Текст книги "Старшая Раса (ЛП)"

Автор книги: Адриан Чайковски

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

Линесса

«С какой целью вы тревожите Старшего?»

Ниргот Старший оказался семи футов ростом – худощавый, облаченный в грифельно-серые одежды, расшитые золотыми знаками. Этот узор был столь замысловат, что превосходил любые фантазии портных. Лин живо вообразила легион крошечных бесов, которые прошивали эту богатую стеганую ткань драгоценным металлом, где каждый мельчайший изгиб дышал таинственным смыслом. Пальцы волшебника были длинными, с длинными ногтями; лицо его тоже было вытянутым – с высокими скулами, узкими глазами и щетиной на щеках и подбородке. Кожа его отливала желтизной старой бумаги. И у него были рога. На старинных гобеленах она принимала их за венец, но теперь они предстали перед ней наяву – парные витые шпили, что брали начало у самых бровей, уходили назад вдоль высокого лба и терялись в длинных, зачесанных назад волосах. Лин сочла бы его больше, чем наполовину чудовищем, если бы не знала, что он – полубог. Последний отпрыск древних Создателей, которые, по преданиям, заселили людьми этот мир и научили их жить.

Она безмолвствовала слишком долго. Эша толкнула ее локтем, и Лин выпалила: «Я взываю к древнему соглашению между королевским родом Ланнесита и Старшим, по которому вы обязались помогать королевству, если против него восстанет злая магия. Нагрянула новая беда: объявился враг, наделенный ужасной силой, подобный Ульмоту во времена Астрессы, бывшей регентом. Ульмоту, которого вы встретили магией на магию и низвергли».

Старший смерил ее высокомерным, пренебрежительным взглядом. Ей показалось, что в тот миг, когда она заговорила об Астрессе, на этих точеных чертах мелькнуло нечто человеческое, но теперь она смотрела на него и видела лишь непреодолимую пропасть между ними.

«Меня не заботят столь ничтожные распри», – изрек он. «Эти раздоры вы должны разрешать сами. Мне негоже вмешиваться».

С этими словами он развернулся, намереваясь уйти.

У Лин была заготовлена целая речь – заученная наизусть, – в которой она перечисляла родословную королев, превозносила деяния своей прабабки, поминала легенды о Нирготе Старшем и обращалась с официальной просьбой, как дипломат к великой державе, о соблюдении договоренностей. В таких делах полагалось изъясняться особым языком, словно сказываешь предание, блюсти обычаи. Нельзя было просто ворваться в башню волшебника и позволять себе вольности.

И все же он уходил, так и не выслушав ее изысканное представление. Лин просто рванулась вперед и ухватила его за рукав – точь-в-точь как торговка, от которой покупатель уходит не расплатившись.

Мантия наказала ее. Раздался треск, и пальцы словно обожгло укусом. В следующее мгновение она уже сидела на полу; рука ныла от боли, а в глазах стояли слезы. Эша схватила ее за плечи и пыталась оттащить назад, без умолку лепеча извинения перед Старшим и умоляя простить дерзость принцессы. Ниргот застыл на месте и молча созерцал ее сверху вниз, похоже, удивленный случившимся не меньше самой Лин.

Наконец он произнес: «Прости меня. Существа этой башни ревнуют меня и тщательно защищают». Затем, после того как в его глазах сменилась череда неведомых чувств, он добавил: «Астресса поступила так же, когда пришла ко мне, а я сказал ей, что не буду вмешиваться».

«Но вы все-таки вмешались», – напомнила ему Лин. «Старший, в Ордском лесу зародилась новая сила, о которой люди говорят, что это демон, похищающим разум. Сильнейшие воины не могут одолеть его клинком. Лесные королевства уже пали. Дороги Ланнесита запружены теми, кто бежит из своих домов». А моя мать и пальцем не пошевелит, – подумала она, но промолчала. Старшему ни к чему знать, что принцесса явилась сюда без королевского дозволения.

