустить штаны для укола. Я покорно, не отличая сна от яви, выполняла указания, хотя язык во рту казался огромным, а руки ватными.
* * *
– Уважаемый консилиум, перед нами довольно сложный случай, – разливался соловьём Лев Борисович. – Эта девушка побывала в Далерском плену, ей удалось сбежать и вернуться на родину. Но психика дочери нашего премногоуважаемого Валентина Краевского не выдержала. На фоне стресса развилась шубообразная шизофрения. И сейчас, осмотрев пациента, мы должны назначить эффективное лечение. Итак, коллеги, задавайте свои вопросы.
– Как ваше имя? – спросил один из, сидящих за столом, врачей.
Перед глазами клубился туман, и я не поняла, кто ко мне обратился, женщина с грубым голосом, или мужчина.
– Краевская Вероника Валентиновна, – мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы ответить.
Тут же на лбу выступили крупные бисерины пота, и мне захотелось их стереть, но два санитара держали меня за руки. Для чего? Боятся, что я убегу, или опасаются моего падения? Второе намного вероятнее, к сожалению.
– Кто ваш отец? – вновь последовал вопрос, но уже от другого врача.
Туман раздражал, и я, то и дело моргала, в тщетной попытке от него избавиться.
– Третий секретарь приёмной СГБ, если его ещё не повысили, – сказала я, и тут же услышала смешок.
– Сколько вам лет?
– Восемнадцать. Подруга, как то пошутила, что мне официально разрешено пить, курить и заниматься сексом.
Говорить было тяжело. Но я решила доказать комиссии, что с моей психикой всё в полном порядке. И уж если мой любимый папочка дал взятку Льву Борисовичу, то вряд– ли, этот старый жмот поделился с коллегами. А это значит– у меня есть шанс. Главное, убедить консилиум в своей вменяемости.
– По какому адресу проживаете?
– Назовите фамилии членов правящего триумвирата.
– Посчитайте до десяти и обратно.
– Как зовут вашу школьную учительницу?
Вопросы и задания сыпались, сыпались, словно большие, крупные градины, ударяя прямо в темя, не давая возможности перевести дух. Голоса людей казались одинаковыми, они то скрежетали, то переходили на комариный писк, то по– детски лепетали, то обрушивались грохотом. Комната, в которой я находилась, тоже играла со мной. Порой, она мне казалась широкой, словно поле, но спустя мгновение, сужалась, превращаясь в узкую лифтовую кабинку, стремительно несущуюся вниз. С каждым моим ответом, сил становилось всё меньше. И если бы не крепкие руки санитаров, я бы давно свалилась на пол.
– Сосчитай количество женщин и мужчин, сидящих за этим столом, – проскрипел Лев Борисович.
По телу пробежала дрожь, но уже не от усталости, и даже не от страха, хотя, страшно, разумеется, было. Но гнев, заклокотавший во мне, затмил все остальные эмоции и ощущения. Этот гадкий старикашка, получив на лапу от моего любимого родителя, был готов всеми правдами и неправдами, доказать моё сумасшествие. Готова спорить на собственную кровь, что пройдоха– докторишка, прекрасно знал о побочном действии тех лекарств, коими меня пичкали. И о тумане, клубящемся у меня перед глазами, и о слуховых галлюцинациях, ему хорошо известно.
Воцарилось молчание. Топот ног в коридоре, шелест, гудение ламп, стук капели по железу козырька. Нестерпимо захотелось на улицу, вдохнуть прохладный, влажный воздух, почувствовать прикосновение ветра к щеке, наступить сапогом в кашу растаявшего грязного снега, зажмуриться от света, набирающего силу, солнца. В последних зимних днях есть что-то волнующее. Они наполняют твою душу робкой, тихой, светлой радостью. Ты знаешь, что вновь ударят морозы, лужи покроются коркой льда, а порывы холодного ветра пригонят стаи белых колючих снежинок. Но это знание не мешает тебе радоваться, и глядя в чистое прозрачно– голубое небо, верить в скорейший приход весны.
