355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Аглая Дюрсо » 17 м/с » Текст книги (страница 1)
17 м/с
  • Текст добавлен: 8 октября 2016, 10:33

Текст книги "17 м/с"


Автор книги: Аглая Дюрсо



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Аглая Дюрсо
17 м/с

Часть первая
Семнадцать метров в секунду

АНГЕЛЫ ДО КИНДБЕРГА

Я не боюсь жить. Хотя я читала несколько книг и кое-что слышала в переходах и коридорах больниц. Но мне некогда бояться, потому что практически все время я трачу на то, чтобы превратить этот драматический материал в песню козлов.

За исключением, конечно, ночи. Потому что ночью я сплю (как ни прискорбно в этом признаваться в моем возрасте). И за исключением, конечно, четырех часов утра, когда я вдруг внезапно просыпаюсь. В четыре утра поднимает голову мое рацио, задавленное дневным блеяньем. Рацио безжалостно начинает перечислять самые скверные строки из биографии. Год рождения. Полное количество прожитых лет (прожитых как попало). Ежемесячный доход. Социальный и матримониальный статус. А также мелочно припоминает все оперативные неудачи типа провала трех проектов за последние три месяца. От проектов и впрямь остались только космические долги и декорация салона самолета в натуральную величину, а также несколько кошмарных гигантских постеров в дубовых рамах.

В четыре утра становится очевидно, что пробуждение гораздо страшнее любого ночного кошмара. Особенно когда пялишься в потолок, явленный во всем безобразии деталей. Но! В четыре утра, чтобы не низвергнуться в пучину отчаянья и дотянуть до светлого времени суток, все-таки лучше думать о деталях.

Потолок этот – полное говно. Как-то в четыре двадцать утра я налепила на него фосфорные звездочки. Но штукатурка под тяжестью звездочек обвалилась. И обнажились швы каких-то тектонических плит, которые в хаотическом беспорядке нагромоздили строители в незапамятные времена.

Тинейджеры со двора тоже внесли в битву с рацио свою лепту. Они лепили на этот потолок пластиковые квадраты. Они лепили, а как только отпускали руки, квадраты отваливались. Потому что тектонические плиты сместились относительно друг друга и создали рельеф. Тинейджеры сказали, что говно вопрос – у них куча времени. И они могут тут постоять, подержать квадраты. Но я их прогнала, потому что тинейджеры в виде пожизненных кариатид меня совершенно не устраивали. От тинейджеров и квадратов остались клеевые разводы. Это самые мерзкие следы человеческой деятельности, какие я только видела в четыре утра.

К шести рацио сдохло под напором первых куплетов песни козлов. Это были куплеты про ноу-хау картинной галереи на потолке. Еще там был припев про три проекта. Провал трех проектов – не такая уж катастрофа, раз от него остался хотя бы фрагмент самолета и несколько гигантских постеров. Особенно постеров! Пара-тройка таких монстров, и мой потолок будет уделан окончательно!

Я еле дотянула до десяти, чтобы не выглядеть подозрительно на проходной в Останкино. Но я все равно выглядела подозрительно. Потому что постер, который я схватила из жадности, был самым большим. Он был 1,80 на 1,65. Я его доперла до ментов на проходной волоком. Но мент сказал, что не выпустит меня с достоянием телекомпании.

«Какое достояние телекомпании!» – как можно беспечнее сказала я менту. А потом я прошипела ему в ухо: «Это достояние национальной культуры. И хотя бы по этой причине не имеет никакого отношения к телевидению». Для убедительности я постучала ногой по резной дубовой раме, и мент сдался. Дубовые рамы были решающим аргументом во все времена существования станковой живописи.

Вообще-то никакое это было не достояние национальной культуры. Это было достояние IKEA. И являло собой принт гигантской розы, пурпурной и распустившейся до порнографической непристойности.

