Текст книги "Друг Бенито"

Автор книги: Алан Лайтман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

~ ~ ~

В тридцать два года Беннет становится в Леоминстере профессором с докторской степенью. Он на пике своих возможностей. На его работы ссылаются на крупных международных конференциях, он получил приглашения на работу из Чикаго и Принстона, его еженедельно приглашает старый однокашник по аспирантуре Ральф Дженкинс, возглавляющий теперь физический факультет в Стенфорде. У Беннета бессонница. Но эта бессонница не связана ни с перевозбуждением, ни с успехом. Он просыпается среди ночи с таким ощущением, будто ему хочется вылезти из собственной кожи; он встает, пытается читать, что-то делать при свете металлического фонаря за окном. Кожа бурлит пузырьками. Жизнь Беннета – 500-ваттная лампа в тесном черном ящике. Он высыхает изнутри, и кожа просто отзывается на это первой. Он не думает о любви. Ему просто нужен кто-то, кто успокоит кожу и даст заснуть.

Он ухаживал за женщинами, но без результата. Он сидел с ними в ресторанах, вел разговоры, но не мог себе представить прикосновения к ним.

Три месяца он встречался с женщиной по имени Дженнет, учительницей. Она была умна, и Беннету приятно было с ней беседовать. Беннет, я тебя люблю, сказала она на третий месяц их встреч, но не могу видеться с тобой и в субботу, и в воскресенье. По субботам я вожу на занятия мистера Пипса. Мистером Пипсом звали ее скотчтерьера. Беннет посмотрел на Дженни с таким недоумением, что она засмеялась. Милый, ты, я вижу, подумал, будто я тебя не люблю. Нет, я люблю тебя. Я люблю тебя, мистера Пипса, маму и свой дом – в этом порядке.

Дженнет научила Беннета завязывать шнурки двойным узлом, чтобы они не развязывались сами.

~ ~ ~

Беннет сидел на мысу над Чезапиком, глядя на воду. Он сюда приезжал уже несколько месяцев, с тех пор, как ездил навестить Флориду. Услышав, что она умирает, он немедленно бросился в Мемфис и там два дня просидел в гостиной у родителей, погрузив лицо в ладони и не находя в себе сил поехать в больницу, где она лежала.

Он сидел над бухтой, ни о чем не думая, ощущая кожей прохладную темноту ночи. Ночь выдалась исключительно темной, а вода была тише затаенного дыхания, и когда глаза постепенно привыкли к темноте, Беннет увидел фантастическое зрелище: бриллианты в воде. Отражения звезд в бухте. Иногда легкая рябь тревожила черный ковер, может быть, от проплывшей рыбы, и звезды слипались и расходились снова.

Он сидел так, зачарованный, где-то час, а потом показался рыщущий луч фонарика и послышались голоса двух женщин. Они заблудились и не могли найти песчаную тропу, у начала которой оставили машину. Беннет знал дорогу. Они втроем пошли по тропе гуськом, шаги глухо отдавались в песке. Всех троих завораживали светлые точечки в воде, и это создавало молчаливое единение.

Одной из двух женщин была Пенни. Дойдя до машин, они с Беннетом обменялись телефонами. Это не было ухаживание или заманивание. Они просто чувствовали, что никто из них, быть может, второй раз не увидит такого вечера, и эта ночь их как-то соединила или объединила. Она быстро записала номер в слабом свете фонаря. Беннет не видел ее лица.

Через две недели она позвонила. Она работала вторую половину дня в одном кредитном бюро в Вашингтоне. Он не хочет с ней встретиться и выпить после работы? Да.

Он с самого начала был ей нужен, и эта ее тяга притянула его к ней. Ей было двадцать пять. Родители ее были в разводе. Она была художницей. Она каждый день работала у себя в мастерской до полудня, когда начинал меняться свет, а тогда уходила на работу в свое кредитное бюро. Жила на очень малые деньги.

Второй раз они встретились в открытом кафе под названием «Тиволи» возле Дюпон-серкл. В кафе стояли пять пластмассовых столиков с белыми железными стульями и петуньи в ящиках. Была еще ведущая внутрь зеленая дверь с массой бронзы и надписью «Добро пожаловать в Лукарно».

