Текст книги "Я умею прыгать через лужи (сборник)"

Автор книги: Алан Маршалл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 21

Однажды свэгмен, присевший отдохнуть у наших ворот, рассказал мне, что знал человека, у которого не было обеих ног, и все же он плавал, как рыба.

Я часто думал об этом человеке, плавающем, как рыба. Но я никогда не видел, как люди плавают, и не имел представления о том, какие движения надо делать руками, чтобы держаться на воде.

У меня хранился толстый переплетенный комплект газеты для мальчиков «Приятели», где была статья о плавании. Она была иллюстрирована тремя картинками, изображавшими человека с усиками в полосатом купальном костюме: на первой он стоял с руками, вытянутыми над головой, глядя прямо на читателя; на второй руки пловца находились под прямым углом к телу, а на третьей руки были прижаты к бокам. Стрелки, идущие по кривой от рук к коленям, обозначали движение руки вниз, которое автор статьи называл «гребок на грудь». Этот термин смутно вызвал у меня неприятное ощущение, поскольку при слове «грудь» я всегда представлял себе мать, кормящую младенца.

В статье говорилось, что лягушка, плавая, также пользуется приемом «гребок на грудь». Я поймал несколько лягушек и посадил их в ведро с водой. Они нырнули на дно, затем поплыли по кругу, потом поднялись вверх, выставили над водой ноздри и замерли, распластав лапки. Наблюдение за лягушками дало мне немного, но я твердо решил научиться плавать и летними вечерами стал тайком ездить на своей коляске к озеру, в трех милях от нас.

Там я и начал практиковаться.

Озеро находилось в котловине, оно было совсем скрыто крутыми, высокими берегами, поднимавшимися террасами на двести-триста ярдов над уровнем воды. Видимо, эти террасы продолжались и под водой, так как уже в нескольких ярдах от берега дно резко опускалось на большую глубину; там протягивали тонкие нити водоросли, и вода была холодной и неподвижной.

Никто из ребят в школе не умел плавать, да и среди взрослых в Туралле я не знал никого, кто бы умел. Подходящих мест для купания поблизости не было, и только в нестерпимо жаркие вечера люди, поддавшись сильному искушению, ходили на озеро, которое всегда считалось опасным местом. Детей предостерегали, чтобы они держались от него подальше.

Однако ребята, пренебрегая порой родительскими советами, барахтались в озере у самого берега, стараясь научиться плавать. Если при этом присутствовали взрослые, они не сводили с меня глаз и не подпускали близко к «ямам», как мы называли места, где дно вдруг уходило из-под ног. Они переносили меня с берега на мелкое место – их беспокоило, что я ползу по камням или пересекаю полоску скользкого ила у самой воды.

– Эй, давай я перенесу тебя! – говорили они.

Они привлекали ко мне внимание всех присутствующих. Когда взрослых не было, ребята как будто не замечали, что я ползаю, а не хожу. Они обливали меня водой, облепляли илом во время наших битв или наваливались на меня и колотили мокрыми кулаками.

В таких драках, когда мы кидались илом, я представлял собой великолепную мишень, так как не мог увертываться или преследовать нападавших. Мне ничего не стоило уклониться от участия в этих схватках: надо было лишь запросить пощады и предоставить победу противникам. Но, поступив так, я уже не мог быть на равных с мальчишками. Я навсегда превратился бы только в наблюдателя, и ребята стали бы относиться ко мне так же, как к девчонкам.

Я не сознавал, что в моих действиях есть определенная логика, и не понимал, что поступать так, а не иначе заставляет меня стремление добиться полноправия. Я не мог бы объяснить свои побуждения. Так, когда передо мной вырастал мальчишка, решивший во что бы то ни стало забросать меня илом, я полз прямо на него, не обращая никакого внимания на летевшие в меня комья, и в конце концов, когда я находился уже совсем близко и готов был схватиться с ним, он поворачивался и удирал.

То же самое происходило и в драках на палках. Я сразу бросался в бой и принимал на себя сыпавшиеся удары – ведь только таким путем я мог добиться уважения, с которым дети относятся к победителям во всех играх.

Умение плавать весьма высоко ценилось ребятами, и обычно если ты умел лежать на воде лицом вниз, передвигаясь по дну с помощью рук, то уже считалось, что ты научился плавать. Но я хотел плавать там, где глубоко, и, так как другие дети очень редко ходили на озеро, я стал ездить туда один.

Оставив коляску в кустах акации, я спускался вниз по поросшим травой террасам до берега, там раздевался, переползал камни и полосу ила и добирался до песчаного дна. Вода там была мне по грудь, когда я сидел.

