Текст книги "Старшая Раса (ЛП)"

Автор книги: Адриан Чайковски

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 9 страниц)

Или не совсем бессилен. Если арку можно разрушить… Но если Лин попытается атаковать ее, ее ждет та же участь, что и робота.

До рассвета остается еще два часа по моим внутренним часам, когда ко мне приходит ответ. Честно говоря, далеко не самый желанный. Настолько зловещий, что мне, по правде, совсем не хочется этого делать. По-настоящему глупая затея с точки зрения Нира Иллима Тевича, ученого. Но для Ниргота Старшего, который, судя по всему, теперь какой-никакой, а волшебник, это кажется почти уместным. Мифическим, если угодно.

Я собираюсь принять судьбоносное решение. Скорее всего, это плохое решение. Безусловно, это может быть последнее важное решение, которое я когда-либо приму. Ужасное, мрачное решение, рожденное отчаянием, без сомнения. Решение, на которое отважился бы только человек, сломленный преследующим его зверем.

И по этой причине я врубаю свой СДП на полную мощность, прогоняя прочь каждую крупицу страданий, любви и ненависти – весь этот эмоциональный багаж. Марш обратно в свой карцер. Взрослые разговаривают.

С этой искусственной и стерильной ясностью я, бесстрастный как компьютер, обдумываю, что именно собираюсь предпринять. Я ожидаю, что в этом жестоком свете весь план испарится. Окажется не более чем безумной идеей, рожденной дурными мыслями и ненавистью к себе. Но самое шокирующее (или было бы, если бы я мог шокироваться) – то, что все это держится. Логическая цепочка крепка, а другие варианты отсутствуют. Если я хочу прийти к такому финалу, мне необходимы именно эти средства. А из-за полного отсутствия эмоций, в состоянии которого я функционирую, привычное человеческое отторжение столь суровых мер тоже не наступает. «Да», – говорит мне мой абсолютно чистый разум. «Это рабочий план». В этот поздний час обе стороны моей натуры перешагивают через границу и жмут друг другу руки. Теперь это единственный выход.

Мне нужно сказать ей об этом лицом к лицу, а значит, придется отключить СДП и впустить все чувства обратно. Так будет правильно. Мне нужно, чтобы мой голос дрожал, когда я стану объяснять ей этот замысел. Мне нужно, чтобы она увидела по моему лицу, насколько я серьезен. Но больше всего мне нужно чувствовать самому. Я не могу предлагать меру подобного масштаба так, словно заполняю необходимый, но докучливый бланк.

И все же, когда утром я предстаю перед ней – а она уже облачена для боя и застегивает портупею, – все, что я могу, это просто смотреть на нее. Не отрывая глаз. Она так похожа на Астрессу, а Астресса никогда бы не согласилась на что-то вроде моего плана. И Лин тоже не согласится.

Я чувствую, как к глазам подступают слезы. Хуже того, я ощущаю абсолютную уверенность, что ничего не выйдет: мне не удастся отговорить ее от ее глупого плана ради моего, который покажется ей куда более кошмарным. Который и есть куда более кошмарный, ведь из-за него, скорее всего, погибнем мы оба, а не она одна. Я просто стою под ее выжидающим взглядом и молчу, молчу еще какое-то время, пока единственным выходом не остается снова запустить СДП. Порой невозможно довести дело до конца, когда на пути встает все это месиво чувств. Иногда искренность приходится отложить на второй план.

«Пойдем», – говорю я ей. «Я пойду с тобой». О плане я пока не говорю ни слова. Это оказывается самым логичным решением.

Линесса

Эша не хотела отпускать ее, но еще меньше ей хотелось идти в самое сердце демонических владений. В конце концов Лин пришлось призвать на помощь всю свою власть принцессы Ланнесита. «Кто-то должен сообщить об этом моей матери», – настаивала она. «Когда ты увидишь, как все обернется. А ты, – обратилась она к Аллверу, – ты не всегда был хорошим человеком, но в этом деле проявил себя достойно. Ты заслужил свое помилование».

