Текст книги "Старшая Раса (ЛП)"

Автор книги: Адриан Чайковски

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Нир и Линесса

Около полутора тысяч лет назад ваши предки прибыли на эту планету с другой – с места под названием Земля. Они прилетели на космическом корабле, и путешествие длилось много поколений. На том корабле они спали и просыпались, рожали детей, умирали, пока последнее поколение не прошло обучение на корабле, чтобы начать процесс колонизации. Они были частью волны колонизации с Земли – великой мечты о расширении человечества во Вселенной.

Почти четыре сотни Сезонов Бурь назад древние привели людей в этот мир из иного, переправив их на лодке через моря ночи в путешествии, столь долгом, что те, кто покинул один берег, превратились в прах. И детей их детей изваяние на носу корабля, говорившее многими голосами, должно было обучать тому, как пахать, охотиться и править, ведая им о сотне кораблей и сотне берегов. Так они стали живым воплощением мечты древних.

Они высадились и принялись приспосабливать эту планету под свои нужды. Она уже тогда во многом походила на мир, который они покинули, и здесь существовала живая экосистема – нечто вроде растений и животных, пусть и без тех четких разграничений, к которым они привыкли на Земле. Инженеры этого народа изменили себя и окружающую среду, смешав земные виды с местными, чтобы встроить себя в планетарную экосистему. И то, что у вас есть сейчас – ваши посевы, ваши звери, – частью принадлежит к местным видам, частью является измененными земными тварями, а частью – их гибридами, так что от первоначальной инопланетной биосферы почти ничего не осталось.

Когда их корабль причалил, они сошли на берег земли, которая их не знала. Но они были древними, и своим ведовством принялись указывать зверям и растениям их место, нарекая их именами и наделяя ролями. Тех животных и растений, которые были готовы служить, они вознаграждали, делая их сильными и плодовитыми; тех, кто отказывался, они изгоняли в отдаленные места. Они воззвали к древним уговорам с владыками зверей, которых сберегли в ином мире, и сочетали их браком с князьями зверей той земли, что обрел корабль. И, направляя сии союзы, они принесли гармонию в мир, сделав его уделом, пригодным для правления людей.

Все это делалось исходя из понимания, что чрезвычайно дорогостоящее предприятие межзвездной колонизации станет самоокупаемым и будет продолжаться вечно – ведь люди так часто полагают, что сооружения и системы, которые они создают, будут существовать вечно. Но на Родине произошел экономический коллапс, вызванный в немалой степени огромным оттоком ресурсов на колонизационную инициативу, а колонии в большинстве своем все еще находились в состоянии, когда рассчитывали на дальнейшие поставки людей и технологий для поддержания своего уровня жизни. Однако, будучи колонистами, они приспособились к тому, что у них было. Они делали все возможное, чтобы создать стабильные системы жизнеобеспечения, которые гарантировали бы пропитание и здоровье их потомкам, и, вероятно, взирали на небо, надеясь, что Земля придет им на помощь. И по мере смены поколений они постепенно забывали свою науку и не могли починить то, что ломалось. Их предки проделали отличную работу, дав им жизнь в чужом мире, но они забыли, что именно это было их источником существования и откуда они пришли, и просто сосредоточились на выживании и процветании без инструментов, которых у них больше не было, и знаний, которые больше не приносили никакой пользы.

Но древние предвидели, что их эпоха величия угасает. То была Эпоха Старших, когда монстры безропотно исполняли волю людей, воздвигая исполинские чертоги, а ладьи бороздили моря ночи. Древние знали, что время их могущества подходит к концу, и передавали те знания, которые могли, тем, кто придет после них. Древние рассказывали, что бледные гавани иного мира стояли пустыми, и никто больше не отплывал от их причалов. На море ночи не было ни одного паруса, а слуги древних стали неуправляемыми и мятежными, и их пришлось уничтожить или изгнать в далекие края. Древние уединились в своих обителях, понимая, что их время в этом мире истекло. Некоторые по-прежнему взирали на ночное небо, но путешественников из иного мира больше не было. Некоторые позволили своей магии угаснуть и стали подобны обычным людям, а другие, не желая мириться с такой судьбой, бежали обратно в иной мир. Некоторые закрыли двери своих гробниц и больше не появлялись на глазах людей. А их потомки жили без магии, но возделывали землю, торговали и строили. И хотя они клали камень на камень без помощи чудесных слуг древних и без понимания магии древних, они все же жили и процветали.