Чтобы запихать эту розу в багажник, не могло быть и речи. И поэтому я поперла розу волоком. Какой-то гражданин остановил машину (видно, сильно впечатленный рамой) и крикнул, что это вандализм. Тогда я поставила розу на ребро и поволокла так. А гражданин (сволочь, эстет) опять крикнул, что по такой погоде произведение повредится (за раму, гад, переживал). В погоде не было ничего непредсказуемого. Мелкие осадки и, как обещали, порывистый ветер. Некоторые порывы были до 17 метров в секунду. С семнадцати метров начинается угроза урагана. Вот что обещали по радио. И по-моему, на сей раз не соврали. Постер парусил. Но я не могла его выпустить из рук – в нем было спасение от ночного рацио и главная фишка сегодняшней козлиной песни. Меня иногда прямо поднимало в воздух вместе с этой розой. Я даже представила, как в газетах появится заметка – «Унесенная розой». Есть в этом какая-то фальшивая грустинка, как в девочке, ети-ее, со спичками. Это факт. Какая-то немецкая пряничность. Но если отмести икеевский налет, а принимать во внимание только честную грунтовку картона, то это будет сильно похоже на правду. Достойным завершением моей дневной биографии со спящим рацио.

Потому что уже достаточное количество лет меня несет в переменных направлениях со скоростью семнадцать метров в секунду без права остановиться.

Когда-то, когда у моего рацио еще не было достаточного компромата, чтобы отвлекать меня с четырех до рассвета, я хотела остановиться. И сказала об этом одному человеку, с которым как раз оказалась поблизости в четыре утра. Но он погладил меня по голове и напомнил мне рассказ Кортасара про Киндберг. Рассказ про девушку, которая перлась в Киндберг и которую встретил упакованный юноша. И страшно ей позавидовал. Потому что он ездил по своей упакованной жизни на красной машине, а она была свободная и безбашенная. А девушка провела с упакованным ночь и захотела остаться с ним навсегда – или хотя бы проехать до следующего поворота на его красной машине. А несчастный юноша выкинул ее из машины. Потому что он хотел, чтобы она перлась в свой Киндберг и, по возможности, отмолила там его грехи за его несбывшиеся надежды, которые он в свою очередь принес в жертву своей упакованности.

И гладящий меня по голове человек послал меня в Киндберг. Иногда я подозреваю, что он, гад, просто хотел избавиться. А иногда думаю, что хотел избавить. И за это ему полный и безоговорочный респект. Потому что он сам как-то вдруг стал взрослеть, купил машину, обзавелся постом и даже немного облысел (я как-то видела его, пролетая мимо со скоростью семнадцать метров в секунду). А у меня это вошло в привычку.

Я каждый день живу так, будто у меня ночью – Новый год. А каждый Новый год у меня – будто конец света, и первое января не наступит. Потому что мы не из тех, кому не важно, что на елке, а важно, что под елкой. Мы из тех, кому – наоборот. Мы все деньги кидаем на мишуру, папье-маше и подарки. А квартирные счета игнорируем и живем с отключенным телефоном, потому что хули за него платить, если первое января все равно не наступит.

Мои друзья от этого в восторге. Пока не обзаведутся семьями и не сольются.

Эстетствующий гражданин на автомобиле меня все-таки догнал. Он не дал мне стать героем газетных сенсаций, а запихал розу в автомобиль, потому что автомобиль у него был большой. Он спросил, зачем мне эта роза, а я сказала – чтобы лечиться от ночных кошмаров. Он с сомнением посмотрел на пурпурного ублюдка и крякнул (дрянь, эстет). Я спросила, не музейный ли он работник. Он сказал, что бог миловал. Размер и марка его машины выдавали его с головой. И он этого, видно, сильно стеснялся. Видно, чтобы отвлечь меня от скользких расспросов о его упакованном бизнесе, он пригласил меня вечером на кофе. Но я сказала, что не могу: вечером мне в Киндберг. Он спросил: «Подвезти?»

А я сказала: «Остановите. Мы с розой приехали».