Был влажный июльский вечер. Оба они были покрыты испариной. Пенни была блондинкой с легким светлым пушком на теле, и испарина сверкала у нее на лице и на шее. Они сели за пустой столик, вспомнили вечер в Чезапике.

Она была светлокожая и хрупкая, волосы у нее светились. На ней была безрукавка, открывавшая веснушки на белизне кожи. И глаза ее смотрели далеким и грустным взглядом, даже когда она улыбалась.

Они заказали лимонад – Пенни ничего алкогольного не пила. У нее мать была алкоголичкой. Поэтому они пили лимонад. Беннет сказал, что хотел бы запомнить все подробности той ночи в бухте – тишину, ощущение воздуха, изгибы берега. Она рассмеялась и рассказала ему историю про Дега, который был поборником рисования по памяти. В идеальной школе живописи Дега мольберты учеников-первогодков должны были располагаться на первом этаже, где находилась модель. Ученики второго года обучения располагались бы на втором этаже, третьего года – на третьем. Им надо было бы сбегать по лестнице, рассматривать натуру, потом бежать обратно вверх и писать, что запомнили. Чем дольше учился бы художник, тем дольше от него требовалось помнить последнее впечатление от модели. Она снова рассмеялась. У нее был музыкальный смех. Она стала рассказывать истории из жизни других художников, Тарбелла, Сарджента и Кэссэта, будто работала у них в мастерских. Время летело незаметно. Про обед они забыли.

Он заметил, что она редко на него смотрит. Она глядела на свой бокал лимонада, в блокнот на столе, на улицу. Даже говоря с Беннетом, она не встречалась с ним взглядом. Зато он на нее смотрел и думал, что такой прекрасной женщины в жизни не видел.

Она случайно обмолвилась, что приехала на метро. У нее машина была в ремонте – нужна новая коробка, а это дорого. Он смутил их обоих, неожиданно предложив одолжить деньги у него. Просто вырвалось. После неловкой паузы она поблагодарила и сказала, что сама справится.

Около одиннадцати она сказала, что ей пора домой. И разрешила ему проводить ее до станции подземки.

Они стали перезваниваться по вечерам. Пенни не любила свою работу в кредитном бюро. У нее там был низкий статус, потому что она работала всего полдня. Ей платили минимальную зарплату и обращались с ней пренебрежительно. Но это была единственная работа на полдня, которую Пенни удалось найти. Утро ей было нужно для живописи.

Она писала картины с детства. В семнадцать лет, в последнем классе, она убежала из дому из Питтсбурга, осела в Вашингтоне и встретила Джереми Гонта. Гонт был мастером живописи, придерживающимся классической традиции. Она писала в его мастерской уже семь лет. Гонт учил примерно с дюжину учеников. Многие из них уже смогли выставить свои полотна и продать за хорошую цену.

Беннет освободил себе утренние часы, чтобы смотреть, как работает Пенни, а в полдень возвращался проводить занятия. Мастерская располагалась на забитой улице в Сильвер-спрингз – большая просторная комната с потолком на высоте двадцати футов и огромными окнами, выходящими на север. Дом был старый, половицы в нем потрескивали. В воздухе висела угольная пыль и запах скипидара. Повсюду попадались вазы, сухие цветы, фарфоровые фигурки, складки ткани – антураж для натюрмортов. Беннет садился на стул у задней стены и смотрел на работу Пенни и ее коллег. Он наблюдал, как она изучает свою модель, как выбирает цвета и как хмурится, как склоняет голову, разглядывая работу. Посреди работы она делала перерыв, подходила к Беннету и улыбалась, ничего не говоря. Они выходили из мастерской и медленно шли скрипучим коридором мимо старого лифта с открывающейся вручную дверью. По вторникам и пятницам приходил Гонт критиковать работы. Приземистый, бородатый, лет пятидесяти, Гонт подходил к каждому мольберту, бросал несколько слов и шел к следующему. Ученики ловили эти слова, затаив дыхание.

