Текст книги "Старшая Раса (ЛП)"

Автор книги: Адриан Чайковски

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Адриан Чайковски
СТАРШАЯ РАСА

Линесса

Никто не поднимался на гору за пределами военного святилища. Высокогорные перевалы вели в никуда, а поверхность под ногами была коварной. Целую вечность назад весь этот склон обрушился исполинскими пластами, и легенда гласила, что под обломками тысячелетий погребен чересчур горделивый город – кара забытых сил за забытые грехи. Осталась лишь одна тропа, змеящаяся вверх к высоким вершинам через земли, непригодные даже для самых ловких травоядных, и через смертоносный снег в холодные сезоны. И это были далеко не единственные причины, по которым туда никто не поднимался.

Линесса, Четвертая Дочь, в это «никто» не входила. Когда она была ребенком, величественная процессия придворных ее матери совершала свое паломничество к военному святилищу, которое проводилось раз в десятилетие, дабы почтить память о победах предков. Сами битвы гремели далеко отсюда, но святилище стояло у подножия этой горы не просто так. Именно сюда в отчаянные времена уходил королевский род в поисках отчаянного спасения. Юная Лин знала эти предания лучше многих и предприняла дерзкую попытку взойти на гору, которой мифы и семейные хроники уделяли столько внимания. Слуги бросились в погоню, едва заметив пропажу девочки, пустив церкиттов вынюхивать ее след. Прежде чем беглянку настигли, ищейки успели дойти до середины древнего оползня. Из-за этой выходки она нажила больше неприятностей, чем за любые другие пять лет, вместе взятые. Визирь матери рвал и метал, осыпая ее проклятиями, и ее выставили на позорище перед всем двором: послами, слугами и челядью. Ее заставили стоять недвижимо, словно изваяние, в покаянном платье, с позорной табличкой на шее, где красовался рисунок ее проступка. Мажордом матери, все еще затаивший обиду за то, что Лин как-то утащила его парик, лично упивался ее унижением. А сестры насмехались, закатывали глаза и в голос обсуждали при ней же, каким пятном она легла на их благородный род и что вообще делать с такой неуправляемой девчонкой?

А мать, от чьего имени вся эта челядь притащила ее обратно для публичного наказания, просто наблюдала, и Линесса, Четвертая Дочь, посмотрела ей в глаза и увидела… даже не гнев, а чистое раздражение. Линесса – девочка, у которой за плечами было всего три Сезона Бурь, и оставался еще как минимум один, прежде чем кто-то сочтет ее взрослой, – сделала то, чего никто другой не хотел или не смел сделать. Непослушная – да; безответственная – да; но более того, взгляд матери говорил: я не могу понять, как это вообще могло зародиться в твоей голове. Как будто Линесса не просто плохо себя вела, а на самом деле была чем-то больна.

Это было два Сезона Бурь назад. Боль от обиды утихла, но память о том восхождении осталась. Значит, оно того стоило, решила теперь уже взрослая Линесса, Четвертая Дочь.

В тот раз ее поймали только потому, что она перестала карабкаться. А перестала она только потому, что наконец-то увидела то, что находилось там, наверху: Башню Старшего. Она стала первым человеком за очень долгое время, кто узрел ее своими глазами.

Она не походила на изображения. На гобеленах и в книгах ее рисовали как обычную кирпичную башню с окнами, дверью и остроконечной крышей, стоящую прямо среди гор. Некоторые художники даже помещали ее на самую вершину, а иногда рисовали больше самой горы, на которой она стояла. Королев рисовали точно так же: простые люди доходили им лишь до колен. Лин была уже довольно взрослой, когда впервые усомнилась в этом обычае – настолько повсеместным он был. Случилось это, когда один искавший покровительства живописец иллюстрировал семейную хронику. Венчать ее должен был портрет матери Лин с отпрысками – череда уменьшающихся, совершенно одинаковых с лица фигурок. Лин тогда горько сокрушалась, ведь она уже переросла Иссилессу, Третью Дочь, но ей строго ответили: «Картины пишутся не так». Под кистью мастера она вышла крохотной лишь потому, что была менее значимой. Четвертая – всегда меньше Третьей.

После этого она в течение половины короткого сезона доводила своего наставника до язвы, упорно доказывая на уроках арифметики, что четыре – меньше трех.