Сначала роза заняла весь пол и от этого сильно бросалась в глаза. А я этого стеснялась. И я ее закрасила белым акрилом. Потому что я не дура и понимаю, что лишней экспрессии на потолке быть не должно, а то тектонические плиты не выдержат и я буду жить, как в пещере. Я знаю, что надо создать иллюзию холодного светлого пространства. И у меня кроме титановых белил есть еще ультрамарин, кобальт, берлинская лазурь и черт-те что, на что я потратила деньги, сэкономленные на квартирных счетах. В итоге на бледно-берлинских небесах оказались бледно-кобальтовые ангелы с титановыми прожилками. А небеса были такими ледяными, что будь у ангелов видны ноги, мы бы все убедились, что они на коньках. Но у ангелов были видны только руки. Ангелы ими размахивали. И выглядело это так, будто они хотят согреться. И чтобы это так жалобно не выглядело, я нарисовала в углу самолет. Будто они не просто так размахивают руками, как отмороженная девочка со спичками, а вполне осмысленно этому самолету голосуют. Но самолет вышел таким маленьким, что стало ясно: все ангелы туда все равно не забьются, и большая их часть останется покрываться мурашками. В углу я написала ободряющее название: «Ниже, наверное, теплее». Спешэл фор не успевших на самолет.

Гений Шилов поинтересовался, куда летят ангелы. Я сказала, что в Киндберг. Моя подруга спросила, как будем вешать. Об этом я не подумала, факт. Прожигатель сказал, что картину надо вешать на анкерные крючья. И слился.

Господин декоратор сказал, что картину надо приклеить. Но я, вспомнив ее вес, не рискнула. Потому что в случае обрушения тем, кто ниже, станет не теплее. Им станет никак. А гений Шилов сказал, что ангелов надо было вообще рисовать на потолке, предварительно соорудив леса и помосты. А саму картину надо подарить городу посредством выкидывания с балкона в надежде на ураганный ветер.

Но тут пришел один странный человек, вся опасность которого в том, что он не производит впечатления странного. Он сказал, что ангелов надо пристрелить. Я сказала, что лучше уж пристрелить меня, чтобы меня не носило по жизни, как говно по унитазу, со скоростью семнадцать метров в секунду.

Но странный человек уже решительно размахивал механизмом, опасно напоминавшим базуку. Он сказал, что отторг эту базуку от специалистов на стройке и, чтобы приблизиться к их совершенству, всю ночь тренировался, расстреливая трансформаторную будку. По потолку эта базука почему-то все время давала осечки. Так что у тинейджеров, которые придерживали ангелов, уже стали затекать руки, а у меня – появляться страшное подозрение, что тинейджерам все-таки придется здесь осесть в качестве кариатид. После десятой осечки тинейджеры привалили картину к батарее. Только странный человек не сдавался. Он сказал, что ему надо опять потренироваться. И раз у меня нет трансформаторной будки, он потренируется на полу. Вообще-то у меня неважные отношения с нижними соседями, и в случае чего они не простят мне апгрейда их потолка.

Странный человек выстрелил из базуки в стену. И базука сработала!!! Она отвалила фрагмент стены прям до кирпичей. Это была стена около балкона, и я страшно обрадовалась, что не отвалился балкон. И гений Шилов обрадовался. Он сказал, что, когда так были оббиты московские подворотни, это значило, что они не предназначены для телег. И конечно, очень воодушевились тинейджеры. Они сказали, что надо скорее бежать опробовать базуку в туалете! Ведь я давно хотела сделать совмещенный санузел!!!

Ангелов в итоге повесили на анкерные крючья.

Я соорудила лежачие места для зрителей, и мы все уставились на ангелов. Хорошо все-таки, что мы это делали в оптимистичное время суток. Потому что ангелы были очень дрожащими. Надо было что-то с этим делать! Тинейджеры предложили заклеить окна, чтоб не так дуло. А лучше забить. Забить досками, на которых нарисовать, наконец, ноги ангелов. Они (не ангелы, а тинейджеры, что не одно и то же) даже знают, где эти доски можно взять, когда стемнеет. Я поняла, что при таком раскладе балкону не уцелеть. И нашла более элегантный и не такой разрушительный выход. У меня родился гениальный проект! Проект, при котором можно не бояться осесть на одном месте, а продолжить дрейфовать по жизни с ураганной скоростью! Это будет очень выгодный проект в теплой стране! На прекрасных островах!

А муж моей подруги сказал, что все это просто круто, и этим должны заняться теперь осмысленные люди. А мне надо подумать, куда деть кота, потому что кота на острова без справки не пустят. И еще – сделать ремонт в квартире. Потому что в таком виде ее сдать не удастся. С ангелами ее никто не снимет. А так будут капать денежки. Пока меня носит.