Через месяц Беннет увидел один портрет работы Пенни. Это была тонкая пастель, изображающая девочку с куклой. Глаза у девочки были влажны, будто от плача, но в то же время казалось, что она прячет улыбку. Она была живой. Портрет был заброшен. Он загибался по краям, и пастель по углам осыпалась. Можно мне его вставить в рамку? спросил Беннет. Зачем? ответила Пенни и бросила портрет за радиатор вместе с другими. Она никогда свои работы не обрамляла и не выставляла.

Иногда они встречались по вечерам в ресторане. У них было любимое место – под землей, в Джорджтауне. Там было три маленьких зала, обвешанных по стенам книжными полками, как частная библиотека. Стены были кирпичные, прохладные, и придавали красноватый оттенок озаренному свечами воздуху. Пенни и Беннет садились возле деревянного стола, пили фруктовый сок и заказывали обед, а потом говорили о живописи. Однажды он попросил ее что-нибудь для него нарисовать. Она возразила, что свет неровный, но он настаивал, и наконец она сказала, что нарисует его портрет. Он пересел на ту сторону стола и застыл неподвижно, а она стала зарисовывать его голову и плечи. Впервые она смотрела прямо на него. Она держала карандаш для набросков и работала очень медленно, прерываясь, когда тени прыгали в дрожащем свете, но она терпеливо ждала, пока свет выровняется и продолжала работать. Вокруг шептались люди и подходили к их столику. Простите, вежливо говорила Пенни, я не люблю, когда на меня смотрят. Он улыбался ей и брал ее за руку, и она была очень красива при свете свечей. Расскажи мне о своей работе, попросила она. Нет, в самом деле, расскажи. Он начал объяснять детали. Она несколько минут послушала и сказала: У тебя серьезная работа, Беннет. Он знал, что она не поняла, о чем он говорит, но поверил ей.

Он пригласил ее в Балтимор. Нет-нет, я не могу, сказала она, мотая головой и глядя в стол. Но она стала разрешать ему отвозить ее домой, в квартиру на Ламонт-стрит возле военной верфи. Он никогда не входил туда. Они сидели в машине и смотрели на качающиеся уличные фонари, выглядывающие из листвы, и ее голова лежала у него на сгибе руки. Иногда они включали радио, очень тихо, и слушали джаз. И так часов до десяти-одиннадцати вечера.

Однажды поздно ночью, когда Беннет не мог заснуть, он ей позвонил. Он сказал, что должен ее видеть. Она что-то ответила сонным голосом, он прыгнул в машину и приехал к ней домой. Не останавливаясь на светофорах. Когда он вошел, она была одета в белый хлопчатобумажный халат. Она шепнула, что надо тихо, потому что ее соседка спит. Они сели на диван, и Пенни заплакала. Ты просто держи меня, сказала она. Я больше не могу это выносить, сказал Беннет. Я знаю, ответила она. Они посидели молча, просто держа друг друга в объятиях. Потом она взяла его за руку и повела к себе в комнату. На следующее утро она разрешила ему дать ей те двести долларов, которые были нужны, чтобы выкупить из ремонта ее машину.

Они поехали испытать вызволенный автомобиль. Куда ехать – им было все равно. Они просто ехали, останавливаясь, где им вздумается. Был теплый сентябрьский день, и они ехали с опущенными стеклами. В середине дня они оказались на небольшой дороге к западу от Вашингтона. Солнце косо светило над соседним лугом, задувал легкий ветерок, взвихривая дорожную пыль. Они поставили машину у обочины и побрели по лугу. Пройдя с четверть мили, они с вершины холма заметили брошенный вагон, стоящий сам по себе среди травы. Как ни странно, никаких рельсов не было видно, будто вагон сбросили с неба. Они сбежали с холма и влезли в вагон через открытую дверь. Это был товарный вагон. В углах стояли мешки с мукой. Пенни и Беннет были одни, в вагоне было прохладно, лучи солнца проникали в двери и расплескивались световыми пятнами на мягком деревянном полу. Они стояли в этой прохладе вдвоем, потом, не говоря ни слова, она сбросила одежду, посыпала себя мукой и растерла ее по телу. Потом сделала то же самое с ним. Струйки муки приятно холодили кожу. Мучная пыль плавала в воздухе, вспыхивая в косых лучах солнца, окрашивая воздух белым. Они занялись любовью, прислонившись к стене. Потом они стояли, голые и белые, все еще не размыкая объятий, и она стерла у него с носа муку и шепнула: Я тебя не заслуживаю. Как ты можешь такое говорить? возмутился он. Не бросай меня никогда, сказала она, глядя ему прямо в глаза. Я тебя никогда не оставлю, ответил он. Он хотел, чтобы она тоже его никогда не оставила, но не сказал этого ей.