Башня Ниргота Старшего, последнего из древних, была встроена в склон горы. На ней не было видно ни швов, ни каменной кладки. Какое-то великое волшебство просто источило исполинскую толщу камня, пока не осталась лишь сама башня. Она выступала из обновленного склона горы, нависая над бездной и устремляясь в небеса. В тот день, много сезонов назад, когда Лин совершила свой самовольный побег, небо было кристально чистым, а зрение у девочки отменным. Тот образ навсегда врезался ей в память.

Теперь она снова смотрела на нее. Вполне возможно, что она стояла именно там, где остановилась ее юная версия, хотя память и не сохранила столь мелких деталей. Вместо яркого полудня былых лет сгущались вечерние сумерки, но небо оставалось ясным. По заверениям немногих общин, ютившихся у подножия, небо над горой почти всегда оставалось чистым, даже когда с моря налетали тучи, готовые залить дождями все окрестности. «Если ты величайший волшебник в мире, то наверняка сам решаешь, капать на тебя дождю или нет», – рассудила она. Если, конечно, Ниргот все еще обитал в своей башне, как утверждали легенды. В конце концов, он был невероятно стар; он был невероятно стар еще предлинную вечность назад. Даже если он и не умер, почему бы ему не отправиться в какую-нибудь другую страну, или в какой-нибудь иной мир, доступный только волшебникам, или к какой-нибудь другой судьбе, уготованной для обладающих магией, которую Лин, Четвертая Дочь, даже представить себе не могла?

«Так и будешь тут стоять?» – окликнула ее спутница. «Это опять мне придется разбивать лагерь, да?»

Лин понимала, что, да, у нее было полное право требовать, чтобы Эша занималась разбивкой лагеря, приготовлением еды и всем остальным, ведь Лин была принцессой, а Эша – нет. С другой стороны, она заманила Эшу Вольную Марку в этот поход лишь тем, что твердо пообещала не вести себя как изнеженная дурища.

«Уверена, сейчас моя очередь», – рассеянно отозвалась она, не отрывая взгляда от вершины. «Как думаешь, он наблюдает за нами?»

Эша мрачно сощурилась на башню, но на таком расстоянии ее глаза видели плохо. Для Лин башня казалась маленькой игрушкой, Эша же, скорее всего, вообще не могла ее разглядеть.

«Что-то он не перенес нас своей магией прямо к парадному входу», – заметила она. «Как по мне, это неуважение к принцессе крови. Да и к моим ноющим ногам тоже».

«Дорога к Башне Ниргота Старшего долга и тяжка, ибо такова была его воля», – продекламировала Лин. «Дабы не ступали по ней легкомысленно глупцы, но лишь истинные герои, когда королевству грозит страшное колдовство».

«Я бы сотворила колдовством колокол или что-то в этом роде и просто появлялась бы из ниоткуда, когда в него зазвонят», – заметила Эша. «Тогда никому не пришлось бы заниматься всей этой ерундой с подъемом в гору».

Эша принадлежала к народу Побережья, который находился за пределами строгого влияния Ланнесита и сохранял хрупкую независимость вдоль берегов моря, рек и озер. Независимость, купленную телегами рыбы и защищенную общей труднопроходимостью местности; непросто подчинить народ, который может в любое мгновение нырнуть в воду, а потом вынырнуть оттуда с копьями и отравленными дротиками, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Кожа у нее была бледной, как и у большинства ее соплеменников, – зеленовато-белой, густо усыпанной синеватыми веснушками на переносице и скулах. Она отличалась упрямым квадратным подбородком, а ее соломенные волосы явно подстригали с помощью миски. Она была ниже Лин, плотного сложения, одета в несколько слоев вощеной ткани и холста, как у путников, а поверх всего этого – кираса из жестких чешуек на случай неприятностей.

Несмотря на жалобы на «всю эту ерунду с подъемом», Эша была заправской путешественницей. Она была старше Лин на целых два Сезона Бурь, хотя и не выглядела намного взрослее. Лин помнила, как та то и дело объявлялась при дворе со своими путевыми байками и диковинными сувенирами. Лишь позже принцесса смекнула, что большинство странствий Эши Вольной Марки были тайными поручениями престола. Этот тяжело доставшийся суффикс, приросший к ее имени, служил выданной Короной гарантией ее права беспрепятственно ходить куда угодно, что заслуживали лишь немногие иноземцы.