После этого оставалось только идти. Путь был недолгим, если не считать того, что пролегал он через лес, полностью покоренный демоном. Им приходилось петлять, отыскивая достаточно широкие тропы, но даже там густые чешуйчатые заросли, покрывавшие каждую поверхность, подергивались и тянулись к ним. Они выбрасывали похожие на бичи щупальца, которые приближались на считанные дюймы к их коже, а затем отскакивали от невидимого щита, которым волшебник окружил их.

Кое-что из того, мимо чего они проходили, когда-то явно было не просто деревьями. Скособоченные, обросшие плотным слоем формы смутно напоминали иные тела. Густое изобилие демонических печатей стало благословением, скрывая то, на чем они выросли.

Ниргот Старший шел подле Лин очень тихо, делая длинные, торжественные шаги и опустив голову.

«Вы думаете, я умру», – обвинила она его, хотя могла бы с таким же успехом говорить со своими собственными мыслями, которые не давали ей покоя с самого начала пути.

Он остановился, глядя в пустоту или внутрь себя. «Когда мы доберемся до ворот», – сказал он, затем запнулся, закрыв глаза и собираясь с духом. «Когда мы доберемся до ворот, – повторил он, – ты должна сделать то, о чем я тебя попрошу. Поклянись мне в этом. Возможно, тебе не захочется». На его губах промелькнуло подобие улыбки. «А может, и захочется. Кто знает? Но сделай это. Поклянись. Как герой, или как принцесса, или как там у вас принято».

«Что это?»

«Волшебные дела. Клятвы и слова великой силы. Магия», – ответил он.

«Магия – это просто тайные законы мира. Расскажите мне».

Он попытался. Она видела, как в нем поднимается желание сделать это, но так и не находит выхода во внешний мир.

«Я прожил долгую жизнь», – произнес он наконец. «Нелепо долгую. И совершенно бессмысленную».

Таким образом ему удалось передать ей свою мысль, так и не произнеся самих слов.

А затем, без предупреждения, они ворвались в центральную чашу демонических владений и предстали перед аркой.

Ниргот пытался описать это, но никакие слова не могли подготовить Лин к такому зрелищу. Она почувствовала, как желудок скрутило от подступившей тошноты, когда она взглянула сквозь арку на то, что лежало за ней. Там было ярко, кричаще. У нее не было названий для этих цветов, и они резали глаза. Стоило просто посмотреть туда, как ее разум взрывался каскадами хаотичных мыслей и образов. Ей показалось, что она видит далекие пики и пропасти, сумрачные и бескрайние. Мгновение спустя они оказались не более чем морщинами на коже, поднесенной слишком близко к глазам. Чудовищное искажение придавливало мир, так что все вокруг кренилось внутрь, по направлению к арке. В то же время она казалась выше, приподнятой над землей, словно приближение к ней требовало подъема по усаженному шипами склону. На поляне царила тишина, но вопреки ей Лин слышала, как мир кричит от раны, нанесенной его плоти. Воздух вонял гниющим оловом и прокисшим золотом.

Она обнажила меч, чувствуя лишь огромную тяжесть безнадежности. Ниргот говорил ей, что это нельзя прикончить клинком, и теперь она видела его правоту. Но клинок был всем, что у нее имелось.

Она сделала три шага к арке, с трудом отвоевывая у мира и у себя каждый шаг. «Я сделаю это», – поклялась она. «Я – Линесса, Четвертая Дочь. Я – разочарование своей матери и посмешище для сестер, и у меня нет другой цели, кроме этой. Я спасу мир. Выходи и сразись со мной, демон!»

Визг истерзанного металла заставил ее вздрогнуть. Чудовищный слуга волшебника, доселе незаметно лежавший на боку, вдруг качнулся и затрепетал, слабо перебирая оставшимися ногами. Ниргот задумчиво смотрел на него.

«Это и есть ваш план? Снова направить туда ваше чудовище?» – потребовала ответа она, чувствуя, как дрожит голос.

«Нет, но…» Ниргот резко огляделся. «Ох».