– Нет, – твёрдо сказала я себе. – Гнев мне сейчас не товарищ. – Крики и проклятья не приблизят меня к свободе, к ветру, солнцу и лужам на асфальте. Задание необходимо выполнить, и выполнить на твёрдую пятёрку. Да, зрение бесстыдно капитулировало, а слух, перешёл на сторону врага. Но у меня осталось обоняние.
Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, я постаралась нащупать ниточки запахов, исходящих от сидящих передо мной людей. Ведь отыскала же я с помощью обоняния вампирскую ванну среди ароматов трав, цветов и морского бриза.
Густая, мохнатая нить запаха борща и чеснока потянулась слева. Кому он мог принадлежать? Борщ едят ровно как мужчины, так и женщины. Вот только запах яркий, а значит– свежий, словно суп был съеден недавно. Женщина не стала бы брать в столовой первое блюдо, из опасения запачкать халат. Получается, что слева сидит мужчина. Рядом с ним, однозначно, находится женщина, её выдаёт цветочный аромат духов. Как пахнет Лев Борисович, я уже знаю, даже принюхиваться не буду. А вот по правую руку от него примостилась старушка. От неё пахнет шерстяной шалью и сушёными цветками календулы. Именно эта старушка и задала мне первый вопрос. От мужчины, сидящего у двери исходит приятный кофейный дух и, не такой приятный, запах сигарет. Его сосед источал чуть слышный запах спирта и мятной жвачки.
– Четверо мужчин и две женщины, – уверено ответила я.
Как жаль, что мне было не дано увидеть досаду на лице Льва Борисовича! Интересно, побледнел он или покраснел. Я, где-то слышала, что смелые и решительные люди в моменты эмоционального напряжения, краснеют, а трусы– бледнеют. А мой лечащий врач, скорее всего, трус, иначе, не пошёл бы против совести. Хотя, есть ли она у него? А у всех этих докторов?
Свет погас, заиграл оркестр. Зрительный зал переполнен, и по тому, мы с мамой стоим. Но, от чего-то всё погружено в туман, который становится гуще и гуще.
– Пустили задымление, – объясняет мне мама. – Вслепую, музыка воспринимается острее.
– Для пациента с таким диагнозом, она довольно адекватна, не находите, Лев Борисович? – раздался грохот барабана.
– Я считаю её вполне вменяемой, – пропела скрипка. – Да, девочка в шоке, но это не значит…
– Позвольте не согласиться, – рявкнул тромбон.– Взгляд не сфокусирован, речь смазана. Я настаиваю на лоботомии.
– Зачем же так радикально, – прогнусавил саксофон. – Криотерапии вполне достаточно.
– А потом, вновь соберемся и решим, нужна лоботомия или нет, – примирительно лязгнули тарелки.
Игра оркестра мне не нравилась. Слишком фальшиво звучали инструменты. И таила музыка нечто тревожное, словно вот-вот грянет похоронный марш. Желание покинуть зрительный зал было непреодолимым. Вот только толпа людей стискивала со всех сторон, мешая пробраться к выходу…
Холод привёл мысли в порядок и прояснил зрение. По крайней мере, мне больше не чудились оркестровые ямы, и я точно знала, что лежу в холодной коробке, освещаемой изнутри призрачным сиреневым светом.
Руки и ноги начало ломить от холода, зубы выстукивать дробь. Ни сжаться в комок, ни, уж тем более, подвигаться, чтобы разогнать кровь, возможности не было. Да и о каком перемещении тела в пространстве может идти речь, если ты лежишь в узком гробу. И дно, и стенки, и крышка, очередного моего узилища, дышали холодом. Изо рта вырывались облачка пара, вдыхаемый воздух обжигал лёгкие. О том, сколько градусов по Цельсию в морозильной коробке, когда меня от сюда вытащат и вытащат ли вообще, думать не хотелось.
Ко мне вернулась способность ясно мыслить, и этим нужно было воспользоваться. Я отчётливо поняла, что врачи получили приказ, свести меня с ума. В таком случаи, моя стойкость приведёт лишь к очередным пыткам. А в богатом арсенале всевозможных псевдо-медицинских процедур я не сомневалась. Садисты в белых халатах не успокоятся, пока не добьются своего. Не легче ли подыграть им? Как ведут себя пациенты с диагнозом « шубообразная шизофрения», я не знала. Но, справедливо рассудила, что если начну выть, пускать слюни и закатывать глаза, то в любом случаи, доктора сочтут подобное поведение нездоровым.