Ну еще бы. А также подумать о фонде пенсионного страхования и припомнить, где же все-таки валяется моя трудовая книжка.

О боже. А на заработанные деньги купить красный автомобиль Кортасара.

Знаем мы, куда ведут элегантные решения, когда они попадают к осмысленным людям. Чем ниже, тем теплее.

Если так пойдет, то вообще можно докатиться. Того и гляди, мне позвонит эстетствующий гражданин. Гражданин, с опасно проступающими чертами упакованности. И спросит меня, чем я занимаюсь сегодня вечером.

Нет. Меня голыми руками не возьмешь!

Чем я занимаюсь?

Я делаю ангелов, я танцую танго на щербатых паркетах ракушек в парках, я катаюсь на коньках на пустом катке ночью, я пеку в микроволновке руны, я читаю ребенку страшные сказки и езжу наперегонки с тинейджерами.

У меня заняты все вечера и ночи. Ну разумеется, ровно до того момента, пока я не лягу спать. В одиночестве (как ни прискорбно в этом признаваться в моем-то возрасте).

Но даже это не повод. Я не могу стать достоянием гражданина с пугающими чертами мелкого олигарха. И с проступающими под ними еще более пугающими чертами гражданина, который хранит за кроватью катышки носков и упаковку презервативов.

Я не могу стать достоянием всего этого, как бы мне этого ни хотелось к четырем утра.

Потому что я – достояние Киндберга.

Тем более что на работе остались еще два ужасающих постера. А на потолке – куча вакантных мест для экспозиции. А на следующей неделе, кстати, обещали шквалистый ветер. С порывами до двадцати четырех метров в секунду.

ЧЕМ БЛИЖЕ К БОБРУЙСКУ…

Мы лежали на диване и смотрели безобразную пиратскую версию зловещих линчевских бредней. Мы ели чипсы и пили напитки, в которых растворяются монеты (дочь) и печень (я). Дочь смотрела на конверт диска и спрашивала: а когда будет про зайцев?

Зайцы тоже были бессмысленными и беспощадными, как все у Линча. И тогда я спросила: может, выключим? А дочь сказала: я хочу смотреть этот фильм всегда. Я спросила: почему?

А она ответила: потому что мы живем, как холостяки!!!

И она обняла меня за это и расцеловала.

Она имела в виду, что мы живем, как хотим.

Но вдруг это кончилось. Потому что приехала моя кузина и внесла в нашу жизнь сумятицу, которую могут внести в жизнь только женщины. Она кинулась на кухню и стала печь блины. Вообще-то ее ждали на пресс-конференцию посол и госсекретарь, но она все равно умудрилась изгваздать девственно чистую (со дня покупки) плиту, нажарив еще и котлет.

Пока кузина уделяла внимание госсекретарю, дети вывесили на холодильнике записку «долой котлеты».

И тогда моя кузина переключилась на меня. Она сказала, что надо устроить мою судьбу. Обычно она устраивает судьбу своей дочери. Дочь моей кузины учится философии, а в свободное от философии время работает в казино, отдавая все больше предпочтений казино. Понятно, что ее терпеливая мать (на фоне гонений на казино) всерьез озаботилась поиском приличных мужчин и завела ребенку страничку на сайте знакомств.

Но теперь дочь была далеко, вот кузина и переключилась на меня.

Я уперлась и сказала, что проведу мониторинг прямо на странице ее дочери, этого ангела, сгребающего со стола за ночь столько мужских денег, что можно было бы выкупить весь сайт целиком.

Виртуальные мужчины, претендующие на внимание ангела блэк-джека, не выдерживали никакой критики. И явно проигрывали даже заядлым игрокам. Они указывали свои параметры в сантиметрах (которыми игрокам хвастать не надо, потому что у них есть деньги, чтобы компенсировать такие мелочи). Я не выдержала, написала «в Бобруйск, жывотное» и сделала рассылку «всем».

Половина животных тут же отправилась в Бобруйск, а вторая изумленно спросила у ангела, что произошло. К этой поре позвонил и сам ангел. С тем же вопросом. А потом ангел написал на сайте, что это чудит его чокнутая тетушка.