Нир

«И когда я все это высказал, совершив вопиющее, немыслимое предательство всех протоколов невмешательства, которые мне вдалбливали в антропологическом штабе, эти две женщины просто смотрят на меня, и Лин произносит: «Да, именно так мы об этом и рассказываем». Они глядят на меня совершенно пустыми глазами, не имея ни малейшего понятия, как моя исповедь вяжется с тем, что я орал мгновением ранее во время своей нелепой вспышки. От фрустрации мне хочется топать ногами. Я только что выдал им, что вся их культура – фарс, нелепая фальшивка, выросшая на обломках сбившейся с пути и загнувшейся колонии, а они лишь кивают и поддакивают: «Ну да, разумеется».

«Нет ни демонов, ни магии», – выдавливаю я, но уже как-то вяло. Обе девицы созерцают меня так, словно я сейчас должен показать им фокус: достать кролика из уха или угадать задуманное число.

Худший из возможных исходов. Если честно, меня только что знатно переклинило. Фильтры СДП и без того трещали по швам, а уж когда Лин принялась раздавать обещания от моего имени всем этим несчастным, грязным, доведенным до отчаяния людям, наступил миг абсолютного резонанса между запертыми внутри чувствами и высшими отделами мозга – все мое существо вопило: «Это неправильно», – и поэтому, когда мы вернулись сюда, я дал волю всем этим чувствам и обрушился на них с критикой, проявив крайнюю непрофессиональность: ни одной заметки не было сделано, ни один элемент народных традиций не был зафиксирован для потомков. Я заявил им, что их культура – чушь собачья, замешанная на курьезных вымыслах об устройстве мироздания, то есть сделал ровно то, чего антрополог совершать не должен никогда. И в довершение всего, когда моя профессиональная честность лежала в руинах, они меня даже не поняли. Каким-то непостижимым образом они услышали в моих словах нечто совершенно иное.

Я перезапускаю СДП и мгновенно чувствую себя намного лучше, прекрасно понимая, что это облегчение – иллюзия, а на самом деле дела мои плохи как никогда.

«Что ж, тогда мы пойдем и разыщем, где засел этот ваш демон», – произношу я спокойным тоном. В конце концов, это может оказаться любопытным. Выйдет славная сноска к какому-нибудь из моих отчетов, который я отправлю в пустоту, уподобляясь безумцу, швыряющему проклятия в грозовые тучи. Без сомнения, несмотря на затяжное отсутствие весточек с Земли, там все сгорают от нетерпения в ожидании моего очередного сообщения.

«Благодарю вас, Ниргот Старший. Нир».

Я моргаю. Лин стоит передо мной на коленях, едва не касаясь моего колена, но тут же отстраняется – с той нерешительностью, которую они проявляют по отношению к любой физической близости. Должно быть, на моем лице отражается некоторое недоумение, потому что она отступает и поспешно встает, как раз перед тем, как я сам подумал о том, чтобы протянуть руку и замкнуть эту цепь между нами. Скорее всего, так даже лучше.