Тело затекло от неподвижности, пальцы и губы онемели от холода, свет раздражал. Я представляла перед собой чашку дымящегося кофе, погружалась в его аромат, видела белые разводы молока на коричневой глади. Кончики пальцев касаются тёплой кружки, делаю глоток, второй и, разочарованно, понимаю, что в руках моих холодный камень.
Просыпаюсь, оглядываюсь, обреченно вздыхаю. Тело сотрясается с такой силой, что мои колени бьются о крышку гроба. Кажется, внутренности превратились в лёд.
Наконец, когда ноги свело жестокой судорогой, крышка откинулась, и пара чьих-то рук, грубо выдернула меня в тепло кабинета.
Затхлая палата для буйных, после морозильника, показалась мне эдемом, а полу– остывший приторный кисель, принесённый мне какой-то мед. сестрой, амброзией. Я лежала на мягком полу без всяких мыслей.
– Человек не может ни о чём не думать, – сказала мне Аришка когда-то, ещё в другой жизни.– Ты, даже если выбросишь все свои мысли из головы, то в любом случаи будешь думать, что не о чём не думаешь.
Проведя этот нехитрый эксперимент над своим сознанием, мне ничего другого не осталось, как согласиться с подругой. Но в данный момент, я бы могла с ней поспорить. Моя голова была пуста, ни мыслей, ни желаний, лишь ощущение тепла, бегущее по венам, колючими, но приятными иголочками. Сейчас, я походила на курицу, которую вытащили из морозильной камеры, для приготовления супа. Курица холодна, мертва, ей больше не страшно и не больно. Не могу сказать, сколько времени я прибывала в таком состоянии, но вскоре, перед глазами распахнулся купол чёрного зонта. Он кружился и кружился, поблёскивая спицами в тусклом свете маленькой желтоватой лампочки. Я протянула руку, ухватилась за одну из спиц и закружилась тоже…
И вновь стол, с сидящими за ним врачами, серый проём окна за их спинами, ковёр на полу с замысловатым узором.
То ли я оказалась хорошей актрисой, то ли врачи столь сильно жаждали моего сумасшествия, но мне поверили довольно легко.
Я высовывала язык, пускала слюни, обсасывала пальцы, беспорядочно размахивала руками, а в самый разгар их спора, протяжно завыла.
Лев Борисович был доволен, разве что не потирал свои сухонькие ручонки. И, велев санитарам, отвести меня в палату, тут же набрал номер моего отца.
– Это Туркин беспокоит, – возбуждённо голосил он в трубку.
Меня уводили всё дальше и дальше по коридору, но я продолжала слышать голос старого врача:
– Консилиум признал целесообразность лоботомии. Так что будем готовить вашу дочь к операции.
Отчаяние нахлынуло на меня удушливой тёмной волной, и я позволила себе захлебнуться и утонуть в нём.
Глава 16.
– Папа очень сердит на тебя.
Мать стояла по другую сторону, выкрашенной в белый цвет, решётки. От её шубы пахло морозом, свежестью, волей, всем тем, чего была лишена я. И от этого, душный, застоявшийся воздух моей палаты казался ещё более густым и непригодным для дыхания.
– Пойми, Вероника, ты предала его, предала нас, – мама пыталась казаться строгой, но, несмотря на лёд в голосе, на запах дорогих духов и надменное выражение лица, выглядела жалкой.
Чего же ей не хватало? Ах, да! Собственной точки зрения! За годы, прожитые с отцом, она растеряла собственные убеждения, принципы, желания и цели. Мать превратилась в тень Валентина Краевского, стала его придатком, его отражением. Так стоит ли её просить о чём– то, в чём– то убеждать?
– И это говоришь мне ты? – спросила я, стараясь глубже вдохнуть запах улицы, не успевший раствориться, затеряться в затхлости больничной палаты.– Ты, которая была готова отдать меня старикашке с тёмной репутацией? Ты, которая позволяет держать собственную дочь в сумасшедшем доме? Ты, которая подписала согласие на лоботомию?
