Текст книги "Старшая Раса (ЛП)"

Автор книги: Адриан Чайковски

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

Нир

Я пытался ее успокоить, но, судя по всему, у меня не получилось, и теперь у меня нет уверенности, что именно она вынесла из моих слов. Хотя она казалась такой заботливой, а я пытался дать выход накопившимся эмоциям, которые сдерживала СДП, точно так, как рекомендуется в инструкции по эксплуатации, чтобы избежать вредного скопления гормонов. По сути, нельзя подавлять эмоции вечно, но можно дозированно давать им волю, когда позволяют обстоятельства, проживать эмоции, когда есть свободное время, держа все под контролем.

И вот она спросила, почему я выгляжу грустным, и я объяснил, что это, в общем-то, мое долгосрочное ментальное состояние, и оно полностью под контролем, но услышала она, похоже, совсем другое. Ну еще бы, в их языке ведь нет точного термина для «клинической депрессии» или чего-то подобного.

Как бы то ни было, насчет шахтерского робота я ее успокоил. Это даже не старая колониальная модель, а то, что осталось от нашей собственной миссии. За несколько веков простоя у него просто переклинило механические мозги. А она ведь едва не лишилась обеих рук по самый локоть. Дрон и не думал нападать на нас, хотя и прикончил бы ее по пути ко мне, не будь у меня сервисных кодов, чтобы перестроить его очередь приоритетов.

И она преградила ему путь, когда он явно направлялся ко мне. Астресса поступила бы точно так же. Собственно, она так и сделала, когда Ульмот бросил свои перепрограммированные машины на мое уничтожение. Она тогда тоже чуть не погибла. Мы оба были на волосок от смерти. Но мы победили; я помню белизну ее улыбки, когда ей латали раны; помню ее музыканта, на ходу слагавшего сагу о той битве. Она наклонилась ко мне, коснувшись лбом моего лба, и ее диадема звякнула об основание моих рогов. Это означало уважение; означало побратимство, разделенную боль и исцеление. Означало близость. Хорошие времена. Хорошие времена, ушедшие три жизни назад, а я все еще здесь.

Что ж, пора возвращать защиту СДП: я уже чувствую, как зверь дышит мне в затылок своим кислым дыханием. Он отступает, едва система закрывает меня от самого себя. Я знаю, что он никуда не делся, но его зубам не пробить мою броню.

Линесса, Четвертая Дочь, спит у костра, пока Эша Вольная Марка несет вахту. Я корректирую настройки температуры своего термобелья и ложусь чуть поодаль, в гордом одиночестве, чувствуя себя одновременно и благородным, и круглым дураком.

* * *

После еще одного дня спуска с гор – мы прибавили шагу, чтобы успеть к городским стенам до наступления темноты, – впереди показался город. Шли мы резво, и мне пришлось подстегнуть свои метаболические аугментации, а также заглушить сигналы боли и усталости, чтобы не отставать от двух женщин. Зато, когда я подошел к воротам с некоторой легкостью в ногах, датчики зафиксировали всплеск позитивных эмоций, который я смог благополучно пережить и усвоить. Это уберегло мою диссоциативную систему от перегрузки.

Я видел спутниковые снимки этого места и отправлял незаметные дроны, чтобы зафиксировать происходящее здесь под предлогом научных исследований. Когда я понял, куда именно мы держим путь, мне казалось, что город покажется мне знакомым. Но все ощущается совсем иначе, когда ты действительно оказываешься там, проходя через ворота буквально за мгновение до того, как их закроют на ночь. И встречаешь взгляды местных.