«Пожалуйста», – сказала она, сжав все те напыщенные слова, которые выучила, в одно-единственное. «Я взываю к уговору между нами», – продолжила она, но тихо, скорее умоляя, чем требуя. «Вы дали обещание моей семье давным-давно. Разве клятвы волшебника ничего не значат?»

Нир

Моя профессиональная оценка такова: некоторое время назад я позволил себе вести себя крайне непрофессионально, и это теперь обернулось против меня. Что и говорить, в протоколах невмешательства есть лазейка на случай столкновения с передовыми технологиями. Лазейка, надо признать, не самая разумная – учитывая, что техника, до которой в свое время добрался военачальник Ульм, была вовсе не нашей, а всего лишь пережитком колониальных времен. Я вполне мог бы решить, что все, что он с ней делал, было просто частью естественного развития местного общества, и, следовательно, любое мое вмешательство стало бы беспринципным самоуправством.

И все же тот, кто формулировал для Корпуса правила защиты от внешнего загрязнения, не отличался особой дотошностью. Это давало мне возможность при желании истолковать их так: я могу пойти, сокрушить Ульмота и восстановить тот самый правильный посттехнологический баланс, который мне и надлежало изучать.

Мой рациональный анализ с включенной Системой диссоциативного познания говорит, что тогда я принял неверное решение, а сейчас лишь усугубляю ситуацию. На самом деле, с активированной СДП я буквально не могу взять в толк, почему вообще ввязался в это и помог Астрессе. Я помню нашу первую встречу слово в слово, и все же мой тогдашний выбор кажется мне лишенным всякого смысла. На основании этого я чувствую, что не могу принять окончательное решение прямо сейчас: мне явно не хватает какой-то неуловимой информации, которой я, очевидно, владел тогда.

Я протягиваю руку, чтобы помочь этой новой женщине подняться, но она испуганно шарахается. «Я пометил тебя в своих системах как безопасную», – уверяю я ее. Я уже извинился за излишнюю ретивость защитных протоколов аванпоста, которые расценили ее движение как нападение. К счастью, на первый случай они были настроены лишь на предупреждение, иначе уборщикам пришлось бы выметать ее пепел.

Глядя на выражение ее лица, я подозреваю, что мое владение языком по-прежнему оставляет желать лучшего или, по крайней мере, лишено нюансов. С одной стороны, я мог бы написать целую диссертацию о лингвистических корнях здешних наречий, восходящих к древней Земле, и о том, как они развивались с тех пор, как эта колония оказалась отрезанной от остальной человеческой диаспоры. С другой – я подозреваю, что среди их суффиксов и регистров, падежей и флектив скрыт целый уровень подтекста, где каждое слово имеет дюжину различных вариантов в зависимости от того, кто именно с кем и о чем говорит. Порой мне кажется, что на ранних этапах развития колонисты сели и решили, что им просто жизненно необходимо выражаться кристально ясно – и теперь их язык превратился в дремучие заросли, через которые мне приходится прорубаться с мачете.

Но все это ни на шаг не приближает меня к принятию решения. Мне следует просто вернуться в состояние анабиоза и попросить аванпост разбудить меня, когда…

Когда?

И тут я наконец нахожу брешь в своей безупречной башне логики. Режим СДП призван помогать мне принимать рациональные решения, не поддаваясь краткосрочным импульсам излишних эмоций. В конце концов, даже если бы дома все не затихло так пугающе, это в любом случае была миссия на столетия – ведь мы должны были наблюдать за развитием туземной культуры. А долгосрочное планирование требует ясности, к которой естественный человеческий разум не приспособлен. Вот только долгосрочное планирование требует еще и цели, к которой нужно идти, и именно здесь я натыкаюсь на оборванный конец своего поводка. У меня нет никаких гарантий, что с Земли вообще когда-нибудь придет весточка. Три века молчания твердят, что ее не будет. Они говорят, что я – лишь осколок цивилизации, чье второе пришествие в космос, казавшееся неостановимым и великим, на деле оказалось мимолетным и обреченным. Я сам в большей степени реликвия, достойная изучения, чем те, ради наблюдения за кем меня сюда прислали.