– Если бы не твоя выходка, – при этих словах, мать вздёрнула подбородок, что, вероятно, должно было убедить меня в её правоте. – Ты бы сейчас сидела в классе и слушала учителя. Но, как говорит папа: « За любой проступок, должно следовать наказание!»
– Папа говорит? – я невесело, болезненно расхохоталась, и сама же испугалась своего надтреснутого, безжизненного обречённого смеха.– Властитель вселенной, ты цитируешь его фразы, живёшь его умом и его интересами. А своё мнение у тебя есть? Да что я несу, откуда ему взяться? Ты же у него с руки ешь, в рот ему заглядываешь, ходишь на согнутых коленях. У тебя даже материнского инстинкта не осталось, раз ты готова позволить сотворить со мной такое. Вот только не обольщайся, не думай, что отец оценит твои старания. Настанет день, когда он без сожаления пожертвует и тобой во имя СГБ, во имя карьеры.
Мать не стала мне отвечать, лишь ударила, в сердцах, по решётке своим маленьким кулачком, от чего звякнул навесной замок, и нажала на кнопку, чтобы санитар открыл дверь, ведущую в коридор.
Вот я и лишилась последней надежды на спасение. Пусть призрачной, пусть зыбкой, но всё же. Мама не станет сожалеть о нашей ссоре, главное, чтобы был доволен отец, чтобы он её похвалил. А я? В той, другой жизни я бы начала переживать, сомневаться в правильности своих слов. Но сейчас мне безразличны её обиды, её чувства, её отношение ко мне. Они с отцом приговорили меня почти к смерти, ради карьеры, ради собственного спокойствия. Да, меня никто не заставлял отдавать кровь врагу, я сама сделала свой выбор. И в случившемся, могу винить только себя. Но как же хотелось, чтобы те, кого я так любила, к кому так прислушивалась помогли мне, спасли меня, вытащили. Я всегда была послушной, правильной, никогда не доставляла неприятностей. Родителям было легко и удобно со мной. Но стоило мне оступиться, как они отвернулись. Разве так поступают любящие люди?
За месяц моего пребывания в больнице, я успела изучить свою палату вдоль и поперёк. Узкая, металлическая кровать, с посеревшим от старости и дезинфекции казенным постельным бельём сиротливо ютилась в углу. Кривой, стул, без одной ножки, прислонённый к стене, занимал угол противоположный, а рядом с ним– железная раковина с неисправным смесителем. Именно по причине этой неисправности, я день и ночь была вынуждена наслаждаться мелодичным звоном капель воды, стучащих о ржавое дно. Единственное, но довольно большое, зарешеченное окно, открывало обзор на живописный внутренний больничный дворик. Вид просто завораживал. Я целыми днями любовалась на то, как жирные, пыльные голуби, роются в переполненных мусорных баках, как санитары и сёстры, нацепив на себя тёплые цветастые халаты выбегают покурить, как раскачивается клён, царапая по стеклу ветвями, как серая зимняя дневная мгла сменяется голубыми вечерними сумерками. А, когда в палате становилось темно, и жидкий свет уличного фонаря размазывался по крашеной стене и побелки потолка, над дверью зажигалась тускловатая лампочка, и предметы в помещении становились жёлтыми, словно облитыми прогорклым маслом. Наваливалась тяжёлая, сдавливающая грудь и виски тоска, от которой хотелось по– волчьи завыть.
Я не плакала, не стучала в стену, требуя выпустить, не объявляла голодовок, просто покорно ждала своей участи, не на что не надеясь. Первая неделя моего пребывания в больнице, меня научила многому. В одночасье я лишилась всего, родителей, дома, будущего, свободы. У меня не осталось ничего, кроме воспоминаний. И я, словно дракон в сокровищнице, перебирала и перебирала свои богатства.
Горы в розовой дымке, гудение пчёл над ромашковой поляной, серебристая полоска горной реки, с дробящимся там солнцем. Или ещё, шум морского прибоя, белая пена на спинах прибрежных камней, парящая чайка в голубой выси, капельки воды на загорелой коже Харвальда, его горячее тело, сильные руки и губы, то нежные, то властные и настойчивые. Воспоминания превращались в мечты. Я бродила по своей палате от стены к стене, представляя, додумывая то, что не произошло, что теперь не произойдёт никогда. В моих мечтах я никуда не уходила, а выслушав вампира, осталась в Далере счастливая, влюблённая и свободная.