Когда я заказывал аванпосту синтез этой одежды, то наивно полагал, что смогу сойти за своего и свести к минимуму внешнее загрязнение культуры. Вещи шились как копии местных фасонов и расцветок, но теперь я вижу, что все в них наперекосяк. Я чувствую себя актером в копеечной исторической постановке или туристом, который накупил дешевого барахла в сувенирной лавке, а теперь мнит себя страшно космополитичным и мультикультурным. Крой не тот, сидит одежда еще хуже, и все наглухо запаяно там, где должно застегиваться, и наоборот. К тому же я на целых тридцать сантиметров выше любого здесь присутствующего. И у меня рога. Я думал, что капюшон поможет, но мой летающий дрон с камерой показывает мне, что сам способ, которым он сидит на голове, кричит об их наличии. В конце концов я просто смиряюсь с тем, что квалификация антрополога второго класса не делает меня мастером маскировки. С легким отвращением я скидываю капюшон и просто позволяю им пялиться. СДП держит мое смущение и неловкость на привязи, так что я шествую сквозь толпу с нейтральным видом, как и подобает ученому мужу.

Линесса, Четвертая Дочь, и Эша Вольная Марка, похоже, принимают это внимание к моей персоне как нечто само собой разумеющееся. Они говорят, что в городе у них есть люди, с которыми нужно перетолковать – вернее, говорить будет Эша, а Линесса останется со мной в каком-то подобии постоялого двора. На территории Места Высадки (Для космического антрополога Ниргота это место называется Место Высадки (Landing Site). На футуристическом английском языке «landing site» – это сугубо технический термин, означающий площадку, куда когда-то приземлились космические корабли первых колонистов с Земли. Для принцессы Линессы ее родное королевство называется Ланнеси́т (Lannesite). Для нее это красивое, благородное, древнее имя ее фэнтезийного государства. Адриан Чайковски, использует здесь классический лингвистический прием – фонетическую деградацию (искажение слов со временем. Landing Site (Лэндинг Сайт) → Land-site → Lannesite (Ланнесит) – п.п), жилье не приобретается просто за деньги или в обмен на товары, насколько я понял. В этой стране, как и в большинстве соседних государств, нужно иметь право на ночлег под крышей, и право это делегируется наследной властью. Я-то полагал, что ее королевского происхождения будет более чем достаточно, но вместо этого Эша предъявляла какие-то бумаги хозяину – худолицему, изможденному на вид человеку. Статус Эши весьма любопытен, и мне следовало бы выкроить время, чтобы составить пару заметок для... ну, для какого-нибудь гипотетического будущего визита тех, кому не все равно. Но с включенной СДП мне как раз не все равно – по крайней мере, я чувствую, что это дело, которое должно быть сделано. Вот только решения, которые поддерживает СДП, сами по себе в корне иррациональны – это лишь пережитки тех времен, когда еще существовал мировой научный институт, перед которым я мог бы отчитаться. Стоит мне подумать об этом, как датчики фиксируют стремительное падение моего эмоционального фона, и вся жизнерадостность испаряется. К тому моменту я уже успеваю вернуть щит на место, и поэтому все это дело просто крутится у меня в голове, точно бьющаяся в стекло пчела. И тут мы добираемся до постоялого двора.

Хозяин – какой-то мелкий чинуша в донельзя запутанной иерархии государства Места Высадки – глазеет на меня пуще остальных, особенно на мои рога. Он напуган, но в то же время страстно желает меня потрогать; по крайней мере, его ладони совершают судорожные хватательные движения, когда он смотрит на меня. Место это, прямо скажем, убогое и грязное, и я искренне рад, что в свое время прошел полную вакцинацию против того коктейля микроорганизмов, что облюбовали Софос-4: местных штаммов, так и земных, а также беглых гибридов, появившихся в результате неосторожных инженерных экспериментов первых колонистов. Люди в этом мире так часто болеют, что во время моих первых наблюдений я удивлялся, как кто-то из них вообще дожил до совершеннолетия, и хотя у них есть элементарные правила по мытью рук и обращению с едой, их мотивы имеют мало общего с микробиологией. Этот постоялый двор, который Эша именует «Оружейными Воротами», кажется даже грязнее, чем это необходимо, но я, несомненно, несправедливо навязываю ей стандарты более развитой технологии. В конце концов, Линесса – дочь королев. Это, по-видимому, самое роскошное жилье, которое может предложить этот город.