«Корабль, принесший нас сюда, был очень мал», – говорю я ей, стараясь подбирать слова как можно точнее. По какой-то причине мне жизненно важно, чтобы она уяснила хотя бы эту одну вещь. «Когда я и мои коллеги-ученые летели с Земли в ваш мир, мы постоянно задевали друг друга локтями и коленями, словно за маленьким столом собралось слишком много едоков. В отличие от ваших предков, наши звездные двигатели были совсем крошечными, пусть они и обуздывали силы поистине исполинской мощи». И бог весть, что она из всего этого выносит, учитывая все те приближения и догадки, на которые мне приходится идти при переводе. «Там, в мире, откуда я прилетел, в тех его частях, которые пригодны для жизни, тоже очень тесно: мы все живем друг у друга на шее – со всех сторон, сверху и снизу. И если кто-то опускает руку тебе на плечо, отодвигает в сторону или крепко сжимает локоть при встрече, это происходит сотню раз в день. Даже в лагере беженцев за этими стенами у каждого из них больше места, чем кому-либо из нас могло привидеться в самых смелых снах. И у ваших предков перед отлетом все было точно так же, иначе с чего бы им пускаться в столь дальний путь ради обретения нового дома?»

Лин смотрит на меня, и я понимаю, что снова ошибся. Она пытается это скрыть, но я вижу, что услышала она нечто совершенно иное. Пожалуй, я только что живописал ей муки грешников в преисподней. За запертыми вратами СДП мое настроение падает еще ниже, но внешне я остаюсь безмятежен. Я заношу очередную пометку в архив исследования.

* * *

Утром к нам присоединяется однорукий – Аллверит. Из прошлых наблюдений я знаю, что его увечье стало итогом того самого судебного процесса, о котором он рассказывал. При иных обстоятельствах такого человека погнали бы прочь от стен Ватачи или любого цивилизованного места, не оставив ему иного выбора, кроме как податься в дикари или разбойники. Однако Лин, окинув его взглядом с ног до головы – а стоял он в своем рванье, – приветствует его со сдержанным почтением, используя тон, который означает обращение высшего к низшему, но не самого высшего к самому низшему, на что имеет полное право. Я слышал, как она обсуждала этого человека с Эшей, и то, что он оказался здесь, а не на больших дорогах, промышляя грабежом беженцев, произвело на принцессу впечатление.

«В чем заключалось твое преступление?» – спрашивает она.

Аллверит вздрагивает, но смотрит ей прямо в глаза. «Кража, и не раз. И я не буду рассказывать вам о голодающих детях или о чем-то подобном. Я крал ценные вещи, потому что у меня их не было, а у других – были. Я не буду выставлять это благородным делом».

«Ты отведешь нас к Фарбуранду и демону?»

Мышца на его челюсти дергается. «Линесса, Четвертая Дочь Ланнесита, вы просите слишком многого у бедняка».

«Я прошу многого от храбреца, пусть он и был когда-то вором. Ты воровал в Фарбуранде?»

«Меньше, чем в других местах».

«Тогда помоги мне в этом деле, и я поручусь за тебя, как и Джеревесса, Третья Дочь. Ты получишь помилование и должность».

Я размышляю о том, что пальцы ему уже не вернуть, и на миг едва не обещаю ему еще и это чудо. Ведь если мне удастся доставить его на аванпост, тамошнее медицинское оборудование сможет вырастить новые ткани прямо из обрубков. Но я и без того натворил предостаточно непрофессиональных глупостей, а выносить их взгляды, когда они снова примутся беззвучно шептать друг другу слово «Магия», выше моих сил. А потому я храню молчание.

Но с пальцами или без, в глазах Аллверита стоят слезы. Сама неизменность его увечья доказывает, что люди его сорта здесь осуждены навеки, без малейшей надежды на исправление. То, что наобещала ему Лин – больше, чем он вообще смел когда-либо надеяться.

Позже я завожу с ним разговор. Он явно благоговеет предо мной, хотя я не делаю ровным счетом ничего, дабы подпитывать чьи-либо иллюзии. Рога, увы, делу не помогают. Я расспрашиваю его об этом «демоне» и о том, как тот себя проявляет. Видел ли он саму тварь воочию? Он видел что-то – его веревки, круги и прочее, – но подумал, что, возможно, это было логово демона или врата в мир, где обитают демоны. Он не видел ни человека, ни чудовища, которое могло бы быть демоном во плоти, только тех несчастных, превращенных в его слуг. Как он узнавал этих слуг? На них была печать демона: глаза, кристаллы и нечто вроде древесной гнили – что в этом мире означает чешуйчатые наросты, похожие на отслоившуюся экзему или слезающий солнечный ожог. Он утверждал, будто при нападении на поселения люди и звери действовали как единое целое, из чего он и заключил, что всеми ими движет демон.

