Текст книги "Сорняк, обвивший сумку палача"

Автор книги: Алан Брэдли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Интересно, как Матт Уилмотт реагирует на его успех, подумала я. Вот Руперт, явно в лучшей форме в живом, так сказать, представлении, без телевизионной аппаратуры – какой бы чудесной она ни была, – стоящей между ним и его публикой. Когда я обернулась посмотреть, я увидела, что Матт ушел и его стул занял викарий.

Что более странно, Гордон Ингльби тоже отсутствовал. Его стул был пустым, но Грейс продолжала неподвижно сидеть, пустыми глазами уставившись на сцену, где жена великана только что спрятала Джека в огромной каменной печи.

– Чу! Чу! Чу! – зарычал великан, входя на кухню. – Чую запах англичанина!

– Джек выскочил из печи… – рассказывала Матушка Гусыня.

– Хозяин! Хозяин! – кричала очаровательная кукольная арфа, взволнованно дергая струнами. Эта часть мне нравилась больше всего.

– …схватил золотую арфу и давай бежать, а великан преследовал его по пятам!

Вниз по бобовому стеблю спускался Джек, зеленые листья качались вокруг него. Когда листва поредела наконец, декорации сменились на домик его матери. Это был потрясающий эффект, и я никак не могла сообразить, как Руперт это сделал. Надо будет спросить его.

– Мама! Мама! Неси топор! – завопил Джек, и старушка, прихрамывая, вышла из огорода – о, как медленно! – с топориком в руках.

Джек набросился на бобовый стебель изо всех сил, топор летал быстро и яростно, бобовый стебель все отдергивался и отдергивался, как будто в агонии, от свирепо сверкающего острия.

И затем, как раньше, бобовый стебель поддался и рухнул на землю.

Джек, казалось, посмотрел вверх, когда с громовым грохотом великан обрушился с небес.

Несколько секунд чудовище лежало, ужасно подергиваясь, струйка рубиновой крови сочилась из уголка его рта, отвратительные голова и плечи наполнили сцену летающими искрами, в то время как дым и крошечные огоньки поднимались острыми завитками от его горящих волос и эспаньолки. Но пустые глаза, невидяще уставившиеся в мои, не были глазами посаженного на крюк великана Галлигантуса – это были остекленевшие глаза Руперта Порсона.

И затем погас свет.

13

Внезапно погрузившаяся во мрак, публика хором втянула воздух и издала коллективный выдох.

На кухне у кого-то хватило присутствия духа, чтобы включить фонарик и через секунду вынести его, словно стремительный болотный огонек, в основную часть приходского зала.

Как умно было со стороны викария подумать о том, чтобы опустить занавес! По крайней мере, он попытался это сделать, но его тотчас же остановил громкий властный голос:

– Нет! Нет! Отойдите! Ничего не трогать!

Это был Доггер. Он поднялся на ноги и перекрыл дорогу викарию, широко расставив руки и, казалось, так же удивляясь собственной смелости, как все мы. Ниалла, вскочившая и сделавшая шаг к авансцене, резко замерла.

Все это происходило в сопровождении мечущегося света фонарика, отчего возникло впечатление, будто какую-то жуткую драму играют во время воздушного налета, в освещении рыскающего прожектора.

Из темноты, из задней части зала, донесся еще один голос: голос инспектора Хьюитта.

– Всем спокойно! Пожалуйста, оставайтесь на местах. Не двигайтесь, пока я не разрешу.

Он быстро приблизился к передней части зрительного зала и исчез за сценой, в то время как кто-то у дверей тщетно пощелкал несколькими выключателями, но лампы в настенных канделябрах остались темными.

Послышались ворчливые протесты, но констебль Линнет – не в униформе сегодня вечером – подошел к переднему ряду стульев, поднимая руку для привлечения внимания. Он принес еще один фонарик, которым посветил вверх на свое лицо, придав себе отталкивающий вид трупа.

– Пожалуйста, сделайте, как сказал инспектор, – обратился он к публике. – Сейчас он за главного.

Доктор Дарби, как я заметила, уже проталкивался сквозь толпу в боковом проходе по направлению к сцене.