В статье, напечатанной в «Приятелях», ничего не говорилось о том, что надо сгибать руки и выбрасывать их вперед так, чтобы они легко шли по воде, не оказывая ей сопротивления. По картинкам у меня сложилось представление, что процесс плавания заключается в движении вытянутых рук поочередно вверх и вниз.

Я добился того, что мог держаться на воде, с силой колотя руками, но двигаться вперед я еще не умел. Только на втором году, поговорив у наших ворот о плавании еще с одним свэгменом, я научился правильно двигать руками.

После этого я с каждым разом плавал все лучше, и пришел день, когда я почувствовал, что могу поплыть куда угодно. Я решил испытать себя над «ямами».

Был жаркий летний вечер, и озеро казалось синим, как небо. Я сидел голый на берегу, наблюдая за черными лебедями, которые плавали вдали от берега, то поднимаясь, то опускаясь на мелкой волне, и препирался с Другим Мальчиком, который хотел, чтобы я отправился домой.

«Ты проплыл не меньше ста ярдов вдоль берега, – увещевал он меня. – Никто в школе не способен этого сделать».

Но я не обращал на него внимания, пока он не сказал:

«Смотри, как здесь пустынно».

Одиночество пугало меня. Вокруг озера не росли деревья. Оно лежало совсем открытое небу, и над ним всегда царило полное безмолвие. Изредка раздавался крик лебедя, но это был печальный звук, лишь подчеркивающий уединенность этого места.

Немного погодя я сполз в воду и, загребая руками, чтобы держаться прямо, добрался до края обрыва в темную, холодную синеву. Тут я остановился, двигая руками и глядя вниз, в чистую воду; в глубине на крутом склоне подводной террасы видны были длинные бледные стебли водорослей, извивающиеся, как змеи.

Я посмотрел в небо надо мной, оно казалось таким огромным – пустой купол неба и пол из синей воды. Я был совсем один в мире, и мне было страшно.

Постояв немного, я вздохнул и бросился в «яму». На секунду моих повисших ног коснулись водоросли, потом соскользнули, и я поплыл по воде, которая простиралась подо мной вниз до бесконечности.

Мне хотелось повернуть назад, но я продолжал плыть вперед, медленно, ритмично двигая руками, повторяя себе снова и снова: «Не бойся, не бойся, не бойся!»

Постепенно я стал поворачивать, и, когда увидел, как далеко отплыл от берега, меня на мгновение охватил ужас, и я стал торопливо болтать руками в воде, но внутренний голос продолжал упорно нашептывать свои слова, я успокоился и снова поплыл медленно.

Я вышел на берег, чувствуя себя исследователем, вернувшимся домой после долгого путешествия, полного опасностей и лишений. Берег озера уже не казался мне уединенным местом, где жил страх; это был чудесный зеленый уголок, освещенный солнцем, и я, насвистывая, стал одеваться.

Я научился плавать.

Глава 22

Около наших ворот росли огромные эвкалипты. На земле под деревьями, усеянной листьями, сучьями и ветками, там и сям виднелись следы костров. Сезонники и бродяги, проходившие мимо, часто отдыхали здесь, сбросив с плеч дорожный мешок, или, окинув внимательным взглядом дом и кучу дров у крыльца, входили внутрь, чтобы попросить поесть.

Те из них, кто не раз проходил мимо нашего дома, хорошо знали мою мать. Она всегда давала им хлеба, мяса и чаю, не требуя за это нарубить дров. Отец сам исколесил Квинсленд с мешком за плечами и хорошо знал жизнь этих людей. Он всегда называл их «путешественниками». Бородатых обитателей зарослей он именовал «лесными птицами», а тех, кто приходил с равнины, – «полевыми птицами». Отец сразу различал их и без труда угадывал, пусто у них в кармане или нет.

Когда такой бродяга останавливался у наших ворот на ночлег, отец всегда делал вывод, что у парня нет ни гроша. «Если бы у него водились денежки, он дошел бы до постоялого двора».

Из конюшни отец часто наблюдал, как они подходили с чайниками к нашей двери, и, если, протягивая чайник матери, кто-нибудь оставлял себе крышку, отец улыбался и говорил: «Бывалый». Однажды я спросил его, почему они не отдают матери крышку вместе с чайником.