– Где он сейчас? Удалось ли ему уйти? Жив ли мой синеглазый маг воздуха? – эти вопросы всё чаще возникали в голове.
Но что я могла сделать? И по этому гнала от себя картины, где Харвальд беспомощный, раненный, прикован к стене, на потеху глупым мальчишкам и обиженным на жизнь тёткам. Мне хотелось помнить его красивым, сильным, жизнерадостным и страстным. Интересно, останутся ли у меня хоть какие-то воспоминания или я забуду всё, превратившись в живое бревно?
На улице два бродячих кота дрались за кусок чего-то омерзительно– бурого. Рыжий облезлый котяра держал добычу в зубах и отдавать её не собирался. Но чёрному с белыми пятнами, по всей видимости, терять было нечего. Он бросался на своего собрата сзади, стараясь вцепиться когтями в, и без того, драную шкуру, бил лапами по голове. Наконец рыжий выпустил добычу. Чёрный бросился к вожделенному куску гадости, но не успел. Голубь, сидящий на горе мусора и спокойно взирающий на происходящее, слетел с насиженного места и, подхватив причину конфликта клювом, убрался прочь.
От зрелища за окном меня отвлёк скрежет открываемого замка. Всё повторялось изо дня в день. Тот же скрежет, тот же санитар, те же таблетки и та же еда. Манная каша на завтрак, серый ком, называемый здесь гречкой, на обед, и остывший молочный суп с, плавающими в нём, склизкими макаронами на ужин. Еда была невкусной, пресной. А может быть, мне просто кусок в горло не лез от отчаяния, безысходности и страха.
– Краевская! – как обычно прогудел санитар. – Твои таблетки. Рот открывай!
Санитара звали Анатолием. О нет, он не называл мне своего имени. Просто на бейджике значилось: «Лужайкин Анатолий. Младший медицинский брат».
Как же я устала от этого однообразия. Здесь не менялось ничего, даже воздух, густой, дурной, отравленный углекислым газом, выдыхаемым моими же лёгкими.
Я, уже привычно, открыла рот, и бритый парень в зелёном костюме положил мне на язык капсулу.
– Глотай! – приказал он.
Я проглотила, продемонстрировав пустой рот.
– Молодец! – похвалил парень и вышел, не забыв запереть дверь.
Глава 17.
Синяя предрассветная мгла зимнего утра заливала мою палату тревожным, холодным, пугающим своей навязчивой яркостью, светом.
Не в силах больше лежать, я спустила ноги с кровати, потёрла ладонями лицо, обхватила себя руками, стараясь унять нервную дрожь. Нужно привести себя в порядок, прокрутить в голове план действий. От волнения скрутило живот. Вот только медвежьей болезни мне сейчас не хватает для полного счастья!
Эта ночь оказалась мучительной и, от того, слишком долгой. Не в силах уснуть, ворочаясь с боку на бок, я то и дело прислушивалась к окружающим шорохам, стараясь уловить звук приближающихся шагов, скрежет поворачиваемого в замочной скважине ключа. Конечно, никто не собирался навещать меня среди ночи, и мне это было хорошо известно. Вот только как сей факт объяснить надпочечникам, выбрасывающим в кровь столько адреналина, что и вампир бы отравился. А сердцу, которое решило выполнить и перевыполнить план по количеству сокращений? А мышцам, что дёргались лишь только, мне удавалось забыться, доверить своё сознание лёгкой, неустойчивой и ненадёжной дымке подступающего сна?
Умывание холодной водой немного успокоило, а чистка зубов предала уверенности. Не придумав больше никаких занятий, я принялась мерить шагами свою темницу. Двенадцать шагов в длину, семь в ширину. У меня «ВИП» палата, ведь у дочери третьего секретаря СГБ должно быть всё лучшее.