Ниалла, когда я бросила на ее взгляд, казалось, приросла к месту; она не шевелила ни единой мышцей. Высокая шляпа Матушки Гусыни сбилась набок, и, если бы не обстоятельства, я бы громко рассмеялась.

Первой моей реакцией, конечно, было подойти к ней, но я обнаружила, что меня твердо удерживает за руку отцовская ладонь.

Когда тело Руперта обрушилось на сцену, Даффи и Фели вскочили на ноги. Отец все еще жестами пытался заставить их сесть, но они были слишком взволнованны, чтобы обращать на него внимание.

Инспектор снова появился в проходе слева от сцены. Были два таких прохода, по обе стороны от сцены, каждый вел к выходу и к нескольким ступенькам на сцену. Именно в этих загончиках обычно размещался хор хихикающих ангелочков во время ежегодного рождественского спектакля в Святом Танкреде.

– Констебль Линнет, можно ваш фонарик?

Полицейский Линнет протянул свой пятибатарейковый «Эвер Реди», [55]55
  «Эвер Реди» (Ever Ready) – американская компания, первой начавшая выпуск ручных электрических фонариков в 1899 году. В 1980 году батарейки Ever Ready были переименованы в «Энерджайзер» (Energizer).


[Закрыть]напомнивший устройства, которые можно увидеть в кино, их используют для поисков на окутанных туманом торфяных делянках. Вероятно, он принес его, чтобы освещать себе путь домой по тропинкам после спектакля, не подозревая, что он окажется так кстати.

– Прошу вашего внимания, – произнес инспектор Хьюитт. – Мы делаем все возможное, чтобы восстановить свет, но может пройти некоторое время, пока мы сможем включить его на постоянной основе. Возможно, по соображениям безопасности придется несколько раз включать и выключать электричество. Прошу вас занять свои места и оставаться на них до того времени когда я смогу дать вам дальнейшие указания. Нет совершенно никаких причин для тревоги, поэтому, пожалуйста, сохраняйте спокойствие.

Я услышала, как он тихо говорит констеблю Линнету:

– Накройте сцену. Вон тот плакат на балконе подойдет. – Он указал на широкую полосу холста, растянувшуюся поперек балкона над главным входом: «Женский институт Святого Танкреда» – там было написано вместе с красно-белым крестом Святого Георгия и словами: «Сто лет службы. 1850–1950». – И когда вы с этим закончите, – добавил инспектор, – позвоните Грейвсу и Вулмеру. Попросите их приехать как можно скорее.

– Сегодня вечером у них крикет, – заметил полицейский Линнет.

– Что ж. В таком случае передайте им мои наилучшие пожелания и сожаления. Уверен, викарий разрешит вам воспользоваться телефоном.

– Боже мой! – сказал викарий, в замешательстве обводя взглядом зал. – У нас есть телефон, конечно же… Для общества помощниц и Женского института, знаете ли… Но, боюсь, он заперт в буфете на кухне… Слишком много людей совершают междугородние звонки друзьям в Девон, а то и в Шотландию…

– А ключ? – спросил инспектор Хьюитт.

– Я дал его джентльмену из Лондона прямо перед спектаклем, он сказал, что он с «Би-би-си» и что ему срочно надо позвонить… сказал, что возместит сумму из своего кармана, как только оператор позвонит и назовет стоимость. Как странно, я не вижу его здесь. Тем не менее есть еще телефон в доме священника, – добавил он.

Первым моим порывом было предложить взломать замок, но не успела я и слова вымолвить, как инспектор Хьюитт покачал головой.

– Уверен, мы можем снять петли без ущерба.

Он поманил пальцем Джорджа Кэрью, деревенского плотника, мигом вскочившего со стула.

Если не считать периодические тусклые вспышки фонарика за сценой, мы сидели в темноте, казалось, целую вечность.

И затем внезапно снова загорелся свет, заставив нас моргать, тереть глаза и осматриваться с довольно глупым видом.

И никуда не делся Руперт, его мертвое лицо, на котором застыло удивление, все еще занимало середину сцены. Скоро они накроют тело плакатом, и я осознала: если хочу запомнить место происшествия на всякий случай, мне надо сделать серию неизгладимых мысленных фотографий. Времени мало.