«Ох?» Едва повторив за ним, она все поняла. По окружающим зарослям пошла медленная рябь; чешуйки поочередно выгибались и вставали дыбом, лавина мелких усиков проносилась по пятнистой поверхности. Крошечные бусины глаз сдвигались и сливались, превращаясь в более крупные сферы: размером с кулак, размером с голову, пока со всех сторон на них не уставились огромные темные колодцы.

«Оно знает, что мы здесь», – поняла она.

«Оно что-то засекло, пусть даже просто отсутствие самого себя в нашей тени. Я слышу, как оно снова допрашивает меня. У нас очень мало времени». Ниргот глубоко вдохнул. «Я говорил, что ты не сможешь сделать это клинком».

«Говорили, да».

«Я ошибался». На его лице странно подергивались мышцы, и Лин с завороженным ужасом поняла, что видит настоящего человека – глубоко несчастную жертву собственного разума, пытающуюся заявить о себе. Что бы этот человек сказал ей? Не слушай спокойные слова, что слетают с моих губ. Линесса Четвертая Дочь, сейчас самое время сделать в точности то, что я скажу, ни больше ни меньше. И, к ее невероятному ужасу, он принялся возиться со своей одеждой. Он возился с завязками и застежками, которые все были не на своих местах, пока наконец не освободил их и не распахнул мантию, тунику и сорочку, сбросив их с плеч и обнажив сухощавую грудь и мягкий живот. Вокруг них покрытые демоническими метками холмы сдвигались и колыхались, и отдельные их части вспучивались, словно эта спутанная масса пыталась исторгнуть из себя очертания животных и людей. Лин мельком увидела намеки на конечности, на лица и поспешно отвернулась, встретившись взглядом с Нирготом.

«Ты должна сделать это», – сказал он ей. «Сам я не могу. Даже когда боль скрыта от меня. Мне не хватает мужества». В три шага он оказался перед аркой, наблюдая, как из нее, подобно змеям, поднимаются голодные щупальца и шипастые лозы, с любопытством шаря в воздухе. Ниргот повернулся к ней, раскинув руки. «Возьми свой клинок. Режь здесь». Место, которое он указал, находилось под ребрами, рядом с тем, где слуга демона нанес удар. Она едва могла разглядеть бледную линию шрама, словно это случилось целое поколение назад. «Режь, и то, что ты выпустишь на волю, сокрушит демона, если это вообще хоть чему-то под силу. Но поторапливайся».

«Не знаю, смогу ли», – прошептала она, но ее клинок уже был обнажен, и его острие соскоблило каплю крови с его живота. Сказки, конечно, говорили о подобном: одному герою древности пришлось вспороть Жар-птицу, что несла их сквозь ночь, дабы освободить все те блага мира, которые она проглотила. Другой прошел по свету, разрезая разбросанные семена Древа Перемен, чтобы дать жизнь первым прибрежным племенам. Сказки, мифы, противоречивые притчи. Истинные, но не имеющие отношения к реальности. Но это было реальностью.

«Лин, – произнес он, – я уже давно живу без цели. Позволь мне хотя бы в этом послужить твоему миру».

«Скажи мне это, сняв свою броню. Скажи мне это своим настоящим голосом, чтобы за ним стояло твое настоящее «я», – бросила она ему вызов. Ее руки так сильно дрожали, что ей едва удавалось удерживать меч прямо.

«Это я, весь я». Позади нее металлический слуга резко выпрямился с громким грохотом болтающихся пластин; она вздрогнула и вогнала клинок на два дюйма в его живот. Его лицо побелело, но каким-то чудом он выдавил улыбку.

«Да. Но только все и сразу, пожалуйста. Мои возможности сдерживать боль и при этом действовать не безграничны». Он потянулся кончиками пальцев и коснулся ее руки, сжимавшей рукоять оружия. «Лин…»

Она сделала выпад, вонзая в него клинок, а затем, как ее и учили, выдернула его с доворотом, освобождая из плоти. Он издал негромкий звук, похожий скорее на внезапное озарение. Шатаясь, она отступила на два шага назад, со спины ощущая леденящий ужас подбирающегося к ней демона, а спереди – ужас от того, что она только что совершила.