Вполне возможно, это какой-то яд, поражающий разум – нечто вроде спорыньи, которая когда-то поражала пшеницу. Я мог бы отправить данные на аванпост через спутник для рудиментарного химического анализа. Быть может, это натолкнет на лекарство или хотя бы на вакцину, способную остановить распространение этой заразы. Я все еще могу принести пользу, пусть я и не волшебник, а демона, которого нужно сразить, не существует.

Я показываю Аллвериту коготь, который добыла Эша, и он, вздрогнув, подтверждает, что да, это вещь демона. Основой служит нижняя челюсть шрилинга, которых много в окрестностях Фарбуранда, но зеленовато-черные налеты – это печать демона. На следующую ночь, во время стоянки к западу от Ватачи, я изо всех сил пытаюсь препарировать эту мерзкую вещицу и отыскать хоть какую-то органику под чешуйками и пластинами, пораженными инфекцией. Однако, похоже, там ничего нет. Я заставляю свои глаза переключиться на большее увеличение, чем рекомендуется в инструкции, и не обнаруживаю никакой внутренней структуры – только твердые кусочки, словно всю эту кашу приклеили к нижней челюсти в качестве розыгрыша или причудливого поделки. Ничего из этого не входит в сферу моей подготовки – я ведь всего лишь антрополог второго класса – и в конце концов я бросаю эту затею. Чтобы добиться каких-то результатов, очевидно, понадобится живой экземпляр.

* * *

Еще два дня уверенного продвижения сквозь чащу. Разговоров мало. Эша и Аллверит – нет, Аллвер, как зовут его теперь остальные, что, думаю, указывает на изменение его статуса, – большую часть времени ведут разведку впереди. Мы миновали два небольших поселения лесных жителей, номинально подвластных Ватаче. Первое было в состоянии повышенной боевой готовности: у частокола стояли лучники и копейщики. Местные рассказали, что видели в деревьях следы существ демона. Я ожидал, что Лин снова заведет свою волынку о том, как привела мага на битву с демоном, но она лишь скользнула по мне взглядом и просто ответила, что мы пришли посмотреть, чем можем помочь. Опасаюсь, что многие дозорные и так разглядели меня и сделали собственные выводы, но, по крайней мере, меня не рекламировали сознательно сверх меры.

Второе поселение, к которому мы вышли, оказалось заброшенным, хотя никаких следов насилия или явной инфекции не виднелось. Местные, очевидно, ушли в тот огромный лагерь под Ватачей. Либо же, как гласило ободряющее предположение Аллвера, демон просто забрал их всех – разом, не оставив шанса на отпор.

Я расспрашиваю его, пытаясь определить вектор заражения на случай, если мы имеем дело с какой-то новой чумой. Как именно этот «демон» выбирает и подчиняет свои жертвы? Аллвер говорит, что многие из тех, кто подходил близко к логову демона под Фарбурандом, были отмечены им, как и другие, получившие ранения от зараженной демоном фауны и флоры. Но некоторые поддались заразе просто так, выказывая признаки его влияния без каких-либо видимых причин. С другой стороны, иные контактировали со скверной, но так и не подхватили инфекцию – включая самого Аллвера. Я беру на себя смелость взять образец его крови; он этому не рад, но слишком опасается мнимой магической кары, чтобы отказать. Возможно, у него есть иммунитет, который можно распространить среди населения. Инструментов мне опять же не хватает, но я отправляю сведения на спутник и жду новых данных.

В тот же день, когда мы миновали пустое поселение, мы воочию увидели печать демона.