Она знала самые пышные сады в Мэриленде и возила его туда, обучая его видеть красоту в обыкновенных цветах – белых завитках маттиол, красных серединках китайской гвоздики, пухлых складках портулака. Она знала песни и цвета оперения птиц и показала ему овсянку, сойку, чибиса, поползня. Она знала все изгибы Чезапика.

Она рассказала ему, что на улице у теней холодные цвета, а у света – теплые, а в помещении тени кажутся теплыми, а свет – холодным. Он ей рассказал, что пузыри имеют форму шара, потому что у сферы минимальная поверхность при заданном объеме. Она ему рассказала, что морские анемоны и крабы-отшельники живут в симбиозе – крабы переносят морские анемоны с места на место. Он ей рассказал, что у гравитации есть изящное свойство одинаково ускорять все предметы, и потому космонавты обращаются по той же самой орбите, что их корабль, и парят внутри.

Когда она будила его на рассвете, чуть проводя кончиками сосков по шее, он иногда забывал, как его зовут.

~ ~ ~

Через два года после их свадьбы Бранскомб, самая престижная в Вашингтоне картинная галерея, проводила выставку современного классического реализма и пригласила Пенни выставить ее работы вместе с другими ведущими художниками этого направления. Работы Пенни рекомендовал Гонт. Директор галереи посетил мастерскую Гонта, когда Пенни там не было, и частным образом посмотрел засунутые за батарею полотна.

Беннет сидел на софе в гостиной, когда прочел восхищенное письмо директора. Он отшвырнул все прочие письма и заорал. Пенни несколько лет отмахивалась от его похвал, но вот похвала, от которой она отмахнуться не сможет. Впервые ее работы признаны публично. Люди приедут из самого Нью-Йорка, чтобы посмотреть выставку в Бранскомбе.

Я этого не буду делать, спокойно сказала Пенни. Как ты сказала? вскрикнул Беннет, не веря своим ушам. Я этого не буду делать, повторила она. У них выставляются Крески и Ингбретсон. Ну и что? спросил он. Я им неровня, ответила она. А что ты на это скажешь? спросил Беннет, размахивая письмом. Липпманн видел твои работы и говорит, что ты вполне на их уровне. Она вернулась к журналу, который читала. Черт побери, Пенни, заорал Беннет – впервые в жизни на нее заорал. Это же твой шанс. Что ты делала все эти пятнадцать лет? Училась писать, ответила она.

Они пришли на открытие. Пенни даже не представилась Липпманну, который кружил в толпе, пожимая руки. Беннет был так зол, что не мог смотреть на работы Крески и Ингбретсона. Он весь вечер просидел в кресле с бокалом красного вина.

Может быть, если бы он не настаивал, вышло бы по-другому. Какое у него право быть за нее честолюбивым? Не надо было на нее давить.

Нет, решил он, обдумывая задним числом, дело было не в его напоре. Дело было в Пенни. Она не верила в будущее. Она часто говорила, что не может поверить, что она замужем, будто отдала себя прошлому, одиночеству длиной в жизнь. Она не бросала свою мерзкую работу в кредитном союзе, хотя он умолял ее это сделать, посвятить себя целиком живописи. Он вполне достаточно зарабатывал для двоих. Но она не стала этого делать. Она не верила в свое будущее.