– Когда придёт Толик, я должна лечь на каталку, – мой мозг, в очередной раз, принялся прокручивать план.– Санитар отвезёт меня на служебный этаж, где находится операционный блок. Мы остановимся под камерами, и я, соскочив с каталки, нанесу Толику несколько ударов по наиболее уязвимым мужским местам. Толик сожмётся, воя от боли, а я рвану к двери с надписью «Санитарная комната». В комнате будет стоять бак для хранения грязного белья. Мне необходимо забраться в этот бак и затаиться, ожидая, когда его унесут в больничную прачечную, где меня встретит мать.
План хороший, очень простой, вот только, от чего-то, мне казалось, что без неприятностей не обойдётся. Этот путь не будет гладким. Я гнала от себя дурные мысли, но они лезли, словно мелкие противные жучки, перебирая гаденькими лапками, покусывая, щекоча. И если вчера, я от осознания того, что у меня появился шанс на спасение, весь день прибывала в состоянии эйфории, валяясь на кровати и воя все известные мне песни, то сегодня, меня трясло от страха перед провалом.
Вчера, принеся мне обед Толик, вместо того, чтобы уйти, пододвинул стул к моей кровати и тихо проговорил:
– Операция назначена на завтра. Слушай и запоминай.
От санитара пахло табаком и мятной жвачкой. Бесцветные брови шевелились, то поднимаясь, то сходясь на переносице. Я слушала его хрипловатый голос и смотрела на тонкие белёсые волоски, густо покрывающие мощную мужскую руку.
– А руки Харвальда совершенно гладкие, – тогда подумала я, и тут же отругала себя за праздные, неуместные мысли.
– Твоя мать– баба крутая, – усмехнулся Толян, обнажая коричневые, от частого курения, зубы. – Такое придумать не каждый сможет. Всех ведь надурила и папаню твоего, и нашего главного врача. Знаешь, что тебе наш Крокодил прописал?
– Не слишком ты начальство жалуешь, – усмехнулась я.
Улыбка Толика стала ещё шире.
– А за что его любить? Крокодил и есть Крокодил. У него даже имя подходящее– Геннадий Геннадьевич. Но я не об этом. Тебе назначили Феназиневропол. От него пациент становится вялым, послушным, не соображающим где явь, а где сон. Дабы усыпить бдительность персонала, я делал вид, что даю тебе это лекарство, а сам, угощал витаминами, принесёнными твоей мамашей. Тебе крупно повезло, что в нашей богадельне лекарства не выдают, и родственники больных покупают их сами. Давай, не хандри и готовься к свободе. Ты девка симпатичная, я бы с тобой зажёг, да вот не судьба.
– Ага, симпатичная,– буркнула я, чувствуя, как рдеют щёки от смущения. – Особенно в больничных шмотках. Но всё равно спасибо и за комплемент и за помощь.
– Да не за что, – ухмыльнулся Толян, уже на пороге.– Слов для девушки мне не жалко. А за помощь, мне твоя маман столько бабла отвалила, что можно и уволиться на фиг.
После ухода санитара, я упала лицом в подушку, орошая её слезами благодарности к матери. Перед моим внутренним взором вставали её большие шоколадные глаза, всегда наполненные печалью, обречённостью. Раньше, меня раздражал этот взгляд, тихий голос, вялые движения и неслышная походка. Всё это воспринималось мною, как покорность, желание угодить отцу. Порой, уж себе то можно не врать, я испытывала к ней призрение, считая маму бесхребетной, бесхарактерной и даже глупой. Лишь сейчас до меня дошло, что дело не в отсутствии характера или ума, дело в давящей, бескрайней, беспросветной усталости. Мама устала от сухости, от холода, от строгой, с хищным металлическим отливом, серости будней. Ей хотелось любви, простого человеческого тепла. Как жаждала она прикосновений, ласковых слов, участия и понимания. Но отец отгораживался плотной стеной надменности и официоза, не желая замечать, как его жена отчаянно бьётся в запертые двери, как пытается растопить корку льда в его душе.
И я хотела стать похожей на отца? Превратиться в кусок железа? Хотя нет, мне никто бы не позволил выбирать, никто бы не спросил, чего я хочу. Папочка подготовил мне будущее заранее.
Когда слёз больше не осталось, а в груди разлилась благостная радость, я улеглась на спину и завыла одну из популярных песен, а потом ещё одну, и ещё.
От кружения по комнате, однообразия мыслей и действий, меня замутило, но остановиться я уже не могла. Так и побег никакой не понадобится. Свихнусь прямо сейчас, и эта больничка станет мне родным домом.