Половина от половины отбывших в Бобруйск вернулась в сеть и попросила прислать фото тетушки.

Ангел прикрепил мое фото, где я на тайском пляже пью ром из горла (оказывается, ангелам не чужда зловредность!).

Маркой рома заинтересовался человек в шлеме и человек по имени Степан. Кроме них на сайт просочились еще процентов пятнадцать из сосланных. Я изучила анкету Степана и сообщила ему, что он практически идеальный мужчина, если бы ни его пагубное пристрастие к бардовской песне. Он написал: «Поверь, солнышко, это не самый страшный недостаток». Тогда я представила реальный масштаб бедствий и отправила его в Бобруйск окончательно и бесповоротно. Остальные слились по-английски, не дожидаясь расправы.

Ангелу остался верен только южный кореец. Но, видно, из-за того, что вообще не понял, о чем речь.

Хулиганство в сети прекратил Матекудасаи. Он пришел и принес мирру, елей, вино и что-то еще из Иерусалима.

Он заворачивал котлеты в блины и откупоривал шампанское. А когда шампанское кончилось, он откупорил вино из принесенной им пробирки.

И тут мы опасно заговорили о присутствии в нашей жизни тепла. Это была скользкая тема, я боялась, что она вынесет мою кузину на рифы запустения в моем холодильнике и постыдный факт диверсии на сайте знакомств.

И тогда я отодвинула кузину вместе со стулом, схватила ножницы и постригла ее самым экстремальным образом.

Матекудасаи протер очки и крякнул.

Я добилась желаемого результата: женщина с такой головой просто не имела права крутить котлеты и учить кого-то жить. Потому что никто бы просто не поверил, что ее репутация лучше, чем у разнузданной особы на копханганском пляже.

Когда Матекудасаи ушел, кузина села и заплакала.

Она плакала не только по безвозвратно утраченному виду мадам Кукушкиной со шпильками. Она плакала по поводу сантиметровых виртуальных поклонников, семейки Аддамс с пустым холодильником. И, конечно, по поводу призрака неприкаянности, который заполнит наш дом в связи с ее надвигающимся отъездом.

Зачем ты это делаешь? – спросила меня моя кузина.

Поскольку я не делала котлет и блинов, я поняла, что она опять поднимает тему человеческого тепла.

Тепла.

И тогда я вспомнила, всю эту дистанцию. Которая отделяла меня от пубертатного периода. Это был томительный, удручающий, комический марафон. Я прошла его, задыхаясь на поворотах, заглядывая в глаза, коллекционируя улыбки. В поисках чего-то, что (предположительно и с большой натяжкой) можно назвать теплом.

И я подумала, что если я вдруг добегу и вцеплюсь в чью-то протянутую руку, то я рухну. Рухну и засну коматозным сном. От усталости.

Моя кузина, видно, сильно расстроилась. Потому что она погладила меня по голове и сказала, что принесет с афтерпати «собачий пакет» с ресторанной едой.

– Не надо еды, – сказала я ей, когда она паковала сумки.

– Лучше бы ты ограничилась блинами, – сказала ей моя дочь.

Кузина сказала, что провожать ее не надо, и поэтому мы пошли и с чистой совестью включили сериал «4 400». У нас было три сезона, куча чипсов и вся ночь впереди.

Кузина напоследок горестно покачала головой.

«Все фигня», – утешила я ее: на самом деле, чем дольше я бегу, тем меньше мои проблемы.

ДИВАН

Моя подруга сказала, что с точки зрения фэн-шуя мое спальное место никуда не годится. Она сказала, что так я никогда не обрету личного счастья. Так гласит фэн-шуй. Я пристально с фэн-шуем не знакомилась, но что-то мне подсказывает, что не может великая восточная мудрость зацикливаться не на просветлении, а на поиске партнера по спальному месту. Наверное, шарлатаны придумали.

Подруга за фэн-шуй обиделась. И достаточно дерзко сказала, что все равно спать как собака нельзя. В чем-то она права. Я сплю на эргономичном диванчике, который раскатывается матрасом прямо на пол, а поскольку место для эргономичного диванчика выкроилось напротив входной двери, то я действительно похожа на сторожевого пса. И что уж врать – со мной действительно никто не спит. Кроме кота. Потому что он, сволочь, так обленился, что ему лень вскакивать на стол и там спать. Он подходит и как подкошенный падает на мой матрас.