У моей посетительницы, которая так похожа на Астрессу, цель есть. Ее отправили просить меня о помощи против какого-то очередного вождя, который откопал и запустил старую проходческую машину, флайер, нейропацификатор или еще какую-то подобную чушь, и теперь использует свою игрушку, чтобы выкроить себе королевство. И мне не должно быть до этого дела, и я не должен вмешиваться, но там, где обычно хранятся все те вещи, которые я должен делать, царит огромная пустота. В этой комнате есть лишь один ведущий мотив, и он не мой.

На мгновение я порываюсь снова отключить защиту СДП и впустить весь этот шквал эмоций. Датчики показывают, что прямо сейчас я испытываю довольно сложный коктейль чувств, и было бы любопытно пережить это на самом деле, а не просто читать сухие отчеты. Я осознаю, что все еще смотрю на лицо моей посетительницы, а рука по-прежнему протянута, чтобы помочь ей подняться. Она замерла, точно кролик перед змеей. Я заставляю себя выпрямиться и отступить на шаг: мы стоим так уже довольно долго, и это выглядит немного неловко. Подруга или служанка помогает ей подняться. Эта девушка – потомок старых усиленных фермеров-водорослеводов, трудового подразделения колонистов первого поколения, которое каким-то образом стало наследственной чертой, а затем – целым народом. У меня есть незавершенный отчет по этой теме, который, как мне кажется, я так и не допишу. А сейчас я смотрю на нее, а она держит руку на рукояти оружия и явно чувствует угрозу. Мне нужно перестать смотреть ей в глаза; в здешней культуре прямой зрительный контакт неуместен, в отличие от моей родины. Как и прикосновение, это вещь далеко не будничная.

«Я пойду с тобой в…» – и я даже не могу вспомнить, где, по ее словам, обосновался этот военачальник. Впрочем, это едва ли далеко, ведь все здешние королевства крошечные. «Я посмотрю, что это такое, и решу, касается ли это меня». В отсутствие эмоций мое решение продиктовано исключительно тем фактом, что в аналогичных обстоятельствах прошлого я поступил точно так же. Ну, по крайней мере, именно так я напишу в отчете. Возможно, чувства все же немного просачиваются сквозь фильтры СДП. А возможно, я просто смирился с тем, что являюсь очень плохим антропологом. Досадный финал. Ведь я, похоже, остался последним.

Линесса

Они выбрали высокие перевалы, ведущие прочь от башни волшебника. Сделано это было якобы потому, что под водительством Эши этот путь до Ордского леса был куда короче, нежели колесные тракты, петлявшие по предгорьям. На самом же деле у Лин была заготовлена целая речь, искусно состряпанная ради одной цели: не попасться на глаза никому, кто мог бы донести ко двору, чем занята беспутная младшая дочь королевы. К счастью, волшебник, похоже, даже не заметил, что они идут странной дорогой. Он просто шагал следом, не произнося ни слова и не делая никаких замечаний.

О четвертых дочерях баллад не слагают, да и летописи их почти не помнят. И уж точно никто не стал бы воспевать четвертую дочь с таким бурным прошлым, как у Лин. Свое совершеннолетие, наступившее с приходом четвертого Сезона Бурь, она встретила без единого приличествующего принцессе достижения. Она не умела играть на музыкальных инструментах и не смыслила в управлении вотчинными счетами. Ее единственная попытка заняться дипломатией обернулась катастрофой. Ее сестры со временем как-то тихо оставили в прошлом сказки, девичьи потасовки и побеги с уроков. Все трое в одночасье превратились в благоразумных особ, пока Линесса все еще цеплялась за детство. Сестры отличались вежливыми манерами и острым умом. Им больше нравилось официальное признание дуэли, чем истории, в которых вождь врага вызывался на единоборство. Лучше послы, казначеи и разведчики, чем глупые разговоры о героях. Или о волшебниках.