Вот только по мере взросления Лин политические расклады Ланнесита усложнялись, опутывая страну сетью договоров с соседними державами и вольными землями. В итоге анархический стиль стихийной дипломатии Эши Вольной Марки стал немного тяготить престол, и к ее услугам прибегали все реже. Однажды, как пророчили сестры Лин, Эша ввяжется в драку не с тем, кем надо, или перейдет какую-нибудь границу, и тогда охранная грамота Ланнесита ее уже не спасет.

Поэтому, когда Линесса, Четвертая Дочь, пришла просить ее о помощи в путешествии туда, куда никто не ходил, а после – откуда в настоящее время никто не возвращался, Эша ухватилась за эту возможность обеими руками.

«Думаю, – обратилась она к Эше, – это даже к лучшему, что Ниргот Старший не вручил моей семье колокол для своего призыва».

«Вот как?»

«Думаю, – продолжила Лин, – что если бы такой колокол существовал, я бы изо всей мочи зазвонила в него еще до своего третьего сезона – просто чтобы поглядеть, что будет».

* * *

На следующее утро они снялись с лагеря на рассвете и начали подъем по горному перевалу, который казался начисто лишенным жизни: ни крика зверя, ни стрекота ползучей твари. Ясное небо над головой незаметно сменилось с прекрасного на зловещее, и Линессе почудился какой-то звук – слишком низкий или высокий, чтобы его расслышать, но тем не менее скребущий по сердцу, вызывая внезапные приливы тревоги и тоски, от которых безумно хотелось развернуться и броситься обратно вниз. Взглянув на Эшу, она прочитала то же беспокойство на лице своей спутницы.

«Старший не слишком-то жалует гостей, верно?» – заметила Вольная Марка. «Небось предается каким-нибудь философским размышлениям и не желает, чтобы его беспокоили – будь то человек или зверь. С чего ты вообще взяла, что он хотя бы откроет нам дверь, не говоря уже о помощи?»

«Древний уговор все еще в силе», – таков был единственный ответ Лин. Она понимала, что для Эши все это, скорее всего, пустые мифы, но сама она выросла на этих преданиях; они стали частью нее, такой же, как плоть и сухожилия. И если не сейчас, то когда же?

И вскоре среди безмолвных, опустевших земель они вышли к дверям башни – идеально круглым, лишенным какого-либо убранства, будь то ручка или колокол. В тени башни абсолютная тишина казалась еще плотнее, словно само строение издавало какой-то звук, неуловимый для слуха, но достаточно громкий, чтобы неосязаемо отзываться в каждом камне. Посмотрев на уходящую ввысь громаду, Лин решила, что древние мастера были отчасти правы. Башня была чем-то большим, чем просто ее физические размеры. Казалось, она простиралась далеко за пределы неба, вплоть до звезд.

Когда она видела ее прежде – много лет и Сезонов Бурь назад, – то испытала лишь восторг. Ощущение запретного, что-то осязаемое, что раньше существовало лишь в сказках и непропорциональных иллюстрациях. Маленькая Линесса была просто в восторге от того, что поднялась так высоко, что смогла увидеть так далеко. Башня Древнего Волшебника!

Впрочем, маленькая Линесса отлично знала, что слуги матери уже наступают ей на пятки. Разумеется, сама себе она твердила, что готова дойти до самого порога волшебника. Ну еще бы. Легко храбриться, когда тебя отделяют всего тринадцать ударов сердца от руки запыхавшегося служаки, готовой опуститься на твое плечо и утащить обратно.

И вот теперь она стояла здесь, и за ней не следовали придворные слуги, готовые ее сдержать. Она замерла у врат в чертоги волшебника, где не бывал никто с тех самых пор, как ее предок приходил сюда молить о помощи магии против магии. Точно так же, как ей сейчас нужно было сражаться с магией. Ей, принцессе по крови. Той, чьим долгом было совершать такие невозможные поступки. Отправляться в запретные места. Заключать сделки с непостижимым.

«Кажется, это была дурная затея». И мысль эта пришла донельзя невовремя. По опыту Лин, это особое сожаление проскальзывало в сознание только после того, как она делала что-то, что не одобрила бы ее мать. То, что оно появилось раньше срока, было крайне неудобно, потому что означало: она не могла сначала натворить дел, а уж потом предаваться запоздалым сожалениям.