Скрюченными пальцами Ниргот вцепился в рану, одеревенело погружая их в собственное тело и шаря там с плотно стиснутыми зубами и зажмуренными глазами. Затем, с громким криком, он вырвал что-то размером с кулак Лин, залитое кровью.

«Стой там, что бы ни случилось с моим телом», – выдохнул он и швырнул окровавленный трофей прямо перед аркой, а затем взвыл, обращаясь к небу, к демону, ко всему миру: «Делай это сейчас! Сейчас!»

Он упал на колени, и она бросилась к нему, чтобы подхватить, чувствуя, как его длинное, неуклюжее тело обмякло в ее руках, содрогаясь и подергиваясь. Вокруг них из сплошной демонической массы скверны уже вырывались твари: полулюди-полузвери, сросшиеся, перемешанные, неуклюже перебирающие слишком большим или слишком малым числом конечностей. Она подняла свой окровавленный меч, решив заставить их дорого заплатить за свои последние мгновения.

В этот миг к ней, едва не сбив с ног, рванулся слуга-работник. Она ударила его мечом, оставив яркий шрам на металлической шкуре, но тот лишь застыл на месте, скуля и жужжа шестернями. Невероятно, но Ниргот потянулся к нему, пачкая железо своей кровью. Его губы шевельнулись, и она различила одно слово.

Запуск.

Когда она волоком тащила его, он пытался сопротивляться. Возможно, он хотел, чтобы она бросила его; а возможно, боль все же пробила его барьеры, и то, что его бесцеремонно затаскивали на спину слуги, причиняло ему невыносимые муки. У нее не было времени на церемонии. К тому моменту, как она сама оказалась верхом на существе, то уже не знала, жив он или мертв.

«Что бы ты ни собирался делать, – сказала она существу, – делай это сейчас».

Она чуть не сорвалась вниз, когда существо тяжело взмыло в воздух: каждая его металлическая деталь стонала от напряжения, а внутренности ревели так, словно оно разделяло всю боль своего хозяина. Она вцепилась в него и в тело Ниргота, наблюдая, как уносится вдаль ломающая глаза арка и как длинные извивающиеся щупальца тянутся к ней из демонических зарослей, но тут же опадают вниз, подобно обрубленным канатам. Слуга уносил их прочь, содрогаясь в небе, резко теряя высоту с заставляющими замирать сердце провалами, а затем снова карабкался к облакам, опасно кренясь на один бок.

Позади нее мир превратился в свет и огонь.

Линесса

Конечно же, дома, при дворе ее матери, никто не поверил ни единому слову.

Было бы еще хуже, если бы не появились Эша и Аллвер. Лин точно знала, насколько хуже, ведь они отстали от нее на много долгих дней – их-то никто не вез часть пути на летающем чудовище. Впрочем, в чудовище тоже никто не поверил. В те дни, пока Эша не преклонила колени перед троном Ланнесита и не рассказала свою историю, Лин в полной мере ощущала на себе всю тяжесть горького разочарования матери. В этом не было ничего нового, если не считать того, что это стало последней каплей, финальной выходкой ее самой непокорной дочери. И когда Лин напомнила об их прародительнице Астрессе, некогда регентше, и о ее сделке со Старшим волшебником, мать лишь покачала головой и сурово отчитала ее за то, что та растратила такой ресурс по глупой детской прихоти. С точки зрения матери, Лин была просто взрослой женщиной, которая так и не оставила свои детские игрушки. Мир строился на торговых соглашениях, отчетах разведки и на том, что принесет следующий сезон сбора урожая. А истории о героях и демонах годились разве что для костра, пьяных ночей и детей.

Затем в Ланнесит прибыла запыхавшаяся Эша, истратив все свое влияние при дворе ради срочной аудиенции у королевы. Она рассказала о том, что именно они видели под покровом демона, – не больше, чем видела сама Лин, но Эша Свободная Метка считалась куда более надежным свидетелем.