В итоге я оказалась в IKEА. Я там пробиралась почти по-пластунски от стыда. Я боялась там встретить людей, которые когда-то (чисто гипотетически) могли украсить мой эргономичный диванчик. Мне казалось, что по мне сразу ясно, что я пришла сюда, влекомая низменными вожделениями фэн-шуя. Но потом я расслабилась. Потому что эти гипотетические люди были такой душевной крепости, что их можно было встретить разве что в каком-нибудь «Мире камня и плитки». Из таких людей надо делать надгробия.

(Так я бубнила себе под нос, презирая себя за потребность в двуспальном диване.)

В итоге я вышла на стадо диванов. Многие были трех– и даже четырехспальные. На них была гостеприимная надпись: «Прилягте, пожалуйста». Я прилегла на самый маленький. Из экономических и этических соображений.

Диванчик я собирала в одиночестве при помощи ключа для роликов и молотка для отбивания мяса. Мне звонили друзья, и я им с гордостью говорила, что собираю диванчик. Они предлагали помощь с таким прискорбием, будто я не ложе для счастливой жизни собираю, а гроб сколачиваю.

В конце концов я диванчик собрала, ссадив себе все руки и выпив полторы бутылки «Новопассита».

Но тут выяснилось, что диванчик никуда не лезет. Я позвонила подруге и предложила ей старый эргономичный диванчик с самовывозом. Она примчалась с супругом в течение получаса и утащила мое собачье место.

Но диванчик все равно не лез на старое место.

Тогда я решила выбросить книжные полки и призвала тинейджеров со двора. В этих тинейджерах силен комплекс тимуровцев. Он, видно, генетически им передался, от отцов и дедов. Они с уханьем вынесли книжные полки и подожгли их у помойки. Книги я распихала по оставшимся стеллажам. Томик Владислава Ходасевича я вбила врасклин. Больше с этих стеллажей никто и никогда не сможет вытащить ни одной книги.

Но тут выяснилось, что с боков оставшиеся полки сильно облупились. Я бросилась в ближайший хозяйственный и купила там прекрасный черный лак. Черный цвет – это очень эстетски. Я красила книжные полки прямо вместе с книгами. Так что теперь они для прочности еще и скреплены лаком.

Заодно я покрасила лаком журнальный столик, но столик вышел не так эстетски, как полки. Потому что на столик вспрыгнул кот, заметался там в ужасе, рискуя прилипнуть, и в итоге оставил цепь запутанных следов.

Но диванчик все равно не лез!

Тогда я пошла на помойку и оторвала тинейджеров от их геростратовой эйфории.

Я пригласила их в гости вместе с ломом. Они принесли топор и гвоздодер и в течение получаса разнесли встроенный шкаф. Этот шкаф построили вместе с домом, потому что в те времена был острый мебельный дефицит и такие встроенные шкафы очень ценились. Но в те времена был также острый дефицит стройматериалов. Поэтому под руинами шкафа обнаружилось полное отсутствие паркета. А еще за ним была бетонная некрашеная стена и бетонный некрашеный потолок.

С улицы пришли мои дети и с ужасом сказали: «Это ремонт».

Вообще-то ремонт – это у нас генетическое. Если нормальные женщины лечатся от хандры шопингом и флиртом, то женщины в нашем роду лечатся ремонтом.

Моя бабушка в возрасте семидесяти пяти лет красила паркет оранжевой тракторной краской и изобрела прорезиненный валик, на котором она вырезала фигурки, чтобы делать накат. Моя мама в порыве переустройства чуть не угробила родное дитя, уронив на меня антикварное пианино «Рениш». Она хотела покрасить под ним паркет.

Вполне возможно, что таким образом мы демонстрируем небесам свою самодостаточность. Хотя я вполне допускаю и обратное.

Весь уик-энд я ездила с тимуровцами по мирам камня и плитки, шпатлевки и эмали, кистей и мастерков.

В итоге они так испаскудили мне квартиру, что я всучила им какое-то тряпье, которое выплеснулось из бывшего шкафа, и предложила пойти и жечь это тряпье у помойки сколько душе угодно.