Клац!

Глаза: зрачки сильно расширены, настолько, что, если бы я могла подойти поближе, уверена, я бы смогла разглядеть свое отражение на их выпуклых поверхностях так же ясно, как Ян Ван Эйк отражался в зеркале спальни на своей картине, изображающей свадьбу Арнольфини. [56]56
  Флавия имеет в виду «Портрет четы Арнольфини» знаменитого фламандского художника Яна Ван Эйка (ок. 1385–1441), который она могла видеть в Лондонской национальной галерее.


[Закрыть]

Недолго, однако: роговицы Руперта уже начали затягиваться пленкой, а белки – утрачивать блеск.

Клац!

Тело больше не подергивалось. Кожа приобрела молочно-голубоватый оттенок. Уголок рта вроде бы перестал кровоточить, и то незначительное количество крови, которое можно было видеть, теперь казалось чуть-чуть темнее и гуще, хотя красные, зеленые и янтарные лампы огней рампы могут влиять на мое цветовосприятие.

Клац!

На лбу, прямо под линией волос, темное пятно формой и размером с шестипенсовик. Хотя волосы еще тлеют, наполняя зал резким запахом, который можно ожидать, когда горят богатые серой аминокислоты кератина, этого недостаточно, чтобы объяснить количество дыма, продолжавшего собираться – повисшего темным облаком – над лампами. Я видела, что кулисы и декорации практически не пострадали, значит, что-то воспламенилось за сценой. Судя по запаху горящей травы, я предположила, что это ткань, скорее всего сирсакер.

Клац!

Когда Руперт обрушился вниз, Ниалла вскочила на ноги и бросилась было к сцене, но тут же остановилась. Странно, никто, включая меня, не подошел к ней, а теперь, спустя время, она медленно направлялась к кухне, закрыв руками лицо. Это замедленная реакция? – подумала я. Или что-то большее?

Полицейский констебль Линнет, громко топая, подошел к передним рядам зала со скатанным в рулон плакатом и большим складным карманным ножом, которым он перерезал веревки, которые продолжал сжимать в руке. Они с викарием быстро пристроили холст между двумя стойками, таким образом блокировав вид на покойника.

Что ж, я предполагаю,что Руперт умер. Хотя инспектор Хьюитт наверняка проверил у него признаки жизни, уйдя за сцену, я не слышала, чтобы он звонил в «Скорую помощь». Никто, насколько мне известно, не преуспел в воскрешении. На самом деле, никто не побеспокоился притронуться к телу. Даже доктор Дарби не помчался на помощь.

Все это произошло гораздо быстрее, чем я рассказываю, дело заняло не больше пяти минут.

Затем, как и предупреждал инспектор, свет снова погас.

Сначала возникло ощущение, будто погружаешься в то, что Даффи описывает как «стигийскую черноту», а мисс Мюллет называет «праздником слепого». Миссис Мюллет, кстати, продолжала сидеть, как и в начале спектакля, словно восковая фигура с полуулыбкой на лице. Могу лишь предполагать, что она все еще по-идиотски улыбается в темноту.

Это была та разновидность темноты, которая как будто поначалу парализует все чувства.

Но затем понимаешь, что вещи не так черны, как выглядят, и не так тихи, как кажется. Булавочные уколы света, например, проникают сквозь потрепанные гардины, использовавшиеся в качестве затемняющих занавесок на окнах с военных времен, и, хотя света во дворе было немного, его оказалось достаточно, чтобы можно было в общих чертах рассмотреть зал.

Из-за кулис донесся звук осторожных шагов, и плакат, развернутый перед кукольной сценой, внезапно осветился вспышкой желтого света из мощного фонаря.

И началось жуткое представление теней, силуэт доктора Дарби наклонился и коснулся тела – без сомнения, в поисках признаков жизни. Я могла бы сэкономить его усилия.

Тень покачала головой, и сильный вздох исторгся из публики. Теперь мне стало ясно, что после объявления Руперта мертвым инспектор Хьюитт захочет оставить все нетронутым, пока детектив-сержант Вулмер не приедет из Хинли с пластиночным фотоаппаратом.