Когда Эша уходит, мы остаемся сидеть в общем зале на виду у ротозеев. Я составляю отчеты и заношу заметки во внутренний архив. Линесса ерзает и пытается не привлекать внимания, что довольно просто, когда все взгляды прикованы ко мне. В конце концов я пытаюсь завязать разговор.

«Когда я путешествовал с твоей прабабкой, все было иначе», – произношу я. «Было войско, слуги, всяческие церемонии, музыканты, акробаты, шатры с изображением золотых кораблей».

«Простите. Сейчас другие времена».

Она бормочет эти слова, и я поспешно добавляю: «Мне это не важно. Я ученый. Мне не нужны ни армии, ни слуги».

Она резко вскидывает голову, по-моему, подозревая меня в неискренности, но мое лицо сохраняет нейтральное выражение, и она внезапно отводит взгляд. Однако внутри нее что-то отпускает, и я чувствую, что заработал очко в пользу социальной антропологии. Множество их местных правил вертится вокруг обязательств – как перед властью, так и со стороны власти. Я избавил ее от давящего чувства, что она должна мне нечто такое, чего дать не в силах. А значит, минута неловкости миновала – ай да я, ай да молодец. Вот только сразу за ней накатывает неловкость иного рода, когда я осознаю, что смотрю на нее своими глазами, но разумом вижу давно покойную Астрессу. Дело вовсе не в местном пойле, токсины которого нейтрализуются прямо в процессе питья, а в сбоях СДП. Похоже, мне придется напрочь отключить систему и перетерпеть беспросветно паршивую ночь, полную сомнений и самобичевания, чтобы встретить завтрашний день с хрупкой, но кристально чистой головой. Что ж, со своей половиной неловкости я хотя бы разобрался. Ее собственная тревога связана не столько со мной, сколько с окружающими людьми и задачей, что ждет впереди.

«Демон, захвативший лесные королевства и изгнавший их жителей», – говорит она тихим голосом. «Он не похож на Ульмота. Ни один человек не объявил себя хозяином тех чудовищ, что крадут чужую волю и разоряют сады и запруды. Это жуткое колдовство, оно приходит с ветром и губит все, чего коснется. Но поскольку оно не сопровождается мечами или угрозами, все, кто слышит об этом, не спешат в это верить». Последнее слово она оставляет висеть в воздухе, но подтекст кристально ясен.

«Ты здесь не по официальному поручению своей матери», – говорю я. Она вздрагивает, словно я коснулся ее, и качает головой.

«Я ученый», – говорю я ей, подбирая наиболее близкое понятие из ее лексикона. «Я действительно согласился помочь твоей семье против угроз вроде Ульмота, потому что такие угрозы не возникают естественным путем в вашем мире или культуре, а значит, это забота ученых. И неважно, что мы не скачем во главе войска твоей матери».

Подозреваю, что сформулировал всю эту мысль из рук вон плохо, но в тот миг мне становится наплевать, потому что она одаряет меня такой сияющей улыбкой. Я понимаю: она до смерти боялась признаться мне в этом. Опасалась, должно быть, что я развернусь и уйду обратно на аванпост из-за отсутствия у нее полномочий. До чего же иронично, ведь дома люди поступили бы именно так, учитывая, как истово мы были влюблены в свои дипломы, лицензии и надлежащие процедуры. Но здесь я среди варваров. И чувствую, что мне не нужно соблюдать формальности. К тому же делать Линессу счастливой, пусть даже нечаянно – приятно. Мои рациональные инстинкты твердят, что это не имеет никакого отношения к антропологии, но в то же время, возможно, сегодня мне будет спаться чуть легче, если подмешать эту крупицу в свой эмоциональный коктейль.

* * *

Я просыпаюсь мгновенно: дежурные системы зафиксировали нападение. Это весьма комплексный опыт, состоящий из (1) огромного количества преимущественно негативных эмоциональных выбросов из глубин сна, которые вмиг оборачиваются выбросом адреналина и паникой; (2) серии запросов с высшим приоритетом от моих оборонительных подсистем, требующих от меня одобрения различных уровней действий – вплоть до «Протоколов терминальной защиты от внешнего загрязнения», которые стали бы фатальными как для меня, так и для всех живых душ в радиусе поселения.