Она боялась превратиться в собственную мать, которая дважды в год приезжала на автобусе без предупреждения и оставалась на несколько дней. У нее были небрежно окрашенные волосы и дикий взгляд покрасневших глаз, но было видно, что когда-то она была красива. Беннет приходил домой и видел ее сидящей на крыльце дома. Он сообщал ей, когда должна прийти Пенни, и провожал в гостевую спальню. Она всегда приезжала усталой до предела, бросалась, не раздеваясь, на кровать и спала ночь напролет. Наутро Пенни начинала плакать – наполовину от радости при виде единственного человека, которого она любила кроме Беннета, наполовину от жалости к состоянию матери. Она ругала мать за неряшливую одежду и за то, что та не получает по чекам, которые Пенни ей посылает. Потом они обнимались и целовались, и Пенни готовила матери обильный завтрак и везла ее по врачам. Вечером они с матерью устраивали страшную стычку по поводу пьянства. Кончалось тем, что Пенни в слезах шла спать. Где-то через полчаса они слышали из своей спальни, как тихо открывается бар. Пенни умоляла мать переехать к ним, но мать всегда отказывалась.

Пенни повсюду носила с собой синий парчовый кошелек, где было пятьдесят долларов. Беннет никогда ее без него не видел. На ночь она клала его на столик возле кровати. Зачем это тебе? спросил он однажды. Просто на всякий случай, ответила она, и ничего больше не сказала. Будто ночью могло нахлынуть наводнение и унести ее от Беннета, от всех, кто мог бы ей помочь. Будто она каждый день ожидала, что ее уволят с работы, она вернется домой и увидит, что Беннет сбежал, ничего не оставив ей.

Даже на природе, которую она обожала, у нее на лице сохранялась та же безнадежность. Она могла улыбнуться, захваченная открывшимся видом, и тут же снова погрустнеть, и глаза у нее становились такими же далекими, как были. Этот взгляд стал личным врагом Беннета. О чем она думала? О загубленном детстве? О бедной матери? О воображаемой жизни из журналов?

Когда Беннет закончил мыть посуду, они сидели в гостиной при неярком свете. Она читала журналы по искусству при льющемся из кухни свете. Я все никак не могу научиться создавать настоящие картины, вздохнула она. А я уже одиннадцать лет занимаюсь у Гонта. Беннет промолчал. После нескольких лет возражений, когда она ныла о том, что никак не растет, он замолчал.

Давай потанцуем, сказала она. Она подошла к ящику, вытащила старую пластинку и опустила иглу на «Кто-то на меня смотрит». Они очень медленно пошли по комнате. Пенни отвернулась в сторону и закрыла глаза. Я не могу избавиться от резкости, сказала она. У меня картины как открытки. Беннет промолчал. Они медленно кружились, мимо дивана, мимо стола с резными ящиками, мимо гобеленового кресла. Кто-то на меня смотрит, кого я хочу видеть, я надеюсь, что это он, тот, кто на меня смотрит, подпевала Пенни пластинке. Они шли томными кругами. Комната на секунду осветилась фарами проехавшей машины, потом снова настала полутьма кобальтовых теней. У Беннета было такое чувство, будто он смотрит на себя из угла, смотрит на них обоих. Он ничего не говорил, он только смотрел, как проходит его жизнь, показанная через стекло комнаты и через призму этого момента. Песня кончилась, но они танцевали дальше. Они танцевали, будто музыка все еще играла, мимо дивана, мимо стола с резными ящиками, мимо гобеленового кресла. И он это видел все из своего угла. Они продолжали танцевать, медленно, без слов.

Этой ночью, когда она разделась, чтобы лечь в постель, он ей не сказал, как она красива. Она всегда отрицала, когда он это говорил. Сегодня он ничего не сказал.

Он начал помогать ей терзать себя. Он сообщал, что такой-то и такой-то из ее мастерской выставился в такой-то галерее. Она молча кивала. Он стал ссылаться на книги, которые, как он знал, она не читала. Однажды в воскресенье, когда она была в ванной, он спрятал ее парчовый кошелек под матрац в спальне для гостей. Она заметила, что кошелька нет, и заметалась по дому, разыскивая его. Боже мой, повторяла она, переворачивая подушки, выдвигая ящики, снова задвигая. Боже мой. Что случилось, Пен? спросил Беннет. Я его потеряла, ответила она в ужасе и продолжала поиски. Через полчаса он вернул кошелек на кухонный стол, где она его оставила.