«Эш…» – выдохнула она, опасно балансируя на грани благоразумного решения. «Давай просто вернемся». Но подруга посмотрела на нее, и во взгляде Эши читалось столь явное: «Мы прошли такой долгий путь», что Лин решительно занесла руку и с силой постучала железным навершием ножа по металлу круглой двери.

Ей всегда было любопытно, есть ли у волшебника слуги и как они выглядят. Похоже, никак, ибо голос раздался прямо из воздуха – или, быть может, из самой двери. Он изрыгал неведомые ей звуки, хотя их ритмика и вопросительная интонация в конце не оставляли сомнений: это были слова.

«Дух», – вытаращила глаза Эша. «Дух в роли его привратника».

«Како вы придосте во сию весь?» – потребовала ответа дверь. Тон остался прежним, но слова прозвучали смутно знакомо – точь-в-точь как говорил наставник Лин, когда заставлял ее читать древние-придревние фолианты.

«Оно спросило, кто мы?» – остатки мужества Лин удерживались на честном слове.

Эша пожала плечами, не снимая руки с эфеса меча:

«Для меня это просто тарабарщина».

«Кто пришел посетить этот аванпост?» – теперь слова, хоть и с причудливым акцентом, стали полностью понятны. Словно невидимый голос подслушивал их беседу и судорожно вспоминал, как нынче изъясняются люди.

На миг повисло молчание. Взгляд Эши недвусмысленно давал понять, что уж кому-кому, а не ей держать ответ. И Лин почерпнула силы в самом ритуале – в произнесении имен по старинной формуле. «Я – Линесса, Четвертая Дочь Королевской Династии Ланнесита», – заявила она. «Я взываю к древнему уговору между моей кровью и Старшим». Потому что так и полагалось делать. Путь этих слов уже был проторен, поэтому она могла заставить себя пойти по нему.

В камне рядом с дверью отворилось маленькое отверстие, круглое, как пасть миноги.

«Требуется подтверждение вашего происхождения», – вежливо просветил их голос из двери.

«Зря ты упомянула кровь», – предостерегла Эша. Лин завороженно уставилась на пасть, понимая, что выхода из положения нет.

А ради чего еще она пришла? Безрассудство, которое вообще привело ее к этим дверям – то самое, что заставило бы ее в детстве зазвонить в колокол, будь он там, – заставило и сунуть палец в отверстие. Как и следовало ожидать, оно укусило ее – один-единственный зуб уколол, словно булавка. Лин зашипела и отдернула руку: на кончике пальца выступила бусинка той самой пресловутой королевской крови.

«Ваше происхождение подтверждено», – изрекла дверь, а затем распахнулась, разделившись на шесть сегментов, словно треугольные клыки, которые послушно уползли в каменные пазы косяка. Помещение за дверью оказалось меньше, чем ожидала Лин, ведь, безусловно, волшебник мог бы создать огромные залы в пределах башни. Однако, судя по всему, такие величественные залы предназначались не для случайных посетителей.

Она перешагнула порог, и Эша неохотно последовала за ней.

«Аванпост, Лин», – напомнила она. «Аванпост чего? И где же волшебник?»

«Вряд ли он станет без дела подпирать стены в собственном вестибюле в ожидании посетителей», – резонно возразила Лин, но невидимый голос уже уловил вопрос Эши.

«Оставайтесь здесь. Мой хозяин пробуждается».

«Спать до полудня», – хмыкнула Эша. «Вот это я понимаю – роскошь», – но все знали, что волшебники могут спать много лет, восполняя свои силы и посылая свой разум исследовать магические миры, недоступные для понимания простых смертных. К тому же Ниргот Старший был последним из древней расы, принесшей жизнь и людей через небо в эти земли. Если в мире и было какое-то живое существо, способное им помочь, то это он.

Глубоко в основании башни раздался утробный, мучительный стон. В следующий миг Лин передумала: нет, это едва ли походило на живое существо, скорее словно башня содержала в себе огромные движущиеся механизмы, которые только сейчас пришли в движение.

Нир

Меня зовут Нир Иллим Тевич, антрополог второго класса Исследовательского корпуса Земли. Мне несколько веков, и я нахожусь в световых годах от дома.