Существует некое существо, которое местные жители называют «вермид» – это слово является прямым потомком старого английского слова «vermin» («вредители») и предполагает, что эти существа стали непреднамеренными беглецами из ранней колониальной программы разведения. Они представляют собой модифицированных грызунов, прекрасно чувствующих себя на деревьях, длиной примерно в половину человеческой руки, плюс вдвое больше – цепкий хвост. Их мешанина черт земной и местной биохимии делает их прожорливыми и всеядными вредителями во всех отношениях.

Но, как выясняется, бывают напасти и похуже вермидов. Мы натыкаемся на особей, пораженных «демонической» инфекцией, и это глубоко тревожное зрелище. Они явно чем-то больны, и мне на ум сразу приходят паразитические земные грибы, чей жизненный цикл запускает глубокие поведенческие и физиологические изменения в организме хозяина.

Вермиды сбились вместе, образовав нечто вроде живого шпиля. Я насчитываю двадцать семь штук, но могу ошибаться: они частично слились в единую массу – конечности, головы и хвосты срослись в разных точках, образовав общее тело высотой не менее четырех метров. Мы видим, как отдельные особи (или их части) шевелятся, причем ближе к вершине конструкции; нижние же члены, частично вросшие в подобие корневой системы под ними, неподвижны. Все это сооружение пестрит пятнами скверны: высыпаниями хитиновых пустул, гнездами бусин, похожих на черные глаза, странными жесткими волокнами или волосками и участками чешуйчатой шкуры – словно вермиды стали жертвами незавершенного превращения в какое-то иное, еще менее приятное существо.

Я приказываю остальным держаться подальше и не принимаю никаких возражений. Сам приближаюсь с крайней осторожностью, переводя свою иммунную систему в режим повышенной готовности, чтобы отразить любую угрозу. Мне сразу становится жарко и неуютно, но это лишь сигнал о том, что защитные протоколы активны. Сейчас меня от этого покроет сыпью, но надеюсь, что это также позволит мне отразить любой патоген, который решит на меня покуситься.

Я беру образец этой вермидовой массы, отрезав дергающийся палец у одного несчастного зверька, и тут же отступаю на случай, если вся эта штуковина решит нанести ответный удар. Но никакой реакции от этого нечто не следует. Моя рабочая гипотеза – это своего рода плодовое тело, вроде гриба, что предполагает распространение инфекции через споры по воздуху.

Вот только мои внутренние приборы фиксируют странные остаточные сигналы. Вокруг этого гротескного шпиля наблюдаются электромагнитные флуктуации, которых в лесу точно нет. Они уходят... в никуда, насколько я могу судить. Стоит сделать шаг назад, и они исчезают – мгновенно, без постепенного затухания. Замерив широкий спектр вблизи шпиля, я обнаруживаю целую серию рабочих длин волн: некоторые чуть дальше инфракрасного диапазона, некоторые в спектре коротковолновой радиосвязи, другие – на уровне рентгеновского излучения. Все это настолько беспорядочно, что я вряд ли бы это заметил, если бы не ритм: активность идет не по всем частотам разом, а передается от одной к другой. Ритм лишен строгой регулярности, но имеет повторяющиеся отрезки – почти как перекличка, которую я могу отследить от волны к волне. Сигналы слабые, а излучение менее опасно, чем прямые солнечные лучи. Похоже, они ведут с кем-то диалог, но затухают всего в нескольких метрах от источника. Чему я не нахожу объяснения. Как будто они исчезают в какой-то дыре, или я улавливаю их в виде отраженного сигнала откуда-то, благодаря какому-то атмосферному эффекту.

Мой анализ пальца вермида, проведенный той ночью, не выявил в нем никакой необычной микробиологической жизни – ни земного типа, ни более простых местных аналогов, ни искусственно созданных гибридов этих двух видов, над которыми работали колонисты.

Я не нахожу ничего, что объясняло бы странную электромагнитную активность.