Он был злобен и жесток. Он растаптывал то небольшое чувство собственного достоинства, которое у нее было. Он презирал себя за то, как обращается с нею, но ничего не мог с собой поделать. И не мог понять, как это он не может овладеть собой. Сказав что-нибудь злое, он спустя минуту выходил на улицу и бился головой о кирпичную стену, надеясь, что боль поможет взять себя в руки. Но на следующий день все повторялось.

В последний год их семейной жизни он часто работал в колледже до поздней ночи. Он вел длинные и кропотливые выкладки, и эти выкладки спасали его от самого себя. Когда он приходил домой, она обычно еще не спала, ожидая его. Она собирала ему ужин и сидела рядом, пока он ел. Потом они шли из комнаты в комнату, выключая свет, пока в доме не становилось темно, как в ту первую ночь на Чезапике. И они шли спать, не говоря ни слова.

Однажды вечером, когда Беннет сидел у себя на работе, что-то у него в мозгу щелкнуло. Он вдруг почувствовал, что снова взял контроль в свои руки. Он все время действовал нелогично. Перед ним стоит задача, такая же, как любая другая. Просто она не была хорошо поставлена. А задача такая: должен он расстаться с Пенни или нет? Он начал рассматривать их отношения, взвешивая все «за» и «против», и в мозгу складывалась зигзагообразная кривая, ведущая к некоему определенному решению. Беннета окатила волна облегчения.

Этой ночью, когда он приехал домой, там было темно. Пенни его не ждала. Он сел на стул в гостиной и снова стал анализировать кривую. Включил лампочку, и воздух засветился тусклым желтым светом. Наверное, он долго сидел и размышлял в этой полутьме, когда почувствовал у себя на плече руку. Который сейчас час? спросила она. Он поглядел на часы. Полночь. Она поглядела на него странным взглядом. Беннет, в чем дело? спросила она. Ни в чем, ответил он. Но ты плачешь, сказала она. Он приложил ладонь к лицу и обнаружил, что оно мокрое. Ничего, все в порядке, сказал он. Пойдем спать.

На следующий день он сказал ей, что хочет разойтись. Она не спросила почему. Не стала спорить. Он настоял, чтобы она осталась в доме. Себе он снял небольшую квартирку за несколько миль от дома и переехал среди ночи, чтобы соседи не заметили.

Он посылал ей чеки раз в неделю, больше, чем ей было нужно. Она стала звонить ему в колледж. Как ты? спрашивала она. Все хорошо, отвечал он. Когда мы увидимся? спрашивала она. Не знаю, отвечал он. Ты забыл свою джинсовую куртку, сказала она однажды. Мне она не нужна, ответил он.

Беннет никому в Леоминстере не сказал, что они разошлись. Он слишком смущался и никого настолько хорошо не знал. Он позвонил матери. Она ответила не сразу. Помолчав, она сказала: Мы знали, что что-нибудь такое случится. Еще помолчав, будто думая, она добавила: Мы с папой были бы тебе признательны, если бы ты еще несколько дней никому в Мемфисе об этом не говорил. Я тебе сочувствую, Беннет.

Он послал письмо Джону. Они не виделись уже больше двадцати лет, и он знал, что Джон не ответит, но хотел, чтобы Джон знал.

Однажды ночью, через месяц после разъезда, он шел к себе на новую квартиру, приближаясь уже к двери, когда она внезапно появилась из-за изгороди. Она его ждала. Она стала плакать. Беннет, сказала она, вернись. Я сделаю все, что ты хочешь. Прошу тебя, умоляю, вернись. Не могу, ответил он. Она охватила его руками за талию и вцепилась, пока он пытался открыть дверь. Беннет, прошу тебя. Умоляю, вернись ко мне. Не могу, повторил он. Она все еще его держала. Он вырвался, расцепив кольцо ее рук, высвободился, пропихнулся в дверь и быстро ее закрыл. Потом заметил, что всхлипывает. В висках стучало. Беннета вырвало. Он пополз в ванную.

Через неделю его разбудил среди ночи телефонный звонок. Это была она. Как ты, Беннет? спросила она. Пенни, сейчас два часа ночи, ответил он. Я приняла двадцать таблеток снотворного, сказала она.