Да и отчаянные просители, явившиеся из лесных вотчин Орда, едва ли походили на послов. Обычные бродяги с небылицами, беженцы, лепечущие об ужасах. Ланнеситские купцы, бежавшие домой с непроданным товаром. И среди этой толпы – горстка посланников из тех или иных лесных владений, умоляющих о помощи.

Демон, твердили они. Тварь, которую невозможно одолеть. Она пожирает и чащу, и людские уделы. Черное колдовство, какого не видывали со времен Астрессы, бывшей некогда регентом, и ее войны с Ульмотом. И, возможно, именно их попытки воззвать к этому имени заронили зерно в душу Линессы, подтолкнув ее к действию.

Ведь ее мать, королева, выслушала их всех. Сочувствовала им. Выразила глубочайшие соболезнования от имени Короны. А затем, на закрытом совете со своими дочерьми и советниками, подтвердила, что никаких мер принято не будет. Никто не верил в существование демона, считая лишь, что вечные междоусобицы между лесными государствами достигли новой кульминации, и каждый указывал пальцем на соседа, крича о темной магии. И ведь не в первый раз. К тому же усобицы в Ордском лесу были Ланнеситам даже на руку – так проще укреплять свое влияние. Стоит королеве двинуть войско за Бесплодный Пик да углубиться в чащобу, и ее королевство на целое поколение увязнет в дрязгах и пограничных стычках.

«Никакого демона нет» – таково было просвещенное решение королевы и ее совета. «Пусть они сами разбираются со своим беспорядком. Мы не прольем за это ни капли ланнеситской крови».

Даже когда вперед выступила Эша – которая время от времени все еще служила всевидящим оком двора в дальних краях, – королева осталась непреклонна. Она выслушала рассказы очевидицы, о вытесненном отряде лесных жителей, разбившем лагерь на берегах реки, об их пересказанных с чужих слов историях о чудовищах, скверне и сверхъестественном, разбушевавшемся в лесу, – и отмахнулась от всего. «Разумеется, они страдают», – согласилась королева. «Но нам и без выдуманных сверхъестественных угроз хватает войн и неурожаев».

Лин тогда покорно кивала, но в ее голове набатом гремели старые истории. Она едва улавливала смысл произносимых слов, потому что в мыслях звучали более старые и гораздо более убедительные слова. «Регент Астресса выступает в поход, и подле нее – волшебник. Битвы с чудищами Ульмота. Сокрушение злых чар и спасение отчизны». А потому сразу после того закрытого совета Лин пошла сама. Поговорила с теми самыми посланниками, выслушала их дикие истории. Она пыталась пробиться сквозь их панику к какому-то прозаическому зерну междоусобной распри – к тому, во что верила ее мать. Но беженцы верили в другое. В демона.

Она уже не была ребенком. Мать, сестры, наставники и язвительный мажордом приложили немало сил, дабы напомнить ей об этом, пока в одно прекрасное утро она не взглянула в потемневшее бронзовое зеркало и не поняла: они правы. И что такие вещи, как славные баллады об Регенте Астрессе и ее волшебнике, становятся похожи на те яркие детские платья, в которые она уже едва влезала. Все ее новые наряды были строгими, чинными и мрачными – под стать государственной деве.

Беженцы из Орда твердили о демонах, истово веря в них, и Лин казалось, будто она слышит эти слова как-то иначе, нежели все остальные. Для чужих ушей это была лишь война, гражданские распри и «традиционная политическая нестабильность Ордского региона», как выразился бы ее наставник. Для нее же это были демоны и черная магия. Враги из сказок, одолеть которых под силу лишь другой сказке.