Спросонья я умудряюсь дать добро на этот последний пункт, поскольку только-только открыл глаза и вообще не соображаю, что происходит. К счастью, прямо над нами нет спутника, который мог бы незамедлительно учинить предписанную аннигиляцию, и в следующую же секунду я отправляю команду отмены. Катастрофа предотвращена.

Мне также удается не дать санкцию на применение летального оружия. Но поскольку к кровати меня прижимают трое, а у одного в руках что-то острое, я одобряю остальные запросы, и мое спальное белье выдает мощный импульс тепла, электричества и радиации. Все трое с воплями отлетают прочь: их кожа мгновенно покрывается волдырями, а челюсти и конечности бьются в гальванических судорогах.

Я приподнимаюсь и без выражения смотрю на них. Один из них – тот самый худощавый трактирщик, а двое других – его дородные приятели. На полу между ними валяется какое-то подобие пилы. Даже когда они с криками убегают из комнаты с обожженными руками и подпаленной одеждой, я восстанавливаю в памяти момент, в который проснулся.

Они собирались отпилить мои рога. Я искренне удивлен. Понятия не имел, что здесь существует черный рынок для подобных диковин. Вообще-то, лишись я их – если не считать того, что потребовалась бы ударная доза анальгетиков и могла бы накрыться спутниковая связь, – я, пожалуй, даже смог бы немного слиться с местными. Хотя, скорее всего, это лишь пустые мечты.

К тому времени, как я выхожу на улицу из внезапно опустевшего постоялого двора, моих обидчиков уже скрутили. Похоже, Линесса наконец явила свою истинную царственную натуру, и они с Эшей подняли на ноги местных стражников. Стоит мне появиться, как все тут же умолкают и расступаются передо мной. Я понимаю: от меня, как от предполагаемой жертвы преступления, ждут участия в судейском процессе. Это, конечно, лишь громоздит новое культурное загрязнение на старое. Признаться, я не просто последний, я худший антрополог на свете. Какое счастье, что никто никогда не прилетит читать мои отчеты. Меня бы первым же кораблем сослали обратно на Землю.

Мысль об этом кажется столь беспросветно комичной, что я не выдерживаю и смеюсь вслух, отчего толпа замирает окончательно. Я перевожу взгляд на хозяина и его сообщников, которым еще долго придется мучиться со своими ранами. Мне честно не хочется усугублять свои профессиональные промахи. Я опускаюсь перед ними на корточки – их как раз держат лицами в грязи. «Боюсь, вам придется испытывать боль еще довольно долго, и у вас могут остаться долгосрочные неврологические повреждения. А из-за радиации никто из вас, весьма вероятно, больше не сможет иметь детей. И вообще, лучше бы никому не заходить внутрь здания по меньшей мере дней семь, пока радиационный фон не спадет, ладно?»

Несмотря на их изначальные намерения, все это кажется мне слишком жестоким ответом с моей стороны. Жаль, что я не пролистал варианты защитных мер до чего-то более умеренного. Впрочем, мои слова производят колоссальное впечатление на толпу, хотя я и не могу взять в толк, почему. По крайней мере, злоумышленников отпускают, посчитав наказание исчерпывающим. Что, в общем-то... хорошо? Вот только у меня такое чувство, будто я сделал только хуже.

Линнесса, похоже, впечатлена моей сдержанностью. Это немного поднимает мне настроение. В этот миг я чувствую себя почти благодушно. Пожалуй, можно дать СДП немного остыть. Я чувствую себя... на своем месте, пусть даже мое место – это роль пугающего чужака. Я стал частью культурного сценария, который эти люди понимают, и эта мысль приносит странное утешение. Я уже очень давно ничему и нигде не принадлежал. Пока я оставался единственным обитателем аванпоста, принадлежать было попросту не к чему.