Когда синева рассеялась, сменившись молочной белизной, а предметы в комнате приняли обычные очертания, раздался скрежет, открываемой двери. Я, обессилено, упала на кровать, чувствуя, как от зарядки, что сама себе организовала, гудят ноги.
Но переживать по поводу усталости ног мне пришлось недолго, так как всё моё существо переполнилось страхом. Панические мысли, или вернее, их обрывки метались в голове, со звоном ударяясь о черепную коробку.
Я в ужасе смотрела, как в мою палату вкатилось два зелёных шара, женского пола. Тётки громыхали каталкой, и ударяясь задами об углы, сквозь зубы матерились.
Какое– то время, санитарки не обращали на меня внимания, так как погрузились в решение задачи: «Как разместиться на этих несчастных девяти квадратных метрах, не застряв?»
Я вжалась в стену, стараясь казаться незаметной. Глупо? Ну, конечно, глупо? Вот только, что я могла сделать? Отличный план, построенный моей матерью, трещал по швам.
Крепкие руки схватили меня грубо, не оставляя попытки вырваться, швырнули на каталку, ловко, со знанием дела, застегнули ремни, фиксируя запястья и щиколотки.
– А Толик где? – выдавила я из себя, чувствуя, как немеет во рту язык, как пересохло горло.
– Видали? – одна из толстух обратилась к товарке. – Даже психам наш Анатолий по душе.
– Он у нас мужик– хоть куда! – поддержала подруга.
Тётки взялись за ручки каталки и потащили меня в коридор.
Надо мной проплывали, пожелтевшие от старости и частых потопов, потолки. Свет люминесцентных ламп сменялся ржавыми пятнами. Колёсики каталки поскрипывали, резиновые тапки санитарок шлёпали по тверди кафельных плит.
И почему больничные стены всегда красят в самые, что ни на есть отвратительные цвета? Цвет горохового супа, цвет земляного червя, цвет варёной капусты.
В дооперационной нас встретила миловидная девушка. Тоненькая, востроглазая, она принялась щебетать с санитарками, одновременно набирая в шприц лекарство.
– Ой, один за другим, девчонки, вы просто не представляете, как я сегодня вымоталась, – жаловалась она. – Лев Борисович сейчас с бабкой закончит, и велит эту вон в операционную везти.
Сестра с раздражением и гадливостью взглянула на меня. Словно это я напросилась на операцию. Всю жизнь мечтала, чтобы мне вырезали часть мозга!
Комната поражала своей чистотой и простором. Или это после моей кельи, любое помещение кажется мне хоромами? Пахло спиртом и свежим бельём, хлоркой и кварцем. Чуть слышно мурлыкало радио, обещая всем козерогом удачу в делах и путешествие.
– Врут астрологи, – обречённо подумала я.– Единственное, что ждёт несчастного козерога– это операционный стол да лишение мозгов.
Гороскоп закончился, и на смену ему зазвучала задорная песенка о любви глупого мальчика к очень гордой девочке.
– Отдать жизнь за любимого, принести себя в жертву ради любви! Это только звучит красиво. На самом же деле, смерть– есть смерть, и ничего романтичного в ней нет. Она так же страшна, так же жестока в своей неизбежности.
Игла вонзилась мне в вену. Всё, скоро наркотическое вещество потечёт по сосудам, разрушит связи между нейронами, и я перестану осознавать, ощущать, жить.
Толстухи, немного потоптавшись и поржав, удалились. Девушка– сестричка, отстегнув ремни, уселась за свой стол. Я отрешённо наблюдала за тем, как её пальцы перебирают какие-то бумажки, листают страницы журнала.
Просто девушка, просто выполняет свою работу. У неё, наверное, есть муж, или жених. Она ждёт выходных, чтобы отправиться с ним на прогулку или в кино. А может быть, её пригласили на день рождения друзья. Как бы там ни было, у этой сестрички есть будущее, а вот у меня его нет.
– Танюшка! – раздался весёлый мужской голос, и в кабинет влетел Толян.– Представляешь, кто-то вырубил свет на вашем этаже. Там теперь такая темнота как в жо…