Астресса, бывшая некогда регентом, не сидела бы сложа руки – с волшебником или без. И Лин укрепилась в мысли о собственной моральной правоте, где эта последняя безрассудная выходка уходящего детства могла сойти за исполнение семейного долга и защиту фамильной чести.

Мысль о том, что приводить волшебника на земли соседей, вероятно, не соответствовала внешней политике ее матери, с тех пор мелькнула у нее в голове, но лишь мимолетно, потому что Лин лично выставила этот довод за границы разума и заперла двери, дабы он подольше не возвращался.

* * *

Еще одной вещью, в которой волшебник решительно ничего не смыслил, были костры. То есть огонь-то он, надо полагать, понимал, но понятия не имел, что с ним делать. Когда Лин и Эша прижимались поближе к пламени, спасаясь от стужи горных ночей, Ниргот Старший просто сидел поодаль сам по себе. Девушка почти ожидала обнаружить его поутру замерзшим насмерть, однако вокруг него всегда оставался круг, которого не касалась изморозь; к рассвету там было куда теплее, чем возле кострища с углями. Не то чтобы она осмеливалась погреть руки о колдуна. Для путешествия он снял свою вышитую золотом мантию и появился в одежде, которая выглядела так, будто ее сшил слепой портной, которому человеческую одежду описали на словах всего один раз. Она была из странных материалов, местами блестящих, местами совершенно без блеска, и в основном без видимого переплетения или заметных пуговиц. У него был капюшон, но все равно он был слишком высоким и слишком странно сложенным, чтобы вписаться в любую толпу, какую Лин только доводилось видеть.

Два дня спустя, когда они уже начали спуск к берегам Бесплодного Пика, на них напало чудовище.

Там, в прибрежных болотах, которые Эша звала домом, водились твари, именуемые овод-стиргами – многоногие летающие гадины в половину человеческого роста, которые вылуплялись из застоявшихся луж и высасывали соки из людей и животных. Соплеменники Эши каждые два коротких сезона устраивали на них охоту, уничтожая их слизнеподобных водных личинок везде, где те попадались. Тварь, что обрушилась на них сейчас, разительно походила на этих болотных летунов, вот только была раз в десять крупнее, а вместо ореола бьющих крыльев у нее были два неподвижных диска, которые с трудом удерживали ее в воздухе. Клюва у нее не было; напротив, вся голова состояла из вращающихся лезвий и зазубренных шестерен. Настоящее чудище преисподней – оно с яростным визгом ринулось прямиком на Ниргота. Эша метнула в него дротики, но те лишь звякнули о металлическую шкуру, а вот Лин преградила твари путь мечом, яростно нанося удары по кошмарной морде чудовища.

Оно разгрызло ее клинок, вырвав оружие из рук и разорвав на куски тонкую сталь – лучшую из тех, что могли выковать кузнецы ее матери. Она осталась с вытянутыми в безупречной боевой стойке руками, с пустыми ладонями, глядя на надвигающийся вихрь острых полупрозрачных зубьев.

Ниргот произнес одно слово, а затем еще три, и чудовище резко вильнуло в сторону, испустив истошный вопль, практически слишком высокий, чтобы его можно было расслышать. Маг прокричал ему вслед еще несколько таинственных слогов, пока демон не рухнул с небес и не присел, испуганно поджимая свои пять ног, а движущиеся части его головы не замедлились и не остановились.

Рука волшебника опустилась на плечо Лин. Она так и окаменела от этого нежеланного прикосновения, ожидая магии или проклятия, которое непременно должно было последовать – какого-то наказания за свою глупость. Однако он лишь отодвинул ее в сторону, мягко, но решительно, и направился говорить с чудовищем, оставив ее с ощущением незавершенного дела, словно она теперь была ему что-то должна, или он ей.