Линесса

Было очевидно, что толпа в ближайшее время не собиралась расходиться, и поэтому Лин решила взять ситуацию в свои руки. Ей уже пришлось выдать себя, так что теперь на ее шее красовался медный горжет – знак того, что принцесса находится при исполнении королевского поручения. Разумеется, никакого поручения не было и в помине, но это был далеко не первый случай, когда подобные регалии шли в ход не по назначению. Металл холодил кожу и давил на шею; Лин безумно хотелось поскорее от него избавиться.

Однако жители Лодочной Переправы явно считали, что заслужили добрую историю, и Лин рассудила: раз уж ее тайна раскрыта, нужно извлечь из этого выгоду.

«Да, я Четвертая Дочь Королевы, доверенная посланница моей матери в кризисные времена», – провозгласила она, ведь если уж лгать, то по-крупному. «Моя матушка услышала о беде, что зародилась за рекой, в Ордском лесу, и воззвала к древнему договору с Нирготом Старшим, последним из древних магов. Ныне я шествую подле него, дабы встретить демона лицом к лицу и изгнать его обратно в его извращенное царство тьмы!»

Многие из слушателей бежали сюда из-за реки, с земель Орда, и она получила более восторженный отклик, чем ожидала. До дюжины вечно грызущихся лесных княжеств никому и никогда не было дела: они не были ни богаты, ни стратегически важны, да и обычно сами резали друг другу глотки. О том, что королева Ланнесита сделает нечто большее, чем просто нехотя пустит беженцев на свою землю, здешний люд не смел и грезить. И грезить не смел вполне обоснованно, о чем Лин прекрасно знала.

Теперь вести полетят обратно во дворец на крыльях ветра, и матушка «исполнится великого гнева», как поется в балладах, но к тому времени Лин со своими спутниками уже пересечет реку и сойдется с демоном в бою. А если она вернется домой с поверженным исчадием за плечами, это вмиг искупит все грехи – в этом она была уверена твердо.

Окончив речь и отправив Эшу договариваться о переправе, она подошла к волшебнику. Тот сидел на скамье у порога таверны. При ее приближении он вскинул голову и внезапно улыбнулся, отчего девушка прямо-таки оторопела. Она уже успела привыкнуть к его суровому, отрешенному лику – словно ничто в мире смертных не могло по-настоящему тронуть его или вызвать хоть каплю интереса. Теперь же в уголках его рта играла легкая улыбка, и это делало его чуточку моложе и уязвимее.

Они ведь пытались лишить его рогов. Она помнила сказки о волшебных зверях, чьи спиленные рога даровали владельцу чудесные силы или исцеляли от хворей. Судя по всему, подлец-трактирщик уверовал, будто с колдунами это работает точно так же. Сама виновата – нашла для них такое убогое пристанище. Но Лин ведь надеялась проскочить это место без лишнего шума, скрывая свою личность в тени волшебника. Когда все закрутилось, ее на миг затопило жгучее отвращение к собственной наивности и к тому, до чего же бездарно она со всем справляется. А волшебник даже не разгневался. Он принял все это со своим извечным невозмутимым достоинством и даже бровью не повел, узнав, что у нее нет королевского соизволения.

«Вы вынесли им великолепный приговор, Ниргот Старший», – уважительно промолвила она.

Выражение его лица – а у него, оказывается, бывали выражения лица – сделалось странно неуверенным. «Я не понимаю тебя, Четвертая Дочь», – отозвался он. Эта его причудливая привычка бросаться титулами вместо имен заставила ее задуматься: может, ей стоит звать его просто «Волшебник» – бросая это ему в лицо точно оскорбление.

«Когда вы предсказали, что ваши обидчики никогда не смогут родить или зачать детей, и прокляли таверну», – подсказала она. «Вот это и есть настоящая магия». Должно быть, для колдунов подобные вещи – обычное дело, но на нее это произвело глубочайшее впечатление. Пресечь целый род одним лишь словом, на все грядущие поколения вперед – вот она, истинная кара волшебника. Отныне в Лодочной Переправе будут более осторожны со своим гостеприимством.