Когда он через десять минут влетел в дом, она лежала в ночной рубашке поперек кровати. Спальня, в которой они вместе жили, была чужой, как отсек космического корабля пришельцев. Коврик, столы, кресло – все было неузнаваемым. Пенни приподняла голову, когда он вошел. Привет, Беннет, сказала она, и ее голова тяжело упала на кровать. Он схватил пустой флакон, набросил на нее халат и вынес к своей машине.

До местной больницы было пятнадцать минут езды. Когда Беннет доехал, Пенни уже была без сознания. С лица сбежали краски. Беннет влетел в приемное отделение, держа на руках Пенни. Она была невесомой. Сестра, сидевшая за приемным столом, бросилась ему навстречу, когда он ворвался через двустворчатую дверь. Что случилось? спросила она. Он протянул ей пустой флакон. Сестра быстро прочла этикетку, нагнулась проверить, дышит ли Пенни. Приложила пальцы к ее запястью. Пульс слабый, сказала она. Сколько она приняла? Она мне сказала двадцать, ответил Беннет. О Господи, сказала сестра. Когда? Не знаю, ответил он, может быть, час назад. Будем надеяться, сказала сестра, переложила Пенни в кресло на колесах. Пенни обмякла, голова безвольно свесилась набок, изо рта бежала слюнка. Сестра из приемного покоя покатила ее прочь, громко вызывая сестру Берсон.

Дальше все шло очень-очень медленно, будто приемное отделение было глубоко под водой, на дне бассейна. Когда сестра катила Пенни по коридору, призывая другую сестру, Беннет заметил еще двоих ожидающих пациентов. Это были женщина с рукой, замотанной клетчатым посудным полотенцем, и молодой блондин в длинном кожаном пальто. Они казались застывшими, словно статуи. Беннет заметил включенный телевизор, висящий на стене приемного отделения. Шел какой-то ночной фильм; персонажи разговаривали так медленно, что слышны были паузы после каждого слова. Он поглядел туда, куда ушла сестра. Она бежала, как в замедленной съемке, будто ноги ее вязли в густой жидкости подводной комнаты. Беннет поглядел вниз и увидел линолеум с узором в виде плиток. Они уходили от Беннета в сторону сестры и Пенни. Тогда он понял, что тоже бежит, как в замедленной съемке, за своей женой, обвисшей в кресле на колесах и окруженной белизной сестер. Взгляд его дюйм за дюймом поднялся по собственным ногам, по рукам, и тут только он заметил, что держит в руках носки Пенни.

Сестры миновали общие палаты с рядами коек и раздвижными ширмами и закатили Пенни в отдельную палату. Когда Беннет целую вечность спустя вбежал туда, Пенни лежала на кровати с высоким подголовником. Сестра вводила трубку ей в горло, очень-очень медленно. Она то и дело нажимала на грушу, запуская в трубу воздух, прикладывая ухо к груди Пенни и внимательно слушая, потом проталкивая трубку дальше. В желудке, сказана она наконец очень медленно и стала накачивать в трубку воду. В конце концов из трубки показалась булькающая коричневая жидкость отвратительного вида, с какими-то комками. Ее отводили в лоток. Тем временем другая сестра ввела в руку Пенни иглу. Она подошла к Беннету, сидевшему на стуле возле кровати, и сказала: Хорошо, что вы ее вовремя доставили. Эти слова прозвучали далеким шорохом листьев. Беннет отсутствующим взглядом рассматривал узор тонких вен под кожей Пенни. Уголь давайте, скомандовала сестра. Потом обернулась к Беннету и сказала: Уголь абсорбирует то, что осталось в желудке. Хорошо, что вы ее вовремя доставили. И хорошо, что вы сохранили спокойствие.

Когда она через несколько часов очнулась, он сидел на том же стуле и смотрел на секундную стрелку настенных часов, ползущую по циферблату. В окно начинал сочиться рассвет. Пенни открыла глаза, посмотрела на Беннета и чуть улыбнулась. Привет, Беннет, сказала она слабым голосом. Она протянула руку, и он взял ее. Он держал ее руку в своей. Как хорошо, что теперь все это кончилось и ты вернулся. Он промолчал. Она посмотрела на него долгим взглядом, отвернулась и заснула снова.