Текст книги "Цитата из Гумбольдта"

Автор книги: Алан Кубатиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

5

– Добрый вечер, дорогие друзья, спасибо, что выбрали наш интерканал, мы рады, что вы с нами, а сегодня в нашей студии у наших камер и микрофонов очень интересный гость, которого мы долго-долго ждали… Александр Валентинович Мансуров, вице-председатель Арендного Комитета Юго-Западной зоны, доктор философских наук, почетный академик национальной Академии наук, лауреат премии «За лучшее понимание» и ордена Великого Предка первой степени с золотым поясом, известный деятель движения «За устойчивое сотрудничество и взаимную выгоду», автор популярнейшей разъяснительной книги «Разумы встречаются» и многое, многое другое… Здравствуйте, Александр Валентинович!

– Здравствуйте, Артем.

– Ну-ссс, как вы понимаете, сегодня мы будем говорить на тему, вот уже несколько лет не теряющую мнэээ… актуальности. Вы любезно так согласились ответить на вопросы наших абонентов…

– Да, я простое удовольствием на них отвечу. С удовольствием, Артем.

– Мне хотелось бы напомнить, что прямые аски нашей студии уже бегут на ваших дисплеях и вы можете легко по ним звонить прямо сюда господину Мансурову…

– С огромным удовольствием, Артем. Я просто вот всегда с огромным удовольствием отвечаю на вопросы трудя… господ обанентов.

– Ну это просто замечательно. Разрешите начать?

– Конечно, Артем. Здравствуйте, господа обаненты.

– И вооооот… у нас первый звонок. Ага, ну классно. Вот мы с вами и начнем с вопросов, которые э-эээ… уже были в студии э-зээ… раньше, но к ним по-прежнему имеется интерес.

– Пожалуйста, Артем. Я с огромным удовольствием готов отвечать.

– Ну вот у нас по-прежнему есть много вопросов по поводу Аренды или, как в народе говорят, э-эээ… ну, все знают, как говорят у наев народе…

– Да, народ с огромным интересом встретил в свое время предложение по Аренде. Правда, не все и не сразу осознали те выгоды, которые сулило это предложение практически каждому гражданину и гражданке. И до сих пор есть, кто не совсем это понимает. Но мы, то есть Арендный Комитет, ведет работу… настойчивую и кропотливую по доведению сознания, то есть, простите, до сознания, всех этих выгод….

– И вот тут у нас сразу вопрос от або… Си… Се…Се-ли-верста из города Пыталова… «А зачем доводить до сознания, если вашим господам и вам тоже нужны прежде всего те, у кого этого сознания вовсе нет…» Мгм… Ну, это, пожалуй, тоже не…

– Почему же, я просто с огромным удовольствием отвечу. Вот не надо называть наших Арендаторов нашими, извините, господами. Они наши практически равноправные партнеры. Мы почетно сотрудничаем. И Арендуют они у нас полноправных граждан, которые с огромным удовольствием участвуют в нашей совместной работе… Поэтому господину Сю… Сивилерсту… я извиняюсь… надо помнить, что каши Арендаторы арендуют нас практически с полного нашего согласия и добровольности… Благодаря им нам удалось решить многие проблемы, которые человечеству тыщи лет решить не получалось… Аральское море мы наполнили? Наполнили. Тоннель через Ла-Манш перестал протекать? Перестал. Нефть с моря с любого собираем? До капельки. Численность африканского и китайского населения регулируется? Ну, не так пока легко, но успехи определенные уже имеются. Санкт-Петербург реставрировали? Весь. Венеция тонет? Никогда больше. Рак лечим? В аптеку зайдите, такие пилюли с большой как бы надписью «А». СПИД лечим? Да хоть по переписке. Мусор в нашем городе куда девается? А мусорите такие, как вы, господин Сивилестр, с огромным удовольствием, и пивными баннами, и разной упаковкой, и неудобно сказать еще чем! Так вот – практически нету больше проблемы мусора! И это все дружелюбная и безвозмездная помощь наших Арендаторов!.. Могло раньше такое быть? Я вас спрашиваю? Нет, нет и нет!