– Когда бродишь по дорогам, – отвечал отец, – попадаются люди, которым и паршивой тряпки жалко, вот к ним и нужен особый подход. Положим, тебе надо чаю и сахару, это тебе всегда нужно. Кладешь чуть-чуть заварки на дно чайника – совсем немножко, так, чтобы хозяйка видела, что чаю у тебя мало. Когда она подойдет к двери, ты чаю у нее не просишь, нет. Ты просишь кипятку и говоришь: «Заварка в чайнике, хозяйка». Она берет чайник, но крышку ты из рук не выпускаешь, и, как бы невзначай, как будто ты только что об этом вспомнил, обронишь: «Положите-ка сахарку, если не жалко». Наливая кипяток в чайник, она видит, что заварки в нем так мало, что и на плевок не хватит, и кладет свою. Ей, может, и не хочется, но неприятно давать чай как помои, вот она и подбавит. Потом она насыпает сахару, и у парня есть все, что надо.

– Почему они так держатся за крышку?

– Видишь ли, чаю всегда дадут меньше, если чайник закрыт. А когда нет крышки и видно, что тебе дают, хозяйке будет неловко, если чайник неполный.

– Мама не такая, правда, папа?

– Черт возьми! Конечно, нет! Она башмаки с себя снимет и отдаст, только позволь ей.

– А что, так бывало? – спросил я, живо представляя себе, как мать снимает башмаки и отдает свэгмену.

– Видишь ли… такого случая не было. Она может отдать им старую одежду или обувь, но ведь это все делают. Им больше всего нужна еда, особенно мясо. А когда даешь еду, это стоит денег. Большинство людей предпочитает подарить бродяге пару старых брюк, которые уже никто не носит. Когда ты вырастешь, давай им мясо!

Иногда свэгмены ночевали у нас в сарае. Как-то холодным утром Мэри кормила уток и увидела бродягу, лежащего на земле. Его одеяло оледенело и торчало колом, борода и усы были покрыты инеем. Когда он встал, то никак не мог разогнуться, пока солнце не согрело его. После этого, когда Мэри видела свэгмена, расположившегося на ночлег у нашего дома, она посылала меня сказать ему, что он может переночевать в сарае. Я всегда шел за ним в сарай, и мать посылала туда с Мэри ужин не только для него, но и для меня. Она знала мое пристрастие к этим людям. Я любил слушать их разговоры, рассказы о замечательных местах, в которых они побывали. Отец говорил, что они просто морочат мне голову, но я этого не думал.

Когда я показал одному старику мои кроличьи шкурки, он сказал, что там, откуда он пришел, кролики кишмя кишат, и, если хочешь поставить капкан, их надо смести в сторону лопатой, чтобы освободить место.

Ночью было очень пыльно, и я посоветовал ему накрыть лицо газетой «Эйдж». Я спал на веранде и всегда так делал.

– Сколько пыли она удержит? – спросил он, поднося закопченный чайник ко рту. – Фунт?

– Наверно, – ответил я с сомнением в голосе.

– А тонну удержит, как ты думаешь? – продолжал он, вытирая тыльной стороной руки капельки чая с усов и бороды.

– Нет. Не удержит.

– Я бывал на дальних фермах, где во время пыльной бури надо спать, положив рядом кирку и лопату.

– Зачем? – спросил я.

– Чтобы утром можно было откопаться, – сказал он, глядя на меня своими маленькими, странными, черными глазами, в которых бегали искорки.

Я всегда верил всему, что мне говорили, и огорчался, когда отец посмеивался над историями, которые я спешил ему пересказать. Мне казалось, что он осуждает людей, от которых я их слышал.

– Да нет, мне нравятся эти парни, но понимаешь, это ведь сказки: веселые небылицы, чтобы смешить народ.

Случалось, что наш гость, сидя у костра, начинал кричать на деревья или невнятно бормотать что-то себе под нос, уставившись на огонь; я знал тогда, что он пьян. Иногда они пили вино, а иногда древесный спирт.

Мимо нас часто проходил бродяга по прозвищу Скрипач. Он всегда держал голову немного набок, как будто играл на скрипке. Это был высокий, худой человек с тремя ремнями.

Отец объяснил мне, что один ремень вокруг дорожного мешка бывает у новичка, который впервые бродяжит; два ремня – у того, кто ищет работу, три – у того, кто ее не ищет, а четыре – у того, кто просто путешествует пешком.

Я всегда считал ремни на их мешках и, когда увидел Скрипача, задумался, почему ему не хочется работать.

Он пил древесный спирт и, когда бывал пьян, начинал покрикивать на воображаемых лошадей в упряжке, которые, как ему мерещилось, стояли по другую сторону костра.

– Тпру! Стой! Эй, Принц! Но, Вороной! Поехали!

Иногда он вскакивал и мчался вокруг костра, размахивая воображаемым кнутом, которым стегал рассердившую его лошадь.