* * *

Я прихожу в себя в промежуточном состоянии между анабиозом и истинным пробуждением. Информация вливается в меня по капле, с четко выверенной скоростью – так, чтобы я точно все усвоил и при этом не перегружался. Я чувствую, как мой мозг и внутренние системы постепенно приходят в рабочее состояние.

«Какие сообщения?» – запрашиваю я спутники на орбите, едва мои когнитивные функции становятся достаточно сложными для подобного запроса. Сейчас осталось слишком мало обстоятельств, при которых дежурные протоколы решились бы меня разбудить, но самое долгожданное из них – это весточка от Исследовательского корпуса.

Быстрое сканирование журнала связи не выявляет никаких сообщений. Абсурдно быстрое, если честно, потому что журнал девственно чист. Ни слова из дома – точь-в-точь как и в прошлый раз. Ни одного принятого слова за…

Разум и тело уже достаточно очнулись, чтобы содрогнуться от этой мысли. Ни единого слова на протяжении двухсот девяноста одного года, большую часть из которых я проспал в капсуле гибернации аванпоста.

Поначалу я заставлял систему будить себя через равные промежутки времени, чтобы выполнять свою работу. Я прилетел сюда, подхваченный великой волной энтузиазма по поводу повторного открытия старых колоний. Человечество засеивало звезды своими колониальными кораблями на протяжении без малого тысячи лет, и еще тысячу лет эти колонии развивались сами по себе, отрезанные от экологически обанкротившейся Земли. Но когда мы восстановили цивилизацию и вернулись в космос на плечах усовершенствованных технологий, о которых наши предки не могли и мечтать, все загорелись идеей отыскать колонии и посмотреть, как поживают наши затерянные сородичи.

Именно эта инициатива привела меня сюда, на Софос-4. Нас была целая команда, хотя сейчас мне приходится лезть в базу данных, чтобы вспомнить имена и лица коллег. Они улетели. На Земле все пошло наперекосяк, и я вызвался остаться здесь на часах исключительно из любви к антропологии, пока они возвращались назад. Предполагалось, что это лишь временная мера, затыкание дыры. Но дыра все росла и росла, и мне приходилось спать все дольше и дольше, чтобы не состариться прямо здесь, в своем кабинете.

Возможно, я также нарушил ряд правил по невмешательству в дела местных жителей, но сам аванпост, хоть и находится в глуши, не то чтобы совсем невидим, так что они сами пришли ко мне. А я был любопытен, мне было одиноко, и рядом не оказалось никого, кто приказал бы мне строго соблюдать инструкции.

Далее я проверяю журналы технического обслуживания. Саморемонт систем аванпоста находится в пределах нормы. Больше всего изношена сама система анабиоза, и поначалу я решаю, что именно поэтому меня и разбудили: чтобы провести отладку оборудования, которое поддерживает во мне жизнь. К этому моменту мое тело окончательно приходит в норму, и я могу сесть. Мне все еще очень холодно; аванпост подготовил для меня теплую одежду и тапочки – синтезированные, одноразовые, украшенные арабесками из тончайших золотых микросхем на фоне форменного грифельно-серого цвета Исследовательского корпуса.

Система издает звуковой сигнал, давая понять, что ждет от меня решения по какому-то вопросу. Истинная причина, ради которой меня подняли, предсказуемо ускользнула от моего внимания.

На меня накатывает чудовищно беспросветная волна депрессии, и я решительно не понимаю, в чем вообще смысл всего этого. Почти триста земных лет; я отрезан от дома так долго и даже не знаю почему. Ни слова, ни визита, ни малейшей передачи. Расстояния между звездами огромны, но не настолько, чтобы оправдать столь долгое молчание.