Ниргот Старший внезапно рассердился. «Нет никакой магии, есть лишь надлежащее применение вселенских сил».

Линесса медленно кивнула. Ей это показалось сугубо ученым определением волшебства, а волшебник тем временем окончательно растерял благодушие. Ей вовсе не хотелось злить его, пусть она и не совсем понимала причин его обиды.

Мгновение спустя к нему вернулось прежнее бесстрастное выражение, безразличное к ней и к ее невежеству. «Прости», – ровно произнес он. «Мне не положено говорить с тобой о таких вещах». И это, конечно, походило на правду. Волшебники ревностно охраняли свои секреты.

В этот момент вернулась Эша. «Лин, все готово к отправлению». Она всунула Лин в руки новый меч взамен семейной реликвии, которую раздробило летающее чудовище. «Перевозчик никак не мог решить: то ли содрать с волшебника двойную плату, то ли везти нас и вовсе даром». Она широко ухмыльнулась. «А еще я раздобыла кое-что особенное вчера вечером. У одного из беженцев был кусочек демона. Я подумала, что Старший мог бы на него взглянуть». Она вопросительно посмотрела на волшебника, когда тот неспешно поднялся со своего места. Как и во всех его движениях, в этом не было ни старости, ни молодости – словно он находился вне времени.

По дороге к пристани Эша приотстала, чтобы поравняться с волшебником, и Лин услышала ее негромкий голос: «Не мне, конечно, давать советы Старшему…»

«Говори», – сказал волшебник.

«Вы ведь не слишком-то часто бывали среди людей за те долгие годы, что прошли со времен Астрессы, бывшей некогда регентом?»

«Это верно».

«Называть кого-то титулом в лицо… это считается невежливым. Линесса, Четвертая Дочь, не скажет этого, но создается впечатление, будто вы считаете ее вещью. Называть меня Вольной Маркой, указывая на меня кому-то другому – это одно. Но бросать мне это в лицо – значит принижать меня. Будто у вас нет времени выделить меня среди прочих, понимаете?»

В этот миг Лин искренне пожалела, что подруга не умеет держать язык за зубами. Волшебник и впрямь замер, уставившись на нее. «Вот оно как? Почему от меня скрывали эту информацию?»

Эша пожала плечами. «Из-за вашего отречения от мира людей, Ниргот Старший. По крайней мере, мне так кажется».

И снова, как и после нападения, Старший ничуть не обиделся. Более того, он, казалось, был искренне рад тому, что узнал что-то новое, и до самого берега шел с еще большей бодростью. Лин предположила, что для колдуна древней расы достаточно редко случается, чтобы его чему-то учили.

Экипаж лодки состоял из трех женщин из племени Эши, которые поклонились Лин с тем выверенным почтением, которое жители Побережья проявляли по отношению к любому номинальному начальнику вне своих рядов – таким, которое балансировало на грани неподчинения. На Старшего они косились с опаской и дружно затаили дыхание, когда тот ступил на борт. Должно быть, ждали, что судно вот-вот обратится живым деревом и пустит побеги или обернется рыбой.

«Странно, что он не может просто пройтись по воде», – шепнула одна из них, явно надеясь, что Старший ее не услышит, но Ниргот повернул голову и живо отозвался: «Полагаю, я мог бы, но это было бы пустой тратой сил». После этого до самого конца переправы все безмолвствовали.

Предмет, который достала Эша, выглядел отвратительно и больше всего напоминал коготь. Это был изогнутый шип длиной около шести дюймов, явно принадлежавший какому-то существу: пятнистый, черно-зеленого цвета, с обломанным концом, покрытый чем-то, похожим на чешуйки. Завернут он был в лоскут былой роскошной ткани, а продавец уверял, будто служил визирем в одном из лесных княжеств. Лин понимала, что заявить можно все что угодно, но ткань и впрямь была превосходной.

Ниргот Старший устроился на дне лодки, расстелив сверток на коленях, и принялся изучать находку, не прикасаясь к ней. Лишь изредка он подносил руки ближе, совершая в воздухе пассы, которые она могла охарактеризовать лишь как мистические жесты. К тому времени как показался противоположный берег, он бережно завернул жуткий сувенир обратно и слегка нахмурился.