Трезвый, он разговаривал со мной пронзительным голосом.

– Что ты переминаешься с ноги на ногу, как курица под дождем? – раз сказал он мне. – Иди сюда.

Когда я подошел, он приказал:

– Садись! – Потом добавил: – Что у тебя с ногой?

– У меня был детский паралич, – ответил я.

– Подумать только! – сказал он, сочувственно покачивая головой и прищелкивая языком, и подбросил хворосту в костер. – Зато у тебя хоть есть крыша над головой. – Он посмотрел на меня. – И над какой головой! Такие попадаются только у овец самой лучшей породы.

Эти люди мне нравились потому, что они никогда меня не жалели. Они внушали мне чувство уверенности. В мире, в котором они жили, костыли казались не такой страшной бедой, как ночевки под дождем, или бесконечные блуждания по каменистой дороге в дырявых башмаках с пальцами наружу, или тоска по спиртному, когда в кармане нет ни гроша. Для себя они не видели в будущем ничего, кроме скитаний, а меня, как им казалось, ждало нечто более радостное.

Однажды я спросил Скрипача:

– Хорошее здесь место для ночевки, правда?

Он огляделся вокруг и ответил:

– Да, наверно, для того, кому можно выбирать. – И, презрительно усмехнувшись, добавил: – Как-то раз один фермер мне сказал: «Вы, ребята, никогда не бываете довольны. Если дать вам сыру, вы обязательно захотите его поджарить».

– Да, – согласился я. – Я тоже такой.

– У меня бывали времена, когда я мечтал только разжиться чаем и сахаром; но, когда есть чай и сахар, мне хочется закурить, а когда есть закурить, мечтаешь об удобной ночевке, а когда есть хорошая ночевка, мне хочется почитать. «У тебя нет ничего почитать? – спросил я этого фермера. – Видно, еды от тебя не дождешься».

Из всех бродяг, которых я повидал, Скрипач был единственным, кто носил с собой сковородку. Он вынул ее из своего мешка и посмотрел на нее с довольным видом. Потом перевернул, обследовал дно, постукивая по нему пальцами, и сказал:

– Надежная вещь эта сковородка… Я ее подобрал около Милдьюры.

Он достал из мешка кусок печенки, завернутый в газету, и с минуту, хмурясь, глядел на него.

– Печенка – худшее в мире мясо для сковородки, – проговорил он, сжимая губы так, что его черные усы выжидательно затопорщились. – Она прилипает, как глина.

Как и все бродяги, он постоянно думал о погоде. Он то и дело посматривал на небо и гадал, пойдет ли дождь. В его багаже не было палатки: все имущество составляли два простых синих одеяла, в которые были завернуты кое-какие лохмотья да две-три жестянки из-под табака с разной мелочью.

– Как-то ночью около Элмора я попал под ливень, – сказал он, – темно, хоть глаз выколи, шагу не пройдешь. Я сидел, упершись спиной в телеграфный столб, и размышлял. А наутро развезло – грязь везде непролазная, и мне пришлось по ней тащиться. Сегодня ночью дождя не будет: чересчур холодно. Но он подбирается. Завтра под вечер жди дождя.

Я сказал, что можно переночевать у нас в сарае.

– А как твой старик? – спросил он.

– В порядке, – заверил я его. – Он даст вам соломы на постель.

– Это с ним я говорил перед вечером?

– Да.

– Он показался мне хорошим парном. Правда, разодет франтом, но разговаривал со мной, как вот я сейчас с тобой.

– Ведь так и надо, правда?

– Ну, конечно! Пожалуй, улягусь я в вашем сарае, – добавил он. – А то я кутнул малость, и меня всего скрутило. – Насупившись, он посмотрел на сковородку с шипящей на ней печенкой. – Прошлую ночь меня мучили страшные кошмары: снилось, будто я под открытым небом, дождь хлещет как из ведра, чайник продырявился, и я не могу чаю вскипятить. Черт, я проснулся весь в поту.

Во время нашего разговора на дороге показался еще один бродяга. Это был невысокий, коренастый мужчина, с бородой и длинным узким мешком за плечами. Сумка для провизии, перекинутая вперед, свободно болталась на животе; он шел тяжелой, неторопливой походкой. Скрипач, подняв голову, наблюдал за приближающейся фигурой. По выражению его лица я понял, что ему не хочется, чтобы этот человек остановился здесь, и недоумевал почему. Пришелец подошел к костру и сбросил мешок на землю у своих ног.

– Добрый день, – сказал он.

– Здравствуй, – сказал Скрипач. – Куда направляешься?