А сама легла на газеты в углу, где раньше стоял, как вкопанный, встроенный шкаф. И заплакала. Со стен свисали какие-то провода и ошметки обоев, с потолка сталактитами свешивалась шпатлевка.

И тут меня такое зло взяло! Не для того я собирала диванчик, чтобы валяться на газетах! Не для того я разнесла долбанный фэн-шуй этой квартиры, чтобы страдать накануне просветления!!!

Я встала и покрасила стену в клетку. Это очень эстетски: черно-белая клетка. Там, где проходила цементная граница, я приклеила «Моментом» несколько зеркалец и перьев.

На потолке мне тоже пришлось нарисовать квадраты – чтобы бетон не так бросался в глаза. Дети только успевали бегать в магазин за спреями, зеркальцами и шахматами (которые мы тоже клеили к потолку).

На кухне в лотке вперемешку с вилками у нас лежат шпатели и кисти. Страшно воняет лаком и сырой шпатлевкой. На балконе стоит багет с намотанными на него шторами, и тинейджеры изредка звонят и справляются, по какому поводу у нас на балконе приспущены флаги.

Зашел за осенним пальто бывший муж. Пальто он не нашел, потому что пальто висело в проклятом шкафу и было сожжено под гиканье тимуровцев. Бывший муж взял баллончик краски и написал на стене «MADNESS».

Вандал.

Но зато диванчик встал, как миленький!

Мы спим на нем с детьми и котом, как цыгане. Потому что все подступы к детской перекрыты банками с краской и мешками с цементной смесью.

Детям я сказала: «Надо застеклить балкон, чтобы на занавески не капал дождь. А то они испортятся».

«Нет!» – сказали дети.

Пусть у нас заведется кто-нибудь, кто сделает это по-человечески. Кто починит шпингалеты и побелит потолок. И приклеит обои, которые я наклеила на масляную краску во время прошлого приступа ремонта.

– Вы говорите о строительной бригаде? – заволновалась я.

– Нет, – сказали дети. Они говорили о фэн-шуе.

Это кошмар какой-то.

X… с ним, с фэн-шуем. И с балконом.

Куплю мангал, буду на балконе жарить шашлыки.