– Ну без сомнения, это да!.. Тут вот у нас еще один вопрос, госпожа Кутюкова из Бишкека спрашивает, можно ли ее Арендовать?

– Минуточку, я только договорю и сразу отвечу! Такие вопросы, как господин Севилестр, нам задают постоянно, потому что есть еще на нашей планете не понявшие до конца великое благо Аренды! Им мы ответим со всей откровенностью – у нас имеются средства убеждения, которые убеждают, но вот лучше вы сами, господин Севилестр, пока еще не поздно, вокруг оглядитесь-ка!.. Честно скажите себе, что у нас было и чем оно стало! И вы сами тогда придете в наши ряды с огромным удовольствием. А госпоже Кутюковой мы отвечаем, что если это она сама спрашивает, значит, ну, она не всем условиям Аренды отвечает… Поэтому…

– Нет-нет, господин Мансуров, вот тут уточнение, это спрашивает ее опекун… – А-ааа… ну тогда пусть господин ее опекун обращается в ближайшее отделение Арендного Комитета или к ближайшему Посреднику, и они с удовольствием ему помогут… Мы просто с огромной радостью встречаем, когда нам идут навстречу! Ведь только вдумайтесь, какое бремя содержания, лечения, переживаний всяких практически сняла с человечества Аренда! Только вдумайтесь!

– Ну, а теперь вопрос от господина Сарафанщикова из Кулумды и многих-многих других. Вообще-то мы скоро будем, ха-ха-ха, юбилей этого вопроса отмечать! Но у нас традиция, каждый раз отвечать на него. Или мы сами, или наши гости… Он спрашивает, а зачем Арендаторам нас Арендовать?

– Это хороший вопрос. Он требует развернутого ответа, и мы его с огромной радостью всегда готовы дать. Господин Сарафанщиков и другие, кто еще не успел, может найти мою книгу «Разумы встречаются», полную или сокращенную, она есть в издании даже для школьников как учебник, и есть даже аудиоиздание, для слепых и слабовидящих, а для глухих и немых есть видеоиздание с сурдокомментарием, ну то есть когда руками, и вот сейчас готовится издание для слепоглухонемых… Ее раздают бесплатно, и она есть во всех отделениях Арендного комитета, и во всех книжных магазинах и практически библиотеках. Переведена она на все языки мира, которые еще есть. Даже имеются издания для верующих, специально совмещенные с Библией, Кораном, Торой, Ведами и Конфуцием. И в нем, то есть в ней, то есть в книге, все очень подробно прочесть.

– Хорошо… Вот тут у нас еще один вопрос от господина Селиверста, он спрашивает, помог ли эффект тотальной девитализации согласно и добровольно…

– Одну минуточку! Одну минуточку! Слушайте, Артем, а у вас другие вопросы есть? Другие какие обаненты? В конце концов, практически у нас на нашей территории не один господин Сильвлистер проживает! Или, может, вас надо именовать господин Зильвербергер? Так прямо и скажите!..

– Разумеется-разумеется, у нас от других абонентов еще туева хуча вопросов. Ха-ха! Но, пока небольшой перерыв и – рекламная пауза!..

6

– «Ой мороз, морооооз, не морозь меня!..» – тоненько, но с чувством выводил дядя Боря Дубинин, вольно откинувшись на спинку сиденья и тремя пальцами небрежно пошевеливая «палку». На пальцах красовалась ничуть не поблекшая наколка «БОБ» – память рабочегородковской юности. Это сейчас коли чего хочешь, а тогда и выпереть со пошлы могли за здорово живешь. Лихость, значит – три швейные иголки связывались, макались в авторучечные чернила и рррраз!..