Она видела огонь, упавший с небес. Она видела, как Лин спускалась, верхом на чудовище, а тело волшебника висело перед ней, словно трофей. Значит, она видела больше, чем Лин. Лин тогда была безутешна, она рыдала и видела перед собой только это тело. Эша же наблюдала за миром вокруг них.

Она рассказала, как демоническая метка начала шелухой спадать со всего, за что цеплялась; чешуйки разлетались, словно жухлые листья, и превращались в ржавчину, а крошечные черные глазки трескались и усыхали. То, что осталось под этим покровом, когда его сорвало, не отличалось красотой. Деревья, звери и люди Орда были изъедены, смешаны и заново соединены в ходе каких-то экспериментов, будто неким разумом, который понятия не имел, что они такое и как устроены. Эша и Аллвер могли подтвердить, что каждая метка демона распалась.

Остался только Ниргот Старший.

Они не могли ему помочь. Он казался мертвым, но, возможно, «смерть» для него означала нечто иное. Возможно, нечто менее окончательное. Если бы они только могли…

Лин кричала и надрывалась, обращаясь к безмолвному чудовищу, требуя помочь. Требуя, чтобы оно отнесло тело волшебника обратно в его башню, туда, где его магия сильнее всего. Оно ее игнорировало. Оно говорило только на языке волшебников, как догадалась Эша. Они знали, что у Старшего была своя речь. С какой стати его фамильяру отзываться на слова обычных людей?

И никто, конечно, не говорил на языке волшебников, но Эша владела всеми остальными языками, известными в радиусе двухсот миль. Все торговые языки и гильдейские наречия, весь клубок родственных жаргонов и диалектов, которые люди разнесли по всем уголкам мира. Более того, всякий раз, когда волшебник говорил на своем языке – сам с собой или с чудовищем, – она прислушивалась к нему так же, как прислушивалась бы к любому путешественнику из далекой страны. И Эша принялась допрашивать чудовище на все лады, перебирая все известные ей языки в поисках слов, которые у них могли оказаться общими. Ведь она знала: есть слова, которые во всех языках близки, словно сестры. Базовые, фундаментально человеческие слова. Слова, которые может знать даже чудовище. «Мама». «Папа». Такое простое понятие, а способов его выразить всего несколько – даже на тридцати разных языках.

И что-то из сказанного ею возымело действие. Какое-то слово, столь фундаментальное, что его разделяли и люди, и волшебники. «Дом». И чудовище снова взмыло в воздух, унося Лин и тело Ниргота, оставив ее друзей позади. Именно поэтому Лин прибыла ко двору намного раньше них.

Для Лин приезд Эши означал хоть какое-то уменьшение материнского пренебрежения – ведь выяснилось, что ее Четвертая Дочь не просто шаталась с затуманенным взором по лесам, сражаясь палками. И все же, словно частица демона вцепилась в нее саму, пустив слишком глубокие корни, чтобы ее можно было выкорчевать, облегчение так и не наступило. Ее мать не переставала хмуриться. Словно победа над демоном и спасение Орда ничего не значили. Ланнесит на самом деле не заботился об Орде, поняла Лин. Или, возможно, более слабый и расколотый Орд виделся более предпочтительным. Даже несмотря на показания Эши, она видела, что все по-прежнему сомневались в деталях. В конце концов, Эша утратила свою ценность уже много лет назад, а Аллвер был не более чем преступником. Что-то произошло, и теперь это происходить перестало, но разве укладывалось в голове, что Линесса имеет к этому хоть какое-то отношение? Линесса – дурочка, мечтательница?

* * *

В своих покоях, лишенная возможности видеться с матерью, она цеплялась за то, что могла. Она победила демона, что бы там ни думали. Она проделала весь путь на фамильяре-чудовище до самого его дома, до башни. И там она доволокла тело Старшего до двери и кричала на нее до тех пор, пока невидимый страж не открыл ей. Затем она кричала в пустую глубину, что принесла их господина для погребения – по каким бы там традициям ни хоронили волшебников.