Всплывает подсказка с предложением активировать Систему диссоциативного познания (СДП). Требуется немало усилий, чтобы принять даже такое решение, но мне удается дать системам добро, и я мгновенно отстраняюсь от давящего бремени тоски. Меня отрезает от определенных аспектов моей собственной биохимии, что позволяет мне функционировать и принимать рациональные решения. Незаменимая модификация для того, кому суждено оставаться в одиночестве на долгие периоды времени без какого-либо социального контакта. Мои эмоции никуда не делись, я даже могу изучать увлекательные графики того, что на самом деле чувствует эта запертая на замок часть меня – хорошее, безразличное, плохое, ужасное, – но это не трогает меня, пока я сам не решу снова открыть дверь. Подозреваю, что грань между полезной логикой и тем патологическим оцепенением, к которому часто приводит настоящая депрессия, когда делать или хотеть что-либо кажется подъемом в гору, очень тонкая. Однако СДП спроектирована на совесть: сейчас мой разум хладнокровен и включен в работу, а водоворот чувств лишь бродит по своей клетке и хлещет себя хвостом. Я ставлю таймеры и напоминания, чтобы позже дать ей размять ноги – когда, надеюсь, худшее уже уляжется и я смогу себе позволить потакать ей.

«Итак, доклад».

«Я впустил посетителей из числа местного населения».

Это кажется серьезной брешью в безопасности аванпоста, не говоря уже о нарушении всех протоколов невмешательства, однако система напоминает, что все это основано на моих прежних приказах, ослушаться которых она не в силах. Уж не упрек ли звучит в ее тоне? Я бы не удивился.

Но да, я действительно приказал ей это. Один из моих многочисленных просчетов. Если достаточно долго оставаться в одиночестве, достаточно сильно дать волю эмоциям, – и не таких глупостей наворотишь. И если бы Корпус просто вернулся за мной, я бы смирился с выговором. Но они не вернулись. А это, спустя столько времени, скорее всего означает, что они и не вернутся. Никогда.

Я кожей ощущаю ту великую зияющую пустоту, где сейчас бушевала бы моя депрессия, не будь она заперта. Именно такие мысли уводят меня на темные дорожки. Нужно найти какой-то позитив, а тут как раз подвернулись туземцы, поднявшиеся на гору. Может, они принесли подношения или дары. А может, они попытаются меня прикончить. В конце концов, они варварские создания. В любом случае, это послужит отличным развлечением.

Прежде чем спуститься к подножию аванпоста, чтобы встретиться с ними, я проверяю диагностику систем безопасности: она более чем достаточна, чтобы противостоять любой попытке навредить мне с помощью известных местных технологий. Конечно, часть моих контактов с местными жителями была связана с тем, что они заполучили старую технику колониальной эпохи, большая часть которой до сих пор остается закопанной по всей планете там, где ее оставили первопоселенцы. Сами местные жители ведут посттехнологический образ жизни, но старая техника высоко ценится за простоту использования, и, как показывает история, те, кто находит исправные реликты, не медлят придумывать способы превратить совершенно безобидные инструменты в оружие.

Если у этих визитеров есть нечто подобное, системам аванпоста придется потрудиться чуть усерднее, чтобы защитить меня. Я пытаюсь прислушаться к тому, что чувствую по этому поводу. Я не чувствую ровным счетом ничего, и в этом как раз заключается главный минус использования протоколов СДП для защиты от эмоциональных реакций. Теоретически, без животной половины, терзающей меня своими зубами, я должен принимать куда более взвешенные решения, но именно эта животная половина отвечает за формирование моих приоритетов. Прямо сейчас я могу принять абсолютно рациональное решение: если дикари убьют меня с помощью откопанного хлама старой Земли, что ж, это будет просто событием, которое произошло.

Спускаясь в лифте, я отчетливо осознаю всю ту печаль, которую сейчас не чувствую. Каким бы одиноким и потерянным я ни был, мне безразлично и незначительно то, что я полностью отрезан от цивилизации, породившей меня, и от всех, кто мог бы знать или заботиться о том, кто такой Нир Илим Тевич. Да, все это несущественно, и я не обязан это чувствовать. Я просто заглядываю в эту клетку и наблюдаю, как эмоции жадно смотрят на меня, ожидая, когда их накормят.

А затем я широким шагом выхожу к основанию аванпоста, готовый встретиться с ордой варваров. Но их всего двое – две женщины. Одна из них мне знакома. Я замираю, потому что из моего запертого эмоционального хранилища начинает поступать огромный массив данных, и эти данные внезапно сменили гнев на милость. Нечто позитивное. Верится с трудом, но, судя по всему, я испытываю к чему-то симпатию.