Машина шла как по шелку, несмотря на то, что дорогу не чинили с незапамятных времен. Это был секрет, непонятный даже ему, шоферу с тридцатилетним стажем. Если чего случалось, а на его памяти было такое раз-другой, занимались этим ихние механики… Припомнив механиков, дядя Боря маленько поскучнел, но песню не бросил.

– «А не морооозь ме-и-няяя, ма-е-гооо коняяя!..» – Песня была любимая, запевалась сама; правда, за голос нервный напарник однажды его чуть ручкой заводной не саданул, так это… Не всем же Кобзонами быть. Где Кобзон сейчас, вот интересно… Что-то давно не появлялся… Накатило, что ли? Тьфу-тьфу, не к правде будь помянуто!.. Нашел о чем думать, пень старый, хрен с ушами!

Машину слегка повело, и дядя Боря придержал «палку» уже всей пятерней, а левой достал платок и вытер лоб, подглазья и шею. Господи, спаси и помилуй… Хотя Кобзону сейчас за сто, кажись, а говорят, после сорока редко накатывают. «Говорят»… Да кто чего про это знает? Трепотня одна, языками полощут, боятся, сволочи, а полощут! Хреноплеты. А если честно… Чего бояться-то? Это сейчас страшно, а потом… Вот на Карабека Осмонова накатило? Накатило. Был человек, а стал… Семья, конечно, сначала выла, и поощрительные выплаты когда получали, мать его первое время чеки рвала, ногами топтала, по земле каталась. Причитала на весь городок – у-ууу!.. Мороз по коже. Она и до того знаменитая плакальщица была, на все похороны большие звали, из глубинки за ней приезжали… А сейчас приглашают, если у кого кто в Посредники попал. Отпеть…

Выехав на гребень холма, дядя Боря чуть прижал клавишу на «палке», и машина послушно притормозила; он утопил клавишу до щелчка и остановился совсем.

Отсюда Базу было хорошо видно – и забор трехметровый по периметру, и шоссейку добротную, и все здания, белые, с черными сплошными окнами. Это отсюда они черные, да и рядом, хоть носом прижмись, все равно ничего не видно. Зато изнутри в рамах как нет ничего, прозрачнее стекла. И третий корпус различался до гвоздика. Самый здоровенный, прямо стадион, с этими панелями блескучими на крыше. А за дальним забором дорога в город, но по ней только автобусы ездят с Арендованными, грузовикам туда нельзя и вообще никакого другого транспорта.

Интересно все-таки… Дядя Боря крепко потер лысину со лба на затылок. Ведь вот столько лет при технике, а ничего не понимаю. Ни как машина эта работает, ни зачем они Базу эту выстроили…

Ладно, наше дело шестнадцатое. Бабки платят, «палка» крутится, и шандец.

В долину он спустился на хорошей скорости и к воротам хотел подкатить по-пижонски, но без резины ни звука не было такого фэбээровского, ни тормозного пути.

Скука, одним словом. Ворота открылись как всегда, медленно и беззвучно, и въехал он так же, хотя тут он уже как бы и не при деле – автоматика безопасности въезд контролирует, чуть прибавишь, и сразу же впереди щит на пару тонн – раз! И аповцы стоят с пушками. Говорили, что заряд на максимуме не прошибает, не рвет, а сразу все в кисель, кости внутри в щебенку дробит…

За контрольной зоной его уже поджидал Посредник из диспетчеров. Этот был новый, прежде он его тут не видел, да и какая, хрен, разница; они сразу все на одно лицо становятся… Куда деваются прежние, дядя Боря не знал, и если честно, знать не хотел. Переводят их, и все. Зато дядя Боря знал, что Посредник увидит, что надо, и мысленно говорил ему: «А вот хрен тебе, и не простой, а в косу плетеный, с резьбой и насечкой!..»

– Вы восемь минут стояли перед спуском, – не переставая улыбаться, серым голосом объявил Посредник. – Зачем, какая цель?

– А показалось, движок стучит, – охотно отвечал дядя Боря. – Дай, думаю, заглушу, потом снова запущу да послушаю…

– Это незначительное нарушение, – тем же голосом прервал его Посредник. – Это не ваша обязанность. Это обязанность механика. Об этом следует докладывать ему. Выношу благодарность за заботу о механизмах и предупреждаю: сумма незначительных нарушений будет значительное нарушение.

– Извините, я ж хотел как лучше, понурил голову дядя Боря. – Так вот всегда, хочешь, как лучше… Э-ээх, начальство…

– Не следует обсуждать. У вас новое задание. – Посредник выдернул ключ из приемника и вставил второй. – Ваш груз следует доставить к грузовому помещению третьего корпуса…

Дядя Боря вспотел так, как не потел никогда. Казалось бы, чего там, ну довез, и ладночки. А вот, поди ж ты. Вспотел.

– Ага, – сказал дядя Боря. – Понял, не дурак.

– Избегайте это слово! – неожиданно повышенным тоном одернул его Посредник. – Оно некорректно и опасно!

– Понял-понял!.. – ошеломленно согласился дядя Боря, хотя не понял ничегошеньки.

– Благодарим вас за понимание, – Посредник улыбнулся и заговорил прежним голосом. – Начинайте движение.

Первый раз за два с лишним года дядя Боря забирался так далеко на территорию Базы; обычно все кончалось у въездной зоны, где его встречал кто-то из Посредников и команда, перегружавшая привезенное на специальную платформу и уводившая ее в неизвестном направлении. И вдруг – такое доверие, прямо как финскому президенту… Или подловить хотят? Дядя Боря напряженно соображал, механически двигая «палку» в нужных пределах. Да не похоже… у них это просто, мигом бы выперли, а на молодого сразу бы еще и накатило…

Ничего такого особенного смятенный разум дяди Бори по дороге не отметил. Но у третьего корпуса опять пришлось задуматься. Никакой команды с погрузчиком или встречающего Посредника там не было. Самое странное: грузовые ворота распахнуты во всю ширь, и пропускной фотоэлемент, или чего у них там, вовсю мигает зеленым… Это что ж, въезжать? Дядя Боря окончательно запутался и От тоски даже тихонечко запел: «Девять граммов в сердце, постой, не зови…», но скоро смолк и огляделся. Никто не спешил ему на помощь, и он решил действовать сам, на личный страх и личный риск. Надо ж разгружаться, вот и въедем. Если чего, так ихний компьютер все равно не пустит… Тихонечко тронув машину, дядя Боря подал вперед и медленно-медленно прополз в огромный проем неярко освещенного помещения. Как только задний борт миновал створ двери, она плавно и неспешно опустилась, а глазок вновь замигал красным.

Вот те и пирожки с котятами. Дядя Боря выматерился и даже как-то замахал руками, но тут же успокоился и полез за термосом с чаем. Теперь уже было все равно. Попал так попал. Будем ждать явления кого надо.

Полтермоса он прикончил, а никто так и не появлялся. В складе было пусто и темновато. Вдали обрисовывалась дверь, а больше ничего – ни окна, ни полок. Приоткрыв дверцу, дядя Боря выставил ногу и подождал, с ногой ничего не случилось; тогда он осторожно шагнул на пол.

Курить тут, как в машине, и вообще при Посредниках, было нельзя, но он уже привык и даже дома покуривал все реже, разве что выпивая с Юркой, соседом. Поэтому топтался возле машины, разминал ноги, приседал, потягивался. И сам не заметил, как отходил все дальше, а потом вообще оказался возле той самой двери, и толкнул ее, и очутился в огромном, высоченном и длинном коридоре, где белые лампы выжигали глаза, а в матово-серых стенах не было заметно ни одной двери – на всю длину коридора, казавшегося километровым.

«Вот это я попал…» – выдохнул дядя Боря, ослепленно жмурясь и промокая рукавом ползущие слезы. «Вот попал так попал…» Он кинулся назад и, к своему полному ужасу, не нашел ни малейшего признака двери. Стена была гладкая, как стекло, если и была там щель, теперь он ее не видел…

Сел дядя Боря на пол и сидел без всяких мыслей, только глаза ладонью прикрывал. Об увольнении он не думал, чего там думать, и к бабке не ходи, вычистят; о жене и детях тоже – дети-то уж взрослые, у младшей вон дочку Арендовали, а сколько горя было поначалу… Так бы и сидел, как нищий перед церковью, но почувствовал дядя Боря одновременно сильнейшее переполнение мочевого пузыря и какое-то странное давление на виски и лоб; если внизу давило постоянно, то в голове давление то нарастало до боли, то слабело. Надо было искать туалет или укромное местечко. «Пошли, – сказал он сам себе, – все равно погибать, так хоть с удобствами…»

Труся вперед на подгибающихся от страха ногах, он меньше всего думал, откуда возьмутся «удобства» в этом тоннеле. Голове становилось все хуже, и дядя;Боря уже почти не соображал, когда перед ним странно, четырьмя сегментами, распахнулась вся торцовая стена коридора, и оттуда, как из промытой плотины, рванулся еще более ослепительный свет и режущий холод…

Легкие рвануло, будто вдохнул метели. Слезы хлынули ручьем, как от слезогонки. Обдирая мокрые скулы, дядя Боря вытирал их и вытирал, а слезы вселились. Но и сквозь едкую пелену он видел перед собой огромный зал, тянувшийся вдаль, насколько хватало жмурившихся глаз.

Весь зал, до самой едва видной терцовой стены, был уставлен низкими решетчатыми не то клетками, не то корзинками из черного металла; они стояли на полу, на галереях, несколькими ярусами расположившихся вдоль стен, странными гроздьями свисали с высокого потолка, а от них тянулись, извиваясь как живые, оранжевые кабели с белыми пульсирующими вздутиями. В каждой клетке-корзине что-то лежало. Уже совсем автоматом дядя Боря продрал глаза рукавом куртки и, пока зрачки не захлестнуло ого вгляделся…

Сначала ему показалось, что все, кто в них лежит, мертвые – они не двигались, не говорили и вроде как не дышали. При этакой толпище хоть малый шум, но должен быть, а тут ничего, ни мур-мур…

Потом дядя Боря шарахнулся назад. С перепугу.

Молча, разом и опять совершенно бесшумно все лежавшие взлетели на ноги. Он успел разглядеть, что ни одного взрослого среди них нет: сплошь пацаны и девчонки, да какие-то странные. Похоже, что все Арендованные!..

Он не отошел еще от этой догадки, и тут же шарахнулся вновь – ему показалось, что они разом и так же молча бросились на него. Но они просто разом вскинули руки. Через мгновенье они сменили позу, потом еще, еще, еще… Дядя Боря ничего не понимал; но кишкой улавливал – какая там зарядка, какой там спорт… Их всех, несколько тыщ, а может, и больше, словно током било, и движения их были какие-то нечеловеческие. На одной ноге стоит, одна рука вверх, другая вокруг шеи, а вторая нога загибается за спину и носком, да что там носком… всей ступней к затылку… И ещё разное, просто разглядеть не успеваешь, потому что скорость убойная, раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре… Ледяной ветер ходит по залу, хлещет в лицо, покалывает, будто искрами, только странными, невидимыми.

Веки у всех были сжаты, но своих корзин-клеток они ни разу не зацепили. Ближние дети, видно было, открывали рты, но без единого слова, одновременно крутили головами и нагибали их, как птицы, но все это в одном страшном беззвучии.

Дядя Боря тихонько подвывал. Голову ломило все сильнее и сильнее, глаза не слезились больше, а ссыхались, мышцы рук и ног сводило и дергало, спину словно заплетали колючкой…

Он задом попятился к двери, опасаясь здесь наблевать. И вдруг все кончилось. Угловатыми комьями дети свернулись на дне корзин и замерли, будто камни. Ветер и боль не прекратились, но как будто выровнялись – не рвало, а словно придавливало. Можно было стерпеть. Даже в мокрых штанах. До машины добежать, а там у него в сумке все, что надо…

Когда дядю Борю железными пальцами взяли за локти и накрыли ему лицо светонепроницаемой маской, он уже собирался запеть.