Мы оставляем вермидов позади и направляемся к Бирчари, который, по словам Аллвера, был захвачен инфекцией всего десять дней назад. Я не верю в демонов, но, учитывая увиденное, не виню здешних людей за то, что они используют это слово.

Линесса

Лин успела укрыться с глаз долой прежде, чем ее вывернуло наизнанку. Еще один повод позавидовать волшебнику, способному отложить свои эмоции до более подходящего момента. Она слышала эти рассказы, но, как всем известно, в пересказах все преувеличивается. Только в данном случае все оказалось хуже, чем кто-либо мог предположить, словно демон все это время придумывал для себя новые развлечения.

Желудок у нее скрутило не от жалости к вермидам, а от ужасающей мысли, что где-то в лесу может стоять похожая башня высотой двадцать футов, свитая из корчащихся человеческих тел, скрепленных между собой таким же отвратительным образом.

Эша разбудила ее среди ночи – рука на плече и тревожный шепот над ухом. Лин вцепилась в меч, ожидая худшего... Хотя кошмары ее воображения блекли перед реальностью. Но впереди явно кто-то был – крупный и бесшумный. Сочетание не из приятных.

Они разбудили остальных, даже Ниргота Старшего. С оружием наперевес они пробирались по ночному лесу, вздрагивая при каждом хрусте веточки, натыкаясь друг на друга, их хриплое и испуганное дыхание прерывисто звучало в ушах друг друга. Лин увидела движение: огромная угловатая туша замерла над гнилым стволом поваленного дерева. Долгое время она оставалась лишь тенью, изредка переступавшей множеством лап. А затем…

«Это чудовище волшебника», – сказала Эша. Ее глаза лучше видели в темноте. Аллвер, само собой, и без того косился на волшебника, а уж от его фамильяра и вовсе пришел в трепет, так что пришлось вкратце пересказать ему историю о твари, сожравшей меч Лин у башни Старшего.

Ниргот просто безэмоционально уставился на них. «А где демон?» – спросил он, явно ожидая продолжения их охоты. Потому что, судя по всему, он с самого начала знал, что чудовище здесь, когда они незаметно подкрадывались к нему. Просто не додумался об этом упомянуть.

«Он не причинит нам вреда», – отмахнулся он, по-прежнему не до конца понимая ситуацию. «Он слышит мой голос. Я – почти единственное, что он слышит в этом мире, и поэтому следует за мной. Но он не нарушит моих запретов. Скоро, скорее всего, какая-то его часть перестанет функционировать, и мы оставим его позади».

Возможно, именно из-за повторного появления чудовища и того, как легко волшебник его прогнал, они оказались совершенно не готовы к тому, что открылось им дальше.

Аллвер привел их к стенам Бирчари – городка, лишь номинально входящего в пределы владений Ватачи, практически самоуправляющегося, за исключением тех случаев, когда приезжал налоговый караван. Больше никаких сборов не будет. Половина города представляла собой пожарище, которое, должно быть, подпитывалось нефтью и ароматной смолой, экспортируемой из феодальных владений Орда, – той самой, что так прекрасно пахла и так яростно горела. Этот запах тяжело висел в воздухе и, вероятно, маскировал менее приятные ароматы. Огонь пронесся по зданиям, деревянной стене и полосе самого леса, прежде чем затухнуть. Вокруг валялось множество обугленных тел – как людей, так и животных.

«Это не дело рук демона?» – безжизненно спросила Эша.

«Думаю, нет», – угрюмо отозвался Аллвер. «Но пожар они устроили из-за него». Насмотревшись на то, на что способен демон, Лин рассудила, что гибель в огне была куда более милосердной участью.

«Как он пробрался за стены?» – допытывалась она.

«Он уже был за стенами, внутри самих людей», – отозвался Аллвер.

«Мы входим?» – Эша, судя по всему, не горела желанием.

«Мне нужно получше изучить его знаки», – произнес Ниргот Старший, и Лин тоже захотела пойти: «Мы держим путь на Фарбуранд, или как можно ближе к нему, к логову демона, который видел Аллвер. Думаете, что-то из того, что мы увидим в руинах Бирчари, будет хуже этого? Давайте поглядим на то, что можно увидеть. Пускай лицезрение его злодеяний укрепит наш дух и научит нас мести».