«Если бы у меня была помощь моей башни, я, вероятно, смог бы разобраться в этом получше», – сказал он ей. «Однако боюсь, твою подругу обманули. Я не вижу в этой вещи никаких искусственных конструкций. Это не реликвия древних времен, как та, что была у Ульмота. Возможно, ваших людей спугнуло какое-то новое животное». Лин безмолвно проглотила это, пока они сходили на берег. Безмолвно терпела, пока Эша расплачивалась с лодочницами и судно отчаливало. Она даже сдержалась, когда они пробирались сквозь заваленное палатками пространство, которое когда-то было рыночной площадью на ордской стороне реки, отводя глаза от бедственного положения сотен несчастных, что дошли до этого рубежа и здесь застряли. Однако все это время гнев нарастал в ней, и она чувствовала, как с каждой минутой ее самообладание слабеет. Ей хотелось закатить сцену прямо тут, где все эти вынужденные переселенцы могли бы ее услышать. Ей хотелось, чтобы они разделили ее возмущение речами волшебника и примкнули к ее осуждению.

Ниргот Старший явно не замечал ее реакции, и поэтому, когда она наконец не смогла больше сдерживаться – после того как они покинули лагерь и углубились в лес – Лин застала волшебника врасплох, резко обернувшись к нему.

«Нет, я не верю, что всех этих людей изгнали из их домов какие-то звери!» – резко бросила она ему. «И я не верю, Ниргот Старший, что лесные жители, которые всю свою жизнь и жизнь своих предков знали эти земли, не признали бы ни одного зверя в этих лесах, будь то хищник или добыча. Я верю, что там объявился демон, как они и говорят, и что он порабощает разумы, пожирает людей, и против него бессильно обычное оружие. Иначе я бы не рискнула навлечь на себя гнев матери и поставить под угрозу собственную жизнь, отправившись к вашей башне и взывая к договору нашей семьи. Это колдовство, и бороться с ним можно только колдовством! А вовсе не зверь, против которого довольно лука да копья!»

Под конец она сорвалась на крик, но осеклась, ужаснувшись тому, до чего же непозволительно дерзко она только что себя повела. В глубине души ее захлестнула беспросветная тоска: она понимала, что на самом деле кричит на свою мать и ее советников, ведь те твердили точь-в-точь то же самое, что и волшебник. И если вдруг – о, если только они и Ниргот правы, и никакого демона или колдовства нет, – значит, она совершила несусветную глупость и навеки утвердила всех в самом дурном мнении о себе.

На миг на его лице проступило такое выражение... О, что это было за выражение: паника, ужас, боль, обида и страх – все разом смешалось в этих орлиных чертах, и ни одно из этих чувств не приличествовало лику великого мага. Но затем все исчезло без следа, словно ей это померещилось, и к нему вернулся прежний высокомерный, невозмутимый вид. Она замерла, ожидая, что он сейчас просто уйдет, пройдя по воде, как и говорил, или растворившись в воздухе.

«Простите», – прошептала она, и в этот миг перед ним снова стояла нашкодившая маленькая девочка, которой она была когда-то, которая застывала перед грудой разбитых ваз или окон, прекрасно понимая, что ее раскаяние запоздало и ничего уже не исправит. Слова разбились о его непреклонный взгляд, но затем он едва заметно кивнул – так господин принимает покаяние слуги, и Лин рассудила, что иного ей и не причитается.

«Это я должен извиниться, Лин», – сказал он ей. «Это твои ритуалы. Мне не пристало их умалять. Нам следует продолжить охоту на твоего демона».

Линесс замерла, вновь почувствовав себя жутко неловко. Все, что говорил или делал волшебник, вечно выходило каким-то неправильным. Неужто он думает, будто она не понимает, что он просто потакает ей?

«Да», – выдавила она, заставив себя улыбнуться. «Продолжим. И по возможности будем обходить города стороной».