7

«Дорогая Меруэрт, я обещал вам одно письмо, написанное от руки; вот оно перед вами, первое и последнее. Жаль. Мне казалось, что с вами я вдруг ощутил себя счастливым и неуверенным, заново ощупывающим весь мир, все начинающим снова. Глупостью, было даже на секунду подумать, что такие, как мы, могут быть счастливы в этом мире. Именно тогда я и решил окончательно покинуть вас, когда понял: теперь единственное оставшееся счастье можно вывести только из горя другого. А ваше горе так же драгоценно, как и ваша любовь, которой вы согрели два наших невозможных дня в том отеле на Стрэнде…

Дорогая Меруэрт, я иду на это еще и потому, что невыносимо все время думать о том, что в любую минуту мы можем оказаться далеко друг от друга и от себя самих. Намного дальню, чем оказались бы, умерев или улетев на звезды.

Кошмарные улыбчивые роботы, которых в некогда нашем мире все больше и больше, в сущности, ничего не изменили: их было всегда так же много, просто мы боялись признаться себе в этом. Будь прокляты русская литература и искусство. Всю жизнь заставлял себя если не любить, то, во всяком случае, щадить и жалеть мерзких андроидов из дряблой биомассы, наперебой рвущихся стать деталями невозможной машины и горюющих только об одном – что их дети недостаточно изувечены, чтобы попасть в Аренду. Так называемые простые люди, по моему глубочайшему убеждению, накликали на наш мир эту беду, по их жадности, грубом простодушии, жажде to keep up with the Jones,[1]1
  Не отставать от Джонсов, быть как все (англ.)


[Закрыть] точном знании «как надо», зонтиками в коктейлях, способностью оправдывать что угодно, поп-группами и дрянью, дрянью, дрянью…

На террасе того ресторанчика посередине серого осеннего Дуная, на острове Маргит, мы забавлялись тогда, выдумывая новые определения человека. Почему-то вы возмутились, когда я сказал, что это существо, производящее неустранимые отходы. Оправдываясь, я привел фразу одного из великих немцев: «При внимательном изучении «человеческой истории создается впечатление, что человек создан с единственной целью – уничтожить себя, сделав предварительно Землю непригодной для обитания». Вы сказали тогда, что пришли те, кто способен освободить Землю от людей намного раньше (как говаривал Абадонна, «Не успел нагрешить»), и что эта беда, освобождает людей от какого бы то ни было суда над ними, а зовет спасать их. Помнится, я еще и спросил: «А зачем?..» Хорошо, что есть «Lullaby of Birdland» и был старый черный «стейнвей», это я вспоминаю с некоторым самодовольством, а то вы бы так меня и не простили…

Дорогая Меруэрт, я бы выдержал жизнь среди андроидов, у нас есть опыт. Повторю: мир стал просто откровеннее в том, что раньше лучше скрывалось и изощреннее оправдывалось. Мы бы жили на своем маленьком островке, подбирая «обкатанные ложью обломки истин с белого песка» и раздавая тем, кто еще нуждается в них…

Но мы попытались обнародовать эту информацию, мы были заранее готовы умереть за нее, попасть в тюрьму (хотя что это я, какие сейчас тюрьмы…), стать Посредниками… Произошло самое мерзкое. Нам просто не мешали ни в чем. Наши данные ушли в Сеть и превратились в спам, брошюры остались стоять на полках книжных лавок, а листовки нетронутыми выгребались из почтовых ящиков и летели в мусоропроводы. Четыре года мы убеждались, что четыре-пять процентов детского населения Земли, детей

Не отставать от Джонсов, быть как все (англ.)