Тетушка Фелисити тем временем копалась в сумочке в поисках мятных леденцов, и я слышала, как она вдыхает и выдыхает через нос. Слева Даффи шепталась с Фели, но поскольку отец, сидящий между нами, с регулярными интервалами прочищал горло, как всегда делает, когда нервничает или расстроен, я не могла разобрать слова.

После того что показалось еще одной вечностью, свет внезапно включился, и мы опять заморгали.

Миссис Мюллет промакивала глаза носовым платком, ее плечи тряслись, и я поняла, что она тихо плачет. Доггер тоже это заметил. Он протянул ей ладонь, она взяла ее, не поднимая глаз, и он повел ее на кухню.

Он вернулся через минуту.

– Ей комфортнее среди горшков и сковородок, – прошептал он мне, заняв свое место.

Сильная вспышка света выбелила зал, на миг лишив его всех красок, и я вместе с остальными обернулась и увидела, что приехал детектив-сержант Вулмер. Он установил массивную камеру и треногу на балконе и только что сфотографировал нас всех. Когда вспышка загорелась во второй раз, мне пришло в голову, что второй кадр запечатлеет не более чем море поднятых лиц. Что, возможно, и есть именно то, чего он хочет.

– Пожалуйста, прошу внимания. – Инспектор Хьюитт выступил из-за черных кулис и теперь стоял в центре сцены. – С прискорбием должен вам сообщить, что произошел несчастный случай и что мистер Порсон мертв.

Несмотря на то что этот факт должен был быть очевидным, его подтверждение вызвало звуковую волну, прокатившуюся по залу: мешанину судорожных вздохов, вскриков и взволнованного шепота. Инспектор терпеливо ждал, пока все уляжется.

– Боюсь, мне придется попросить вас остаться на своих местах еще некоторое время, пока мы не запишем имена и адреса и краткие показания каждого из вас. Этот процесс займет некоторое время, за это я должен извиниться. Когда вас опросят, вы сможете свободно уйти, хотя нам может потребоваться снова поговорить с вами через некоторое время. Благодарю за внимание.

Он поманил кого-то за моей спиной, и я увидела, что это детектив-сержант Грейвс. Мне стало интересно, помнит ли он меня. Первый раз я с ним встречалась в Букшоу во время полицейского расследования смерти старого отцовского однокашника Горация Бонепенни. Я не отводила глаз от его лица, пока он шел к передним рядам зала, и наконец была вознаграждена едва заметной, но очевидной улыбкой.

– Школьники! – оскорбилась тетушка Фелисити. – Полиция грабит колыбели Англии!

– Он весьма опытен, – прошептала я. – Он уже детектив-сержант.

– Вздор! – отмахнулась она и полезла за очередной мятной конфеткой.

Поскольку труп был скрыт от глаз, мне ничего не осталось, кроме как изучать окружающих людей.

Дитер, как я заметила, неотрывно смотрел на Фели. Хотя он сидел рядом с Салли Строу, чье лицо напоминало готовую взорваться грозовую тучу, он разглядывал профиль моей сестры, как будто ее волосы были алтарем из чеканного золота.

Даффи тоже обратила на это внимание. Когда она увидела замешательство на моем лице, она перегнулась через отца и прошептала:

– Слова, которые ты пытаешься выудить из памяти, – это «благоговейная страсть».

Затем она откинулась обратно и вновь перестала со мной разговаривать.

Отец не обращал на нас внимания. Он уже отступил в свой собственный мир: мир цветных чернил и перфораций-на-дюйм, мир альбомов и гуммиарабика, мир, где наше милостивое величество король Георг VI прочно устроился на троне и на почтовых марках Великобритании, мир, в котором для печали – и реальности – не было места.

Наконец начались опросы. Инспектор Хьюитт и сержант Вулмер занялись одной половиной зала, а сержант Грейвс и констебль Линнет – другой.

Это был длинный и утомительный процесс. Время, как говорится, тяжким грузом висит на наших руках или, более точно, на наших задах. Даже тетушка Фелисити неловко ерзала на своей более чем обширной подушке.

– Можете встать и размяться, – в какой-то момент разрешил инспектор Хьюитт, – но, пожалуйста, не отходите от своих мест.