«Красивые слова», – устало обронила Эша, ведь она тоже слыхала эту эпическую песнь и не имела времени на подобные глупости. Лин, впрочем, в первую очередь пыталась разжечь отвагу в собственной душе. Остальные могли принимать или отвергать героические саги, но именно эти предания питали ее вдохновение в детстве и привели к Башне Старшего. Она могла только надеяться, что они приведут ее еще дальше.

Она обнажила меч, и Эша последовала ее примеру, перехватив в свободную руку пращу со свинцовой пулей наготове. У Аллвера имелась увесистая дубина – изгнание наверняка научило его ею пользоваться.

Они осторожно зашагали внутрь через исполинский почерневший пролом в стенах, оставленный пожаром, глядя на бревна, развороченные взрывами бочек со смолой, лопавшихся от жара. Уцелевшие постройки за проломом пестрели пятнами чешуйчатой гнили, и от многих из них тянулись длинные усики. Они подергивались и колыхались в безветрии, подмигивая черными бусинами, которые Лин могла счесть лишь глазами. А это значит, что демон нас видит.

Ниргот Старший уже шагал к ближайшей устоявшей стене, держа наготове свои маленькие металлические инструменты – точно так же, как до этого он срезал и запечатал в склянку часть вермидова шпиля. Лин держалась прямо за его спиной, высоко подняв меч, чтобы демон видел, насколько она его не боится.

Что-то шевельнулось между зданиями, и она испуганно зашипела и отскочила назад, заставив остальных застыть на месте.

«Я кого-то видела», – поклялась она.

«Кого-то или мертвеца?» – спросила Эша, и одно-единственное окончание превратило слово, обозначавшее живое существо, в нечто больное, мертвое или гнилое; нечистое.

«Оно шло как человек», – рискнула произнести Лин. Впрочем, дальнейшие объяснения не потребовались, ибо оно – они – заковыляли им навстречу.

Она насчитала троих. Лишь один прежде был человеком. Из двух других один оказался церкиттом – длиннотелым короткопалым зверем, какого бирчарийцы держали для охоты. На нем все еще красовался ошейник, хотя кожа на шее вздулась бугристыми волдырями, так что ремешок почти терялся в них. С одного бока его тела облезла пернатая шкура, обнажив покрытую язвами плоть и россыпь тех самых твердых черных глаз. Вторая нечеловеческая фигура состояла из саркеров – вредителей, докучавших всем отсюда и до самого Ланнесита. Лин прекрасно знала этих шестиногих тварей размером с ладонь: в конце каждого Сезона Бурь за них назначалась награда, и люди выстраивались в очереди у дворца ее матери, неся на плечах шесты с покачивающимися тушками, дабы получить вознаграждение. Поначалу ей почудилось, будто перед ней изуродованный саркер ростом с человека, ковыляющий на неестественно сочлененных лапах, но затем она осознала: перед ней был саркер, сотворенный из саркеров. Сотня этих тварей была просто спрессована в единое подобие живого существа – бесформенное туловище, вывернутые конечности, – но все это состояло из еще живых гадин, чьи свободные лапки и ротовые органы корчились в непрекращающейся агонии.

Меж этих двух чудищ двигалось то, что когда-то было мужчиной. Он стоял на двух ногах, глубоко перекосившись на один бок. На нем все еще оставались добротные одежды лесоруба, хотя швы с одной стороны лопнули до самой талии, где его спина и плечо были покрыты твердыми пластинами и зазубринами, между которыми торчали длинные бахромчатые нити. На другом плече у него была дополнительная рука и часть головы, словно кто-то прижимался к нему, а потом большую часть тела оторвали, оставив лишь эти куски. Единственный оставшийся глаз был закрыт, и Лин была благодарна за это. Его собственная голова, наклоненная под странным углом, на три четверти скрывалась под густым наростом демонической скверны, поглотившим обе глазницы. Из этой косматой массы на них коварно поблескивали пять мерцающих дисков.