школьного возраста, болевших психическими расстройствами (мы назвали эту группу «Число «М») медленно, но верно превратились в одиннадцать процентов и что рост этот продолжается. Он сопровождался ростом количества Баз, умножением Посредников и расширением всей структуры явлений, связанных с Арендой… Общество превращается в скотоводческую ферму, на которой людей выращивают и приспосабливают к какой-то неведомой и непредставимой функции, но самим людям это безразлично.

Несколько лет я с ужасом гнал от себя одну мысль и гоню ее даже сейчас, когда, собственно, уже наплевать, что я там думаю. Она чудовищно проста.

Похоже, никаких Арендаторов нет..

Самозапустился космический, планетарный или биологический механизм, крутящий эту пошлую и бессвязную канитель, создающий услужливых зомби и все новых террористов, детей, становящихся разумными только затем, чтобы с ледяным недоумением глядеть на своих родителей, остервенелых полицейских, защищающих бешеную систему самопожирания тварей, и посейчас еще напоминающих людей. Не хватает лишь массовой репродукций мопассановской Матери Уродов. Сколько просуществует и во что выродится этот порядок, с какой целью он возник, я не знаю. Но сейчас он наводит лишь тоскливый ужас.

Все больше людей не могут представить себе жизни без этого дарового благополучия, без обслуживания этой дробилки или подкидывания в нее своих детей. Ценности прежнего мира более не имеют никакого значения, и нет таких антикварных лавок, где их можно было бы найти. Невидимые рога изобилия дают миллиардам филистеров что угодно, если их дети Арендованы, прочее никого не заботит. Одна политическая сволочь недавно во всеуслышание провизжала, что Аренда сняла с человечества экономическое бремя содержания и лечения этих детей. Жалость, сочувствие, терпение – откуда ему знать такие слова. Говорят, сразу после этого его прикончили. Не успел получить косточку за верность. Мой друг пытается сейчас обнаружить фактор, повышающий число «М», выяснить его природу и, если возможно, цель его появления; Андрей настолько лихорадочно увлечен этой проблемой, что, видимо, еще какое-то время останется тут. Если на него не накатит. Но пока он живет этой страстью. Во мне же не осталось ничего, даже гнева.

Дорогая Меруэрт, времени остается все меньше, и я, как в одной хорошей книжке моего детства знаю, сколько именно. Доза в этом шприце рассчитана по весу, типу обмена и возрасту. Действует очень точно, однако всегда есть вероятность небольшой ошибки, поэтому я немножко тороплюсь попрощаться.

Сегодня население планеты уменьшится на четыре десятка людей, боящихся стать ничем и не видящих спасения. Перед второй мировой войной несколько замечательных писателей покончило с собой; они были уверены, что Гитлер – это навсегда. Но та война – счастье по сравнению с тем, что происходит сейчас. Жизнь есть комедия для человека думающего и трагедия – для чувствующего

Дорогая Меруэрт, я покидаю вас не из трусости: больше смерти я боюсь, что вы можете внезапно оказаться лицом к лицу с Посредником.

Сейчас я сяду в кресло и буду вспоминать сказочный дом Эдварда (он тоже уходит сегодня), ночь над океаном, несчастную мокрую куклу, которую мы с вами подобрали тогда на песке, и которая теперь счастливее всех в этом мире. Ей ничто не грозит, нынче она суха, безмятежна и художественно заштопана, а главное – она смотрит на вас с книжной полки, заслоняя томик Рильке, и будет смотреть…

Спасибо, что вы перевернули углом сумки мою чашку кофе и весело заказали мне другую, спасибо, что обернулись в тот вечер на пороге того кафе, спасибо, что поверили мне, когда я отыскал вас в Петербурге и сказал, что уже полгода не в состоянии думать ни о ком, кроме вас, спасибо, что не отняли руки, когда мы встали и вышли та Большую Морскую, спасибо, что читали мои статьи и спорили со мной о них, спасибо, что прилетели той весной в Лондон и сделали все, чтобы опоздать на обратный рейс, спа…»