Я отключаю СДП и пригубляю свои эмоции. Меня накрывает головокружительный вихрь нежности, счастливой ностальгии и прилив воспоминаний, которые до этого были просто сухими файлами, а теперь стали ожившим личным опытом. Как мы сражались! Как мы ехали вместе туда, где бои были самыми ожесточенными. Я помню, как координировал действия со спутником, чтобы передать ей информацию о передвижениях врагов. Помню, как смахнул пыль с оружейного шкафа и ринулся в бой – в бой, я, антрополог! – подле нее. Я мог бы остаться. Я чуть не остался с ней, чтобы состариться и умереть. Женщина из примитивной культуры, которая никогда бы не смогла понять, кто я такой, и все же великолепная, сияющая. А я к тому времени уже так долго был один.

Если примерить маску СДП, становится очевидно, что во время нашей последней встречи я совершил целый ряд грубых профессиональных промахов. Мне следовало бы вернуть эту маску на место, дабы уберечь себя от новых ошибок, но я просто смотрю на нее и вспоминаю, как же это было прекрасно – обрести компанию и на время перестать быть одиноким. Пусть даже это компания представительницы другой культуры, фактически – другого биологического вида. Это всегда шок, когда я впервые смотрю на них после пробуждения. Я забываю, насколько их вид и мой разошлись с тех пор, как первые колониальные корабли покинули Землю. Она ближе к исходному типу, чем я, но ведь второй великий подъем земной культуры был отмечен грандиозными амбициями и отказом принимать какие-либо ограничения, даже ограничения человеческой формы. Я сильно изменен по сравнению с моими предками – и внутренне, и внешне, – а эти постколониальные туземцы почти не изменились.

Тем не менее я шагаю вперед, ведомый всеми этими теплыми чувствами, и вспоминаю правильную форму обращения.

«Регент Астресса, еще раз добро пожаловать в мой дом!» Никаких рукопожатий, объятий или физических контактов – пока нет, не мимоходом, ведь я помню, что у них это культурное табу: здешний народ бережет подобные жесты для моментов, когда они действительно обретают вес. Только раскрытая ладонь в знак мира и разведенные в стороны руки в знак доверия.

И тишина. Неловкое безмолвие. Я стою так, раскинув руки, а обе женщины вовсю таращатся на меня. И я снова вспоминаю, до чего же сильно отличаюсь от их племени: я на целую голову выше каждой из них. К тому же эти рога.

В них встроено множество сложных приборов. Это весьма полезные аугментации для естественного человеческого тела. Однако во мне достаточно антрополога, чтобы понимать: Возрожденная Земля переняла эти модификации прежде всего как дань вычурной моде, и в прошлом они уже вызывали немалую оторопь у местных жителей.

Однако это не единственная причина их удивления.

«Астресса», – медленно произносит девушка. «Астресса, некогда регент, была моей прабабушкой, Ниргот Старший».

Я уставился на них. Все те счастливые воспоминания в одно мгновение потеряли свои краски. Я пытаюсь ухватиться за них, но они словно песок – грубый и режущий. Песок под веками. Песок в уме. Ну конечно же, она мертва. Аванпост исправно фиксировал даты и время. Думай я здраво, то бы подготовился к этому откровению, да и вовсе не совершил бы такой глупости. Прошло больше века – как минимум двадцать пять долгих местных лет, их «Сезонов Бурь», как они называют двухлунный цикл климатического хаоса, терзающий этот мир. Астресса, бок о бок с которой я скакал на войну в рамках самого абсурдного и славного предприятия за все мои долгие годы, уже несколько поколений как обратилась в прах.

Я заставляю себя вновь запустить СДП, отгораживаясь от свежей волны отчаяния, готовой обрушиться на меня. Это дается мне на пределе сил. Какая-то часть меня в этот миг хочет просто все бросить. Но ведь взгляд на эту девушку, эту незнакомку, только что подарил мне такую надежду.

И вот я снова мыслю рационально, вся эта чепуха заперта на замок, и я, вернув лицу суровое выражение, строго смотрю на эту парочку. Я выстраиваю фразы на местном диалекте, чьи корни, уходящие к древним языкам Земли, кропотливо анализировал столетия назад.

«Почему вы здесь?» – спрашиваю я, или, по крайней мере, именно это имею в виду. Речь местных витиевата, изобилует оговорками и сослагательными наклонениями, так что, возможно, из моих уст это звучит чуточку высокопарнее, чем я задумывал.