Чудовище говорило с ним пронзительным, скрипучим голосом, щебеча и напевая, точно ветер в натянутых струнах. Ниргот произнес три заявления – последовательности звуков, имевшие ритм предложений, каждое со своим собственным окончанием, но Лин не смогла разобрать ни слова. Зато Эша слушала во все уши; будучи многоязычной путешественницей, возможно, некоторые слова из языка волшебников имели для нее смысл.

Затем монстр снова взмыл ввысь, вертикально поднявшись в воздух и поджав под себя лапы. Он сказал волшебнику еще одну фразу, а затем, покачиваясь, улетел в небо, направляясь к более высоким вершинам, пока совсем не скрылся из виду.

«Он почувствовал определенные талисманы, которые я ношу при себе», – извиняющимся тоном произнес Ниргот Старший. «Он не побеспокоил бы вас, если бы меня здесь не было. Я связал его клятвами, и, хотя боюсь, что он еще может снова меня разыскать, нам он не должен угрожать».

Его слова прозвучали зловеще, однако по всему его виду казалось, что он считал весь этот эпизод не чем-то из разряда легенд, а просто делом, из тех, что проще поскорее сделать да забыть, как говаривали наставники, наказывая Лин в детстве.

В ту ночь – последнюю, по расчетам Эши, перед тем как они выйдут к Лодочной Переправе и обитаемым местам – он снова устроился в стороне от костра, прислонившись спиной к камню и уставившись на вершины, словно опять выискивая чудовище. Все еще ощущая отпечаток его ладони на своем плече, словно зуд, Лин подошла к нему.

«Это ваш враг из былых эпох, Старший?» – чинно вопросила она. «То чудовище?»

Он на мгновение бессмысленно нахмурился, глядя на нее, а затем произнес: «Это был всего лишь работник, хозяева которого давно мертвы. Он хотел быть полезным, если бы только кому-нибудь понадобились те задачи, для которых он был создан. Ваш военачальник, Ульмот, научился управлять такими существами, изучая древние языки». Слова давались ему с трудом; его явно угнетало что-то тяжелое, и дело было вовсе не в возвращении крылатой твари.

Она опустилась на колени, потому что стоять и смотреть на него свысока казалось непочтительным. Отблески разведенного Эшей костра плясали по каменистой земле и касались его лица, отчего оно казалось изваянным из бледного камня целую вечность назад. Свет плясал на его бороде, на зазубринах рогов, ложился на длинный нос и суровые брови. И вдруг она отчетливо осознала, до чего же он не человек. Все в нем было лишь подобием ее племени – а может, все люди, которых она знала, были лишь жалкими копиями его собственного рода.

«Простите меня, Старший. Если не это чудовище, то, быть может, в мире есть иной враг, который вызывает у вас беспокойство?» Мысль эта пугала, но ведь что-то же тяготило его, а великими волшебниками не становятся, не нажив могущественных врагов.

«Есть одно чудовище, которое преследует меня на протяжении веков», – вымолвил Ниргот. Он поднял руку, и она вздрогнула и отпрянула назад, опасаясь, что он снова коснется ее. От его речей по коже побежал липкий ужас.

«Оно всегда у меня за спиной, – продолжил он, – и порой оно наглеет, и зубы его смыкаются на моем горле. Оно валит меня наземь, и не носи я против него щит, мне никогда не подняться под его весом. Но, возможно, то же самое происходит и с тобой, или с кем-то из твоего народа, пусть даже они никогда тебе об этом не рассказывали. Такие звери охотятся втайне; даже их жертвы неохотно говорят о них из страха прослыть слабыми».

«Моего дядю убил дикий церкитт», – неуверенно отозвалась она, понимая, что это совсем не то. Зверь, охотящийся на колдунов, без сомнения, разорвал бы на куски тысячу таких людей, как ее дядя, и едва ли остановился бы. Содрогнувшись, Лин вернулась к костру, и спалось ей в ту ночь очень плохо.