Вероятно, минуло не больше часа, когда они добрались до нас, но это время показалось вечностью. Отец первым пошел в угол, где поставили простой деревянный стол и пару стульев. Я не могла слышать, о чем его спрашивал инспектор Хьюитт, и ответы тоже не расслышала, но они, похоже, заключались главным образом в отрицательных покачиваниях головой.

Не так давно инспектор Хьюитт обвинил отца в убийстве Горация Бонепенни, и хотя отец ничего не говорил на эту тему, он все еще испытывал некоторую холодность по отношению к полиции. Он быстро вернулся, и я терпеливо ждала, пока тетушка Фелисити, затем Фели, потом Даффи подходили тихо пообщаться с инспектором.

Когда каждый из них возвращался на место, я пыталась поймать их взгляды в надежде получить какой-то намек, о чем их спрашивали и что они отвечали, но напрасно. Фели и Даффи обе нацепили подобострастный вид, который у них бывает после причащения, опустив глаза и сложив руки на талии в фальшивом смирении. Отец и тетушка Фелисити были непроницаемы.

Доггер – другое дело.

Хотя он хорошо держался, пока инспектор его мурыжил, я заметила, что он возвращался на место, словно человек, идущий по канату. В уголке глаза появился тик, и его лицо приобрело напряженное и в то же время отсутствующее выражение, неизбежно предшествующее его приступам. Что бы ни случилось с Доггером во время войны, оно привило ему неспособность близко общаться с чиновничеством любого рода.

К черту последствия! Я встала со стула и опустилась на колени у его ног. Хотя инспектор Хьюитт бросил взгляд в моем направлении, он не сделал ни единого движения, чтобы остановить меня.

– Доггер, – прошептала я, – ты видел то, что я видела?

Когда я скользнула на стул, освобожденный миссис Мюллет, он взглянул на меня так, будто никогда в жизни меня не видел, и затем, словно ловец жемчуга, медленно пробивающий путь на поверхность из каких-то жутких глубин, он вернулся в реальный мир, медленно наклоняя голову.

– Да, мисс Флавия. Убийство, боюсь, мы видели убийство.

Когда подошла моя очередь, я внезапно почувствовала, как у меня колотится сердце. Жаль, я не тибетский лама и не могу контролировать его клапаны.

Но не успела я обдумать этот вопрос, как инспектор Хьюитт поманил мня. Он рылся в стопке бумаг и бланков, ожидая, пока я усядусь. На один ленивый миг я поймала себя на мысли, откуда взялись эти бланки. Должно быть, их привезли Вулмер и Грейвс, решила я. Наверняка инспектор не принес их в портфеле перед спектаклем.

Я изогнулась на стуле, чтобы взглянуть на его жену Антигону. Да, она была там, спокойно сидела среди селян на своем месте, ослепительная, несмотря на обстоятельства.

– Она очень красивая, – прошептала я.

– Благодарю, – произнес он, не поднимая глаз от бумаг, но по уголкам его губ я определила, что ему приятно.

– Теперь твое имя и адрес?

Имя и адрес! Во что играет этот тип?

– Вы и так знаете, – сказала я.

– Разумеется, знаю, – он улыбнулся, – но это неофициально, пока ты сама не скажешь.

– Флавия де Люс, Букшоу, – ответила я довольно холодно, и он записал.

– Спасибо, – сказал он. – Итак, Флавия, во сколько ты приехала сюда вечером?

– В шесть сорок ровно. С семьей. В такси. Такси Кларенса Мунди.

– И ты была в зале весь вечер?

– Конечно. Я подошла к вам поговорить, помните?

– Да. Отвечай на вопрос, пожалуйста.

– Да.

Должна признать, что инспектор Хьюитт начинал меня изрядно сердить. Я надеялась на сотрудничество, я бы предоставила ему богатое поминутное описание ужаса, произошедшего этим вечером практически у меня на коленях. Теперь я видела, что со мной будут обращаться, как будто я всего лишь очередной простофиля-свидетель.

– Ты говорила с мистером Порсоном перед спектаклем?