Когда наконец в стене открылась панель, явив скрытое внутри пространство, похожее на гроб, она исполнила последнюю часть своего долга. Похоронила последнего из Старших в его месте силы. Произнесла несколько слов. И ушла.

* * *

Спустя девятнадцать дней после возвращения Эши во дворце появился вестник – женщина, чей голос дрожал, пока она пересказывала порученное ей послание. Ей явилось чудовище, говорила она: летающая тварь со шкурой из металла и кристальными зубами. Она зависла в небе над ней и заговорила безжизненным голосом, призывая Линнессу, Четвертую Дочь, явиться в башню волшебника и привести с собой Эшу Свободную Марку и Аллвера, некогда изгнанного, по приглашению Ниргота Старшего.

И Лин испытала глубочайшее удовлетворение, когда встала перед матерью и всем двором и произнесла: «Ну?»

Нир

Спутник больше не разговаривает со мной.

Я не знаю точно, происходит ли это потому, что, применив «Крайние меры против заражения», он просто перестал воспринимать меня как существо. В конце концов, с его точки зрения, он просто уничтожил мое тело, чтобы местные жители не смогли завладеть им и всей драгоценной технологией, которую оно содержит.

С другой стороны, дело может быть в маяке. Ведь из собственной груди я вырвал вовсе не сердце, а свой пеленгатор, который позволял спутнику точно определять мое местоположение. С его точки зрения, я находился прямо там, где стояли врата. А теперь меня там нет, потому что у меня больше нет маяка, и спутник игнорирует мои запросы на установку связи. Мой дух-фамильяр был отсечен от меня.

И если мои коллеги из Корпуса Исследователей когда-нибудь вернутся – каким-то чудом, спустя столько времени, если Земля подаст мне сигнал или отправит корабль, чтобы забрать меня домой, – я об этом не узнаю, а спутник ответит им, что я мертв. И, вероятно, добавит, что антрополог из меня вышел препаршивый, даже для второго класса. И если первое утверждение, возможно, ложно, то второе – абсолютно точная правда.

Я думал, что робот-работник вытащит Лин. Когда я подключился к нему и обнаружил, что он перезагрузился сам по себе, то отдал ему эту команду. И каким-то образом он вернулся сюда, а Лин приказала аванпосту впустить ее, и тот подчинился. Я пересмотрел записи. Именно в тот момент, когда она, по сути, приподняла мое безжизненное тело и прислонила к двери, словно в каком-то мрачном фарсе, системы аванпоста распознали мой биохимический состав, и дверь открылась. Затем она просто кричала на стены, и в конце концов системы башни поняли, в чем дело, и выпустили лечебную капсулу, в которую Лин буквально затащила меня.

Когда прозрачная крышка опустилась и капсула со мной внутри убралась, она села спиной к стене и заплакала. Не думаю, что это именно из-за меня, скорее – просто выплеск всего того накопившегося горя, гнева и чистейшего, перегоревшего адреналина. Просто в ней накопилось слишком многое, что нужно выпустить, и я, как никто другой, могу это понять.

В конце концов, разумеется, она ушла домой.

Чуть позже меня будит аванпост, и я пробираюсь сквозь бурную череду предупреждений о переносимости и медицинских замечаний, пока не признаю, что я все еще жив, дееспособен и полностью изолирован от остального мира. Я отправляю дрон дальнего действия на запад, и в следующий раз, когда опущу СДП, надеюсь, что часть того коктейля эмоций, который нахлынет на меня, будет состоять из глубокого удовлетворения от того, что план сработал. Земля, которую захватил демон, еще долго не оправится – огромный выжженный шрам пролег через Орд и запечатлелся в умах его жителей. Но чем бы ни являлся этот демон, он исчез: сигнал оборвался там, где проникал в наш… мир? Вселенную? Реальность? Я не могу даже предположить.