«Да хранят нас предки», – выдохнула Эша. «Уносим ноги».

«Нет», – отрезала Лин. Если они побегут сейчас, то уже не остановятся, пока не доберутся до самого Ланнесита – и кем она тогда будет? Что станет с Ватачей? И сколько времени пройдет, прежде чем демон перекинет свою скверну через Бесплодный Пик прямо в ее родные края?

И тут Ниргот произнес: «Там голос».

Никто, кроме него, голоса не слышал, а три чудовища продолжали ковылять вперед, сдерживаемые собственными мутациями. Но Ниргот явно на чем-то сосредоточился. Он поднял руку и водил ею из стороны в сторону, словно это было новое ухо, которым он пытался выследить источник звука.

«Внутри них и внутри каждого очага этой болезни», – сказал он. «Слышен голос, говорящий в одном и том же ритме. И он обращается к… кому-то в другом месте. Он зовет туда и принимает команды, но я не могу взять в толк, как этот голос приносится сюда и как уходит. На редкость любопытно».

«Я не слышу никакого голоса», – выдавила Лин. Твари подбирались совсем близко, и ей нестерпимо хотелось дернуть волшебника за рукав.

«Вы и не услышите. Этот голос рожден не глоткой, но я все равно его слышу. И я могу говорить на той же частоте».

«Вы можете говорить с этими тварями? Или с демоном через них?» – недоверчиво спросила Эша. «Вы можете изгнать его?»

«Не знаю. И не думаю, что там есть с кем говорить – это не разум. Но если этот голос – часть его жизни, связывающая его части воедино, то, возможно, я смогу использовать подобный голос, чтобы разделить его на части». Он рассуждал абсурдно спокойно перед лицом надвигающегося кошмара, но Лин чувствовала, как ее собственные нервы скрежещут между зубами и внутри черепа. Она не могла больше этого выносить. Ей не под силу было сохранять надлежащее герою хладнокровие.

«Сделайте это!» – приказала она ему.

«Ну что ж», – обронил он, и три твари резко замерли и задрожали. Не было ни командных слов, ни магических жестов – лишь воля волшебника, сковавшая их по рукам и ногам.

Аллвер шумно, прерывисто выдохнул. Лин видела, что он стоял позади Эши, но не сбежал и держал дубину наготове, что говорило в пользу ее доверия к нему.

«Вы их подчинили?» – спросила она.

«Не совсем», – Ниргот нахмурился. «Я просто перекрикиваю тот голос, которым оно связывает свои части, чтобы оно само себя не слышало. И, лишившись собственных команд, эти куски стоят без дела…» Его глаза сузились. «Оно говорит».

«Вы уже это говорили».

Ниргот Старший замер. «Оно говорит со мной».

Лин стало физически плохо. «Вы – волшебник. Вы можете сопротивляться ему».

«Дело не в этом», – ужаса на его лице не читалось, но какое-то страшное откровение явно поразило его. «Оно осознало меня, ведь я заговорил так, как говорит оно. И теперь оно вопрошает меня. Я не понимаю. С чем мы здесь столкнулись?»

«О чем оно спрашивает?» Лин не могла говорить громче, чем шепотом.

«Ни о чем, никаких знакомых слов, но, по-моему, оно хочет узнать, кто я такой. Думаю, я, наверное, первое существо, которое оно здесь встретило и которое для него реально».

«А люди Фарбуранда, здешние жители?» – встрял Аллвер.

«Лишь ресурс», – холод в его голосе пугал едва ли не сильнее, чем стоящие перед ними демонические рабы. «Ваш демон глух к человеческой речи. Возможно, он вообще не существует как материальное существо. Но он существует в речи, которой пользуется, между своими частями, и теперь я тоже». Тон его голоса изменился, когда он задумался. «Так кто ты, собственно говоря…?»