Что он имел в виду? Я видела мистера Порсона и разговаривала с ним несколько раз за минувшие три дня. Я ездила с ним на ферму «Голубятня» и подслушала его ссору с Гордоном Ингльби в лесу Джиббет. И это еще не все, что мне известно о Руперте Порсоне. Отнюдь не все.

– Нет, – ответила я.

В эту игру могут играть двое.

– Ясно, – заметил он. – Что ж, спасибо. Это все.

Мне только что поставили шах и мат.

– Можешь идти, – добавил он, бросая взгляд на часы. – Вероятно, тебе уже спать пора.

Ну и нахал! Спать пора! С кем, по его мнению, он говорит?

– Могу я задать вопрос?

– Можешь, – сказал он, – хотя, может быть, я не смогу на него ответить.

– Руперт – мистер Порсон – убит электрическим током?

Он строго посмотрел на меня, и я увидела, что он тщательно обдумывает ответ.

– Есть такая вероятность. Спокойной ночи, Флавия.

Он пытается отделаться от меня. Руперта поджарили, словно камбалу, и инспектор знает это так же хорошо, как и я.

Лампы-вспышки еще работали за кукольной сценой, когда я присоединилась к отцу в переднем ряду. Фели и Даффи нигде не было видно.

– Мунди уже повез их домой, – пояснил он.

– Я буду готова через секунду, – сказала я, направляясь к туалету. Никто нигде и никогда в истории не останавливал женщину на этом пути.

В последний момент я поменяла направление и проскользнула в кухню, где нашла миссис Мюллет в разгаре бурной деятельности. Она заварила большой чайник чаю и поставила дымящиеся кружки перед Ниаллой и сержантом Вулмером, сидевшими за приставным столиком.

Ниалла увидела меня прежде сержанта, и ее глаза вспыхнули – лишь на секунду, – словно у загнанного животного. Она почти незаметно качнула головой, но смысл был ясен.

Женское радио в действии. Я небрежно потерла нос, чтобы дать ей понять, что ее послание получено.

– Благодарю вас, мисс Джилфойл, – произнес сержант. – Вы так помогли мне.

Джилфойл? Это фамилия Ниаллы? Я слышала ее в первый раз.

Сержант Вулмер осушил чашку одним глотком без видимых губительных последствий.

– Первоклассный чай, миссис Мюллет, – сказал он, закрывая записную книжку. Собрал бумаги и, любезно кивнув в мой адрес, вышел обратно в зрительный зал.

Должно быть, желудок у этого человека как паровой котел,подумала я.

– Итак, дорогая, как я говорила, – произнесла миссис Мюллет, – вам нет никакого смысла возвращаться на ферму «Голубятня» сегодня вечером. Льет как из ведра – уже час или больше. Река жутко поднялась, идти вброд небезопасно. Кроме того, никто не ожидает, что вы будете спать в палатке в мокром поле в такой ситуации, ну понимаете, о чем я. Альф принес зонтик, достаточно большой для нас троих, и мы здесь совсем рядом. В комнате нашей Агнес никто не спал с тех пор, как она уехала из дома учиться стенографии по Питману [57]57
  Сэр Айзек Питман (1813–1897) – разработчик самой популярной в мире системы стенографии, которая была затем адаптирована к другим языкам, включая латынь. Кстати, Англия по распространенности стенографии в обыденной жизни далеко опережает другие страны.


[Закрыть]шесть лет назад, тринадцатого ноября. Альф и я сделали из нее что-то вроде святилища, вроде того. Там есть отдельная печка и гусиный матрас. И не говорите нет, я вас не услышу.

Глаза Ниаллы внезапно наполнились слезами, и, хоть тресни, я не могла определить, это слезы горя или радости.

Я бы заплатила гинею, чтобы узнать, какими словами обменивались отец и Доггер на заднем сиденье такси, но правда заключается в том, что я отключилась. С обогревателем, работающим на полную мощность, под шум холодного ночного дождя и тихое и монотонное шуршание дворников в темноте желание уснуть было непреодолимым. Даже сова не смогла бы бодрствовать.

Когда отец разбудил меня у входа в Букшоу, я, пошатываясь, вошла в дом и побрела по лестнице в кровать, слишком уставшая, даже чтобы раздеться.

Должно быть, я уснула прямо с открытыми глазами.