К тому моменту мне пришла пора очистить разум без помощи СДП, ведь все это скопившееся внутри уродство по-прежнему терзало меня. То, что я совершил благое дело, не значит, что я не чувствую себя плохо, потому что это плохое самочувствие не связано конкретно с чем-то, что произошло; просто я такой по натуре. Но посреди всего этого я думаю о Лин, Эше, Аллвере и всей этой безумной истории, и на моих губах появляется слабая улыбка: «Ну и денечки выдались, а?» Точно так же, как когда-то было с Астрессой и Ульмотом.

И мне действительно следовало бы вернуться в сон, чтобы ждать… но чего?

Я помню, как расстался с Астрессой после поражения Ульмота. Я должен был вернуться на свой аванпост, чтобы дожидаться коллег, своего народа и вестей с далекой Земли. Но она, конечно же, могла призвать меня. Если бы ей или ее потомкам понадобилась помощь, Ниргот Старший пришел бы к ним. Нир, как она меня называла. И это было пределом, до которого я был готов пойти, нарушая правила, – да и то это было непростительным нарушением. Остаться с ней было бы уже перебором. А теперь…

Она мертва уже сотню лет. И пока она была жива, я так ни разу и не понадобился ей настолько, чтобы она пришла к аванпосту и разбудила меня. Я дал это обещание ее роду, и она восприняла мои слова слишком буквально и серьезно, хотя на самом деле я умолял ее вернуться за мной, спасти меня от самого себя.

Или же, погрузившись в управление королевством, ее приключение с волшебником превратилось в сознании из воспоминания в миф, и в конце концов она оставила детские забавы.

И что же мне теперь остается?

Я починю робота – по крайней мере, настолько, чтобы он смог совершить еще один полет, – и пошлю его доставить сообщение. А потом буду ждать.

* * *

Позже, когда они прибывают, и я наблюдаю за тем, как у Аллвера отрастают утраченные пальцы, то надеюсь, что мне удастся сберечь эту радость на будущее, и она не прокиснет, обратившись в уныние, как это столь часто бывает. Я стою рядом с Лин и смотрю глазами аванпоста на свиту, которую мать выделила ей для этого похода. На сей раз это не просто двое оборванных путников: почетный караул и придворные, которые по совместительству являются шпионами Короны, палатки, лакеи, верховые животные – весь этот пафос. И я заставляю их остаться снаружи и разбивать лагерь в неудобных местах, потому что бываю таким мелочным. Внутрь допускаются только Лин, Эша и Аллвер. Мои спутники, убийцы демона.

И я решаю, задействовав свой самый рациональный разум, что я больше не антрополог. Мои провалы в объективности и беспристрастности, несомненно, означают, что все, что я напишу, будет безнадежно заражено моей вовлеченностью в ту культуру, которую я якобы изучаю. Точно так же это место больше не является аванпостом. Чтобы быть аванпостом, необходимо нечто большее, от чего тебя откомандировали, но я могу быть честен с собой: ничего большего нет. Ни для каких практических целей, а скорее всего – нет вообще ни в каком смысле. Это не более чем башня, а я не более чем ученый со слишком продвинутыми технологиями – то есть волшебник.

«Я тут подумал, что мог бы отправиться ко двору вместе с тобой», – небрежно роняю я Лин. Жить среди ее народа, рассказывать истории, которые для меня кажутся одними, но которые мои слушатели всегда будут слышать по-другому – так, как мне недоступно. Стать придворным волшебником Ланнесита. И состариться, – этого я не говорю. И, наконец, отказаться от своего нелепого, ущербного существования, – об этом я тоже умалчиваю. Но сначала я проживу свою жизнь.

В глазах Лин я вижу искру. Дело не во мне, Нире Иллиме Тевиче, – это искра для мира, в котором есть волшебники, чудовища и чудеса, и где мужество и решимость могут решать проблемы, перед которыми пасуют интриги и делопроизводство. Пожалуй, это последний век магии.

А может, и нет. Башня все равно останется стоять. Ее системы прослужат полтысячелетия, выдержат сотню Сезонов Бурь и даже больше. И раз уж мне суждено быть волшебником, может, стоит взять ученика.

Лин улыбается мне, я снимаю когнитивный щит и на мгновение чувствую себя счастливым.