– В Аделаиду.

– Путь не близкий.

– Да. Покурить есть?

– Я на окурках. Если хочешь – бери.

– Ладно, давай. – Человек взял протянутый Скрипачом окурок, осторожно всунул между сжатыми губами и прикурил от палки из костра.

– Проходил через Тураллу? – спросил он Скрипача.

– Да. Я сюда добрался сегодня днем.

– А каковы там мясник и пекарь?

– Пекарь подходящий, черствого хлеба – сколько хочешь, но мясник ни к черту. Он и обгоревшей спички тебе не даст. Готов человека убить за кусок баранины.

– Ты в трактир с черного хода заглядывал?

– Да. Разжился там остатками жаркого. Повариха – здоровенная баба, добрая. Нос как лопата. У нее попроси. Но не связывайся с ее дружком. Такой невысокий парень; за все угощай его выпивкой.

– А «джоны»[11]11
  Полицейские. – Прим. перев.


[Закрыть] тут есть?

– Нет, но зато не попадайся «джону» в Балунге – это подальше, – паршивый «джон». Он непременно задержит тебя, если напьешься.

– У меня всего один шиллинг, так что черт с ним!

– Там дальше, на севере, будет получше, – сказал Скрипач. – У них прошли дожди, и теперь все фермеры сидят в пивных. Там утробу набьешь доверху.

Он взял каравай хлеба, который дала ему моя мать, отрезал толстый ломоть, разделил пополам печенку, положил один кусок на хлеб и протянул его собеседнику.

– Возьми, подзаправься.

– Спасибо, – сказал пришелец и стал молча жевать хлеб. Потом спросил: – У тебя случайно не найдется иголки с ниткой?

– Нет, – ответил Скрипач.

Бродяга посмотрел на разодранную на колене штанину.

– А булавки?

– Нет.

– Мои башмаки тоже никуда не годятся. Сколько здесь платят жнецу?

– Семь шиллингов в день.

– Ну, конечно, – раздраженно заметил пришелец. – Семь монет в день, и расплачиваются в субботу, чтобы не кормить тебя в воскресенье. Еще окурок есть?

– Нет, хватит, самому нужны, – сказал Скрипач. – Сегодня вечером в Туралле танцулька. Завтра утром наберешь сколько хочешь окурков у дверей. Тебе, пожалуй, лучше двигать, а то не доберешься до Тураллы засветло.

– Да, – произнес медленно бродяга. – Верно, пора трогаться. – Он встал. – Прямо? – спросил он, одним движением вскинув на плечо свой мешок.

– Сворачивай не на первом повороте, а на втором, туда около двух миль.

Когда он ушел, я спросил Скрипача:

– Это что – нестоящий человек?

– У него мешок как сигара, – объяснил Скрипач. – Мы все стараемся держаться подальше от парней с такими мешками. У них никогда ничего нет, они все из тебя готовы высосать. Если такой парень попадется в попутчики, его хоть на себе тащи. А теперь покажи мне, где этот ваш сарай.

Я отвел его в сарай; там отец, видевший, как мы разговаривали, уже набросал кучу чистой соломы.

Скрипач несколько секунд молча глядел на нее, потом сказал:

– Ты даже не знаешь, какой ты счастливый.

– Хорошо быть счастливым, правда? – спросил я. Он мне очень нравился.

– Да, – ответил Скрипач.

Я стоял и смотрел, как он развязывает свой мешок.

– Господи, – воскликнул он, оглянувшись и заметив, что я не ушел. – Ты прямо как хорошая овчарка! Не пора ли тебе пойти домой и напиться чаю?

– Да, – ответил я. – Спокойной ночи, мистер Скрипач.

– Спокойной ночи, – сказал он ворчливо.

Через две недели он сгорел у костра, который разложил, устроившись на ночевку, в восьми милях от нашего дома. Человек, сообщивший об этом отцу, рассказывал:

– Говорят, он перед этим два дня подряд пил. А ночью сонный скатился в костер – знаете, как это бывает… Я говорил Алеку Симпсону: «Это его дыхание загорелось – вот что произошло». Он, верно, здорово накачался. И как только его дыхание загорелось, огонь пошел во внутренности, как по запальному шнуру; он, верно, горел, как спичка, ей-богу! Так я сказал Алеку Симпсону – знаете, который у меня купил гнедую кобылу. Я ему сейчас сказал, перед тем как приехать сюда, что так все и произошло. И Алек сказал: «Черт! Ты, наверно, прав».

Отец помолчал немного, потом произнес:

– Что ж, пришел конец бедняге Скрипачу; умер, значит.