ЖИЗНЬ НЕ УДАЛАСЬ. И Х+Й С НИМ

Иногда мне звонят странные люди. То есть, может, они и не странные, но у меня необъяснимая фобия неизвестных телефонных номеров. Я, когда вижу негармоничный набор цифр, трубку не беру. Поэтому большинство звонящих остаются для меня загадкой. Но когда я все-таки решаюсь поднять трубку, абоненты лишь подтверждают мою гипотезу. Вот недавно позвонила одна славная девушка из гламурного журнала. И сказала, что хочет написать про меня статью. И попросила в двух словах рассказать о себе. Я рассказала, она сказала: «Все понятно», а потом прислала мне заметку: «Она работает в зоопарке крокодилом». Я не вру. То есть я не против крокодилов как таковых. И даже не могу толком возразить тем, кто подмечает во мне сходство с этой злонравной рептилией. Потому что у всех разные критерии прекрасного. Но я против зоопарков. Я всегда и везде пропагандировала свободу и по доброй воле в зоопарк бы не сдалась. Это примерно то же, что «подрабатывать на галерах». Поэтому когда мне позвонила другая девушка из другого гламурного журнала (видно, у них там полное безрыбье или они не видели моих винтажных ботинок), так вот, когда позвонила эта девушка, я категорически отказалась влезать в шкуру прикованного к гламурной эстетике крокодила. Она сказала: «Что-вы-что-вы-какой-крокодил-мы-пишем-о-добре». И попросила меня написать за три дня рассказ про любовь на двадцать тыщ знаков с хорошим концом. Я про хорошие концы имею теперь очень смутное представление. И о счастливой любви у меня представления теперь очень смутные. Поэтому для написания подобного опуса мне потребовалось бы, как братьям Гримм, – лет пятнадцать. Чтобы ходить по очевидцам и собирать фольклор. Но я сказала: «Оки». Потому что я очень боялась, что за отказ она возьмет и назовет меня крокодилом. А у меня ноль возможностей попасть на обложку, и ей все поверят на слово. Я стала судорожно припоминать что-то хорошее и светлое. И от многих воспоминаний мне стало больно. И поэтому я стала припоминать то, что не больно. Но это никак не было связано с мужчинами. Я стала вспоминать не любовь женщины к мужчине или наоборот. Я вспомнила про прекрасную любовь человека к человеку. Я сидела дома (потому что на работе у меня очень сложные отношения с продюсератом и было бы непростительным легкомыслием писать это на работе и приближать увольнение). Так вот, я сидела дома и писала про двух людей. Про голубого Персика и его нелепую подружку, Крошку Мю, которые выпустили в Патриаршие пруды синюю лампочку из клетки. Но тут у меня завис компьютер. То есть это я подумала, что он завис. А он на самом деле не завис, а умер. Он умер со всем содержимым. С глупыми стихами моих детей. С трогательными песнями моих друзей, когда они еще могли позволить себе быть придурками. С рисунками, которые мне рисовали нелепые художники по мотивам нашей сумасбродной личной жизни. Комп унес в небытие и все мои буквы, которыми я надеялась блеснуть перед гипотетическими поклонниками и, что скрывать, перед апостолом Петром на последнем разборе полетов. Я заметалась, вырвала комп из-под стола и рванула с ним к машине – я хотела выбить из него информацию под пытками останкинских программистов. Но у меня сдохла машина. Это сказал водитель проезжавшей мимо бетономешалки. Он сначала прикурил аккумулятор, потом протер свечи, а потом послал нас всех и уехал строить что-то более конструктивное. Комп я дотащила до работы на себе. Я тащилась кабаньими тропами, задами Останкинской телебашни, чтобы меня не видели приличные люди. Я тащила его мимо мрачного останкинского кладбища, а зря. Лучше бы я его там и похоронила. Потому что компьютерщики лишь констатировали его смерть. Кроме всего, на работе мне сказали, что моя серия не будет радовать людей, потому что в ней мало смешного. Из смешного, сказали мне, там только съемка с петухом. Между нами говоря, гэг с петухом был тупейшим, но о вкусах продюсерата не спорят. Особенно если продюсерат, как фашисты белорусскими детьми, прикрывается беспомощными и бессловесными зрителями. Я начала нервно звонить на съемочную площадку и уговаривать снять финал истории с петухом. Из меня плохой начальник, я не умею требовать. Но я умею зажигать людей на самые бессмысленные дела. Почему-то другим сразу говорят, что это безумие, а меня еще терпят. Я сказала съемочной группе, что раз петух завис в мозгах зрителей в начале, то в финале он просто обязан выстрелить. То есть, бл…, прокукарекать. Там вроде согласились. Только сказали, что он кукарекает в четыре утра. Ерунда, ответила я. Поставьте перед уходом цейтрайфер на трехчасовую кассету. Потом мне позвонил режиссер серии и сказал, что герой потребовал сверхурочные за вредность производства. Я сказала, чтобы вместо молока посулили ему куриный бульон. Но тут открылась страшная правда. Выяснилось, что в стране объявлена эпидемия птичьего гриппа. И что петух, которого мы арендовали для съемок (как, впрочем, и все другие петухи страны) попал под раздачу. «Какая раздача? – спросила я. – Уговаривайте дать нам петуха любой ценой. Убедите владельцев, что птичий грипп нам не опасен. Скажите, что он передается только половым путем». «Поздно!» – сообщил мне директор группы. Вот так. Продюсеры звонили и требовали готовый продукт. Я жалко и неубедительно юлила. Тогда они потребовали расписанный на бумаге план, как это будет выглядеть. Я сказала, что план написать нет возможности, потому что все брошены в поля. На поиски петухов. Тогда пришлите хоть что-нибудь почитать – потребовали продюсеры. Я отправила ссылку на библиотеку Машкова. Вроде выиграла полсуток до окончательного расстрела. Домой с дохлым компьютером мы доехали на машине моего сотрудника. Я курила в окно, потому что он некурящий, а я нервная. Проезжавшая справа «Газель» уделала нас так, что ошметки заюзаного снега забрызгали стекло водителя изнутри.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю