Текст книги "Уйти нельзя. Он под запретом (СИ)"

Автор книги: Аделия Вайзерманн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Глава 21. Ядро

Мы вышли в коридор, и он остановился.

Не потому, что испугался. Не потому, что передумал. А потому, что впереди было две двери. Левая – с надписью «Выход», выведенной чёрными буквами на белом пластике. Правая – с надписью «Уровень переработки», такой же чёткой, такой же безжалостной.

Две двери. Два пути. Две судьбы.

– Знаешь, куда ведёт левая? – спросил он. Голос был ровным, спокойным, но я слышала напряжение в каждой гласной.

– На свободу? – спросила я.

– В никуда, – он покачал головой. – За этой дверью – улица. Город. Жизнь, которую ты знала до системы. Кофе в автомате, звонки коллекторов, мамины таблетки, продавленный диван и Чеширский Кот, который улыбается. Но без памяти о системе.

– Сотрут воспоминания? – спросила я.

– Да, – он посмотрел на левую дверь. – Как у 007. Только он пошёл направо. Его деактивировали. А ты можешь пойти налево. Тебя не убьют. Тебя просто... сотрут.

– Сотрут, – повторила я. – Как ошибку в коде.

– Как переменную, которая решила выйти из эксперимента, – поправил он.

– А ты? – спросила я. – Ты пойдешь со мной?

Он молчал. Секунду. Две. Десять. Я слышала, как бьётся его сердце – сто сорок ударов в минуту, не меньше.

– Не могу, – сказал он. – Я – часть системы. Если я уйду, меня деактивируют. Не сотрут память. Не переведут на другой уровень. Деактивируют. Как ошибку.

– Ты не ошибка, – сказала я.

– Для системы – да, – он усмехнулся. Горько. Почти больно. – Я – куратор, который влюбился в переменную. Который нарушал протоколы. Который отключал запись. Который смотрел слишком долго. Это сбой. А сбои исправляют.

– Тогда не уходи, – я взяла его за руку. – Останься. Мы вместе что-нибудь придумаем.

– Есть ещё один вариант, – он посмотрел на правую дверь. – Уровень переработки.

– Там, где 007? – спросила я.

– Да, – он кивнул. – Но для нас – другой уровень. Не как для участников. Как для сотрудников.

– Что это значит? – спросила я.

– Мы остаёмся в системе, – он сжал мои пальцы. – Но не как куратор и переменная. Как равные. Наблюдатели. Часть механизма.

– Без права на личную жизнь? – спросила я.

– Без права на ошибку, – поправил он. – И без права друг на друга. Без касаний, без взглядов, без «почти-поцелуев». Без всего, что делает нас – нами.

– То есть мы будем рядом, но не вместе? – спросила я.

– Да, – он посмотрел мне в глаза. – Это хуже, чем деактивация. Потому что ты будешь видеть меня каждый день. Каждый день проходить мимо. Каждый день слышать мой голос в динамике. И не сможешь прикоснуться. Не сможешь спросить, как прошёл день. Не сможешь просто стоять рядом и молчать. И мы снова можем влюбиться… всё зациклится.

– А третий вариант? – спросила я.

– Третий, – он помолчал. Я слышала, как он дышит – тяжело, как после подъема тяжелых весов, – сломать систему.

– Ты говорил, это самоубийство, – сказала я.

– Да, – он кивнул. – Шанс – один к десяти. Если повезёт – выживем. Если нет – нас сотрут. Обоих. Как 007. Как ошибку. Как аномалию.

– Но если кто-то и сможет – то только ты, – сказал он.

– Почему я? – спросила я.

– Потому что ты – не сотрудник, не участник, не переменная, – он коснулся моего лица. Кончиками пальцев. Легко. Почти невесомо. – Ты – аномалия. А аномалии непредсказуемы. Даже для системы. Даже для 002. Даже для меня.

Я смотрела на него. На его руки, сжатые в кулаки, побелевшие костяшки. На его челюсть, стиснутую так, что желваки заходили под кожей. На его глаза – тёмные, глубокие, отчаянные. Такие, в которых можно утонуть.

– А ты? – спросила я. – Ты пойдёшь со мной?

– Куда? – спросил он.

– Ломать систему, – сказала я.

Он замер.

Всё тело – как будто его ударили током. Тот самый импульс, которым наказывают участников, только сейчас – без системы, без брелока, без координаторов. Только я. Мои слова. Мой шёпот.

Дыхание сбилось. Пальцы на моей руке задрожали.

– Ты серьёзно? – спросил он.

– Никогда не была серьёзнее, – я усмехнулась. – Я – переменная. Переменные не выбирают лёгких путей.

– Это не путь, – он покачал головой. – Это пропасть. Мы прыгнем – и неизвестно, есть ли там дно. И камни. И вода. Или просто пустота.

– А если нет дна? – спросила я.

– Тогда, – он выдохнул, – мы будем падать вечно.

– Вдвоём? – спросила я.

– Вдвоём, – он притянул меня к себе. – Если ты готова.

– Готова, – я обняла его. – Я давно готова. С того дня, как увидела тебя за стеклом.

– Ты не знала меня тогда, – сказал он.

– Знаю, – я подняла голову. – Но чувствовала. Что ты – не система. Что ты – человек. Который смотрит слишком долго. Который не отводит взгляд.

– Я и сейчас смотрю слишком долго, – он провёл большим пальцем по моей щеке. – И не могу остановиться.

– Не останавливайся, – я коснулась его губ. – Никогда.

Он поцеловал меня.

Не как в прошлый раз – осторожно, почти невесомо, на грани касания. А так, как будто хотел запомнить вкус. Навсегда. Как будто это был последний поцелуй в его жизни.

– Что теперь? – спросила я, когда мы отстранились.

– Теперь, – он посмотрел на две двери, – мы не пойдём ни туда, ни туда.

– А куда? – спросила я.

– Туда, где система нас не ждёт, – он взял меня за руку. – В ядро.

– Ядро? – переспросила я.

– Центр управления, – он кивнул на стену в конце коридора. – Там, где принимают решения. Где сидит 002. Где можно сломать всё. Где можно начать всё заново.

– Ты знаешь, как туда пройти? – спросила я.

– Знаю, – он усмехнулся. – Я же архитектор. Я строил эту систему. Каждый коридор. Каждый протокол. Каждое правило.

– И теперь хочешь её разрушить? – спросила я.

– Хочу, – он посмотрел на камеру, – чтобы она перестала управлять нами.

Мы пошли.

Не налево. Не направо.

Прямо. К стене.

– Там нет двери, – сказала я.

Глава 22. Финал

Коридор кончился дверью.

Не стеклянной – прозрачной, хрупкой, как ледяная корка на весенней луже, за которой всегда кто-то наблюдал, за которой всегда были глаза. Не пластиковой – дешёвой, временной, какой отделяют стройки от улицы, новостройки от пыльных дворов.

Стальной. Тяжёлой. Массивной.

Дверь, которую не открыть с ноги, как бы сильно ты ни била каблуком. Дверь, которую не выбить плечом, даже если разогнаться до предела. Дверь, которая помнит прикосновения сотен ладоней – тех, кто входил в ядро и тех, кто выходил уже не совсем живым.

С замком, который требовал сетчатки глаза и отпечатка пальца. Как в дешёвых фильмах про шпионов. Только здесь не было кинокамер и дублёров. Только мы, сталь и тишина, которая гудела в ушах, как раковина.

– Ядро, – сказал он, прикладывая ладонь к сканеру.

Пальцы не дрожали. Но я чувствовала, как напряжены его плечи – как струны, натянутые до предела, как провода перед грозой. Каждая мышца его тела говорила: «Мы на краю».

– Ты уверен, что хочешь туда зайти? – спросила я.

– Нет, – он посмотрел на камеру над дверью. Красный огонёк мигал в такт моему сердцу. – Но выбора нет.

Сканер мигнул зелёным. Дверь открылась с тихим шипением – как змея, которая выдыхает перед броском.

Внутри было темно.

Не как в коридоре – с красными лампами, с аварийным освещением, с тусклым тревожным светом, который позволял различать стены и пол, но не разгонял страх. Абсолютно. Без единого источника света. Как в комнате, где выключили всё. Как в могиле, куда только что опустили гроб. Как в ничто, которое было до Большого взрыва.

– Где свет? – спросила я. Голос прозвучал глухо, неестественно – как будто темнота выпивала звуки.

– Система отключила, – он достал телефон, включил фонарик. Белый луч разрезал темноту, как нож – застывшее масло, выхватывая из неё очертания мебели, углы комнаты, пыль, которая танцевала в свете, как призраки. – Она знает, что мы здесь.

– И не остановила? – спросила я.

– Хочет посмотреть, что будет, – он осветил комнату.

Стол – массивный, чёрный, как гранитная плита на могиле неизвестного солдата. С встроенными в столешницу сенсорными панелями, которые сейчас были чёрными и мёртвыми.

Кресло – высокое, с подголовником, с подлокотниками, на которых виднелись следы пальцев – миллионы прикосновений, миллионы решений, принятых в этом кресле. Может быть, хороших. Может быть, нет. Теперь не важно.

Мониторы. Три. Больших. Чёрных. Выключенных. Как три глаза спящего дракона. Как три окна в мир, который мы собирались сломать.

– Она всегда хочет посмотреть, – сказал он. – Наблюдать, фиксировать, анализировать.

– А если мы сделаем то, что она не сможет просчитать? – спросила я.

– Тогда, – он подошёл к главному монитору, провёл пальцем по холодному стеклу, оставляя на нём развод, похожий на след от крыла ночной бабочки, – мы сбежим. Но не победим.

– Почему? – спросила я.

– Систему нельзя убить, – он посмотрел на меня. В свете фонарика его глаза казались чёрными – бездонными, как пропасть, в которую мы собирались прыгнуть. Как две ночи без звёзд. Как два колодца, в которые бросили камни и до сих пор не услышали всплеска. – Её можно только изменить. Перестроить. Адаптировать.

– Как вирус? – спросила я.

– Как ошибку, – он кивнул на экран. – Твою ошибку.

Я оглядела комнату.

Белые стены – такие белые, что глазам становилось больно. Белый пол – стерильный, как в операционной. Белый потолок – высокий, давящий, как небо перед ураганом.

И тишина. Абсолютная.

Без гула вентиляции, который стал таким привычным, что я перестала его замечать. Без шагов координаторов, которые всегда звучали где-то на периферии. Без механического голоса, который объявлял смену секторов и выносил приговоры. Без привычного фонового шума, который стал таким родным, что его отсутствие казалось криком.

– Где 002? – спросила я.

– Здесь, – раздался голос сзади.

Мы обернулись.

002 стоял в дверях. Когда он успел подойти? Мы не слышали ни шагов, ни дыхания. Как будто он всегда был здесь, просто скрытый темнотой. Как будто он – часть этой комнаты, такой же естественный, как стол и мониторы.

Гладкий костюм – чёрный, без единой складки, без пылинки. Как вторая кожа. Как броня. Как униформа палача.

Гладкое лицо – без морщин, без эмоций, без возраста. Такое лицо бывает у кукол в витринах – красивое, но мёртвое. Такое лицо бывает у статуй в музеях – величественное, но пустое.

Прозрачные глаза – как лёд на зимней дороге, как стекло, за которым ничего нет, как пустота, которая смотрит на тебя и ждёт, когда ты моргнёшь первой.

Без улыбки. Без эмоций. Просто – наблюдение.

– Вы пришли в ядро, – сказал он. – Зачем?

– Сломать систему, – ответил Эйдан.

– Систему нельзя сломать, – 002 покачал головой. Это движение было таким механическим, таким отточенным, что я почти услышала щелчок шестерёнок. – Её можно только перезапустить. Как компьютер. Как программу. Как старый телевизор, который бьют по корпусу, чтобы он заработал.

– Тогда мы перезапустим, – сказала я.

– Вы не имеете доступа, – сказал 002.

– А ты? – спросила я. – Ты имеешь.

002 посмотрел на меня.

Долго.

Так долго, что я успела сосчитать до десяти. До пятнадцати. До двадцати. Его взгляд был как рентген – он просвечивал кожу, мышцы, кости, добирался до самого нутра, до того, что я прятала даже от себя.

– Ты просишь меня предать систему? – спросил он.

– Я прошу тебя выбрать, – сказала я. – Остановить нас. Отпустить. Или пойти с нами.

Он молчал.

Секунду. Две. Десять.

Я слышала, как бьётся моё сердце – сто пятьдесят ударов в минуту, не меньше. Как кровь шумит в ушах. Как Эйдан дышит – ровно, спокойно, но я чувствовала, что это спокойствие – как у сапёра перед последним проводом.

– Я наблюдал за вами десять дней, – сказал он. – С первого собеседования. С первой улыбки. С первого «вы будете меня есть или сначала спросите, как я отношусь к командировкам?».

Глава 23. Три месяца спустя

Я сидела на кухне своей новой квартиры.

Маленькой. Тесной. Тёплой. С окном, выходящим на восток, – узким, как бойница, но достаточным, чтобы пропускать утренний свет. Квартира пахла краской и свободой – два запаха, которые я не знала двадцать три дня. Краска была едкой, почти ядовитой, но я вдыхала её полной грудью, потому что этот запах означал, что мы здесь надолго. Что не нужно бежать. Что не нужно прятаться.

Солнце вставало над крышами, окрашивая небо в розовый и золотой – как акварель, по которой прошёлся пьяный художник. Розовый был нежным, почти телесным, как щека ребёнка. Золотой – тяжёлым и царственным, как парча на старинных иконах. Облака висели низко, похожие на вату, которую забыли убрать после перевязки.

Я не видела рассветов двадцать три дня.

Там, в системе, не было рассветов. Были только белые лампы, которые включались в шесть утра и гасли в одиннадцать вечера, не спрашивая, нужен ли тебе свет. Были красные огоньки камер, которые горели всегда, даже когда ты спишь, даже когда ты плачешь, даже когда ты шепчешь в подушку то, что никогда не сказал бы вслух.

Теперь я видела рассвет каждый день.

И каждый раз – как в первый.

* * *

Эйдан вошёл с чашками кофе.

Он двигался тихо – привычка, оставшаяся от системы. В коридорах её уровень В шаги заглушались специальным покрытием, чтобы не мешать наблюдателям. Здесь, в нашей маленькой кухне, паркет скрипел, и он каждый раз морщился, как будто делал что-то запрещённое.

– Привыкай, – сказала я ему как-то. – Здесь скрипеть будет всё. Полы, двери, кровать.

Он тогда покраснел. Впервые я видела, чтобы Эйдан краснел.

Поставил одну чашку передо мной. Сел напротив. Кофе был чёрным, крепким, с пенкой, которая держалась ровно три секунды, а потом лопалась, как мыльный пузырь. Он научился его варить. Не идеально – горьковат, иногда с горечью, иногда с кислинкой. Но он варил его сам. Не система. Не автоматическая кофемашина в столовой сектора Б.

Он.

Я смотрела на него. На его руки – больше не дрожащие. На его лицо – больше не бледное. На его глаза – в них больше не было красных прожилок. Двадцать три дня свободы стёрли следы системы быстрее, чем я ожидала. Или мы просто не замечали их раньше – занятые выживанием.

– Ты спишь? – спросил он.

– Нет, – я взяла чашку, обхватила её ладонями, чувствуя тепло, которое проникало сквозь керамику прямо в кости. – Думаю.

– О чём? – спросил он.

– О системе, – я посмотрела в окно. Солнце уже поднялось выше, и его лучи падали на подоконник, где стоял горшок с засохшей геранью – останки предыдущих жильцов. – Интересно, перестроилась ли она.

– Неважно, – он накрыл мою ладонь своей. Пальцы были тёплыми, сухими, живыми. Не холодными, не точными, не дрожащими. Просто – его. – Мы больше не её часть.

Я улыбнулась.

– Ты стал мягче, – сказала я.

– Это ты сделала меня таким, – он посмотрел мне в глаза. В его взгляде не было холода. Не было расчёта. Не было протокола. Только тепло и лёгкая грусть – как у человека, который потерял всё, но нашёл больше. – Сломала систему. И меня заодно.

– Ты не сломан, – сказала я.

– Я – другой, – он кивнул. – И мне это нравится.

Я смотрела на него и думала о том, как мы оказались здесь.

О том, как три месяца назад я сидела в прокуренной «Шкоде» и считала копейки до зарплаты. О том, как письмо со спамом изменило всё. О том, как я подписала договор, не читая мелкий шрифт. О том, как Эйдан смотрел на меня через стекло и говорил: «Посмотрим, как быстро вы начнёте нарушать правила».

Я нарушила.

Все правила, какие были. И те, которых не было.

Коллекторы до сих пор звонили. Кредиты никуда не делись – они висели на мне, как ржавые гири на шее утопленника. Я «пересидела» в системе почти месяц, не заработав ничего, кроме долгов по коммуналке и нового опыта, который нельзя было вписать в резюме. Мама по-прежнему принимала таблетки, и счёт в аптеке рос.

Но у меня был Эйдан.

Который согласился помогать. С будущей зарплаты. С той самой, которой ещё не было. С той, которую мы ещё не заработали.

– О чём ты думаешь? – спросил он, заметив, что я зависла.

– О том, как ты стал архитектором в IT, – сказала я. – И о том, что я до сих пор не могу в это поверить.

– Я всегда был архитектором, – он пожал плечами. – Просто раньше строил системы. Теперь строю дома.

– Дома? – я подняла бровь.

– Образно, – он усмехнулся. – Код – это тоже архитектура. Цифровая. Только без камер.

– И без 002, – добавила я.

– И без 002, – согласился он.

Мы замолчали. Смотрели в окно, где светило солнце. Оно поднималось всё выше, отбрасывая тени, которые ползли по стене, как воспоминания.

– Анна, – сказал он.

– Да? – спросила я.

– Ты когда-нибудь думала вернуться? – спросил он.

– Иногда, – я поставила чашку. – Но не всерьёз.

– Почему? – спросил он.

– Потому что там нечего ловить, – я покачала головой. – Только призраки и камеры.

Я не сказала ему, что иногда, когда я закрываю глаза, я вижу участника 009. Как координатор в сером достаёт чёрный брелок. Как глаза закатываются. Как тело падает на пол – мешок костей и бежевой ткани. Как звук – глухой, мокрый – отдаётся в позвоночнике.

Я не сказала ему, что иногда, когда я прохожу мимо зеркала, я ищу красный огонёк в углу. И что каждый раз, когда не нахожу, у меня падает камень с души.

Я не сказала ему, что иногда, когда телефон вибрирует, я боюсь увидеть надпись: «Наблюдение завершено. Спасибо за участие».

– А я? – спросил он. – Я – призрак?

– Ты – моя ошибка, – я усмехнулась. Усмешка вышла нервной, но тёплой. – Самая любимая.

Он рассмеялся.

Впервые за три месяца – громко, свободно, без оглядки на камеры, без контроля, без протокола. Смех его был низким, раскатистым, как гром вдалеке – не тот, который пугает, а тот, который обещает дождь после засухи.

Эпилог. Шесть месяцев спустя

Мой телефон завибрировал.

Не от звонка – привычного дребезжания, от которого вздрагиваешь, когда ждёшь важный вызов. Не от сообщения – короткого, сухого, которое приходит с глухим ударом, как камешек, брошенный в окно.

Странно.

Как будто кто-то пытался достучаться изнутри. Как будто сигнал прошёл сквозь стены, сквозь этажи, сквозь бетон, сквозь память. Как будто кто-то, сидящий в белой комнате без окон, нажал кнопку и отправил послание в никуда – просто потому, что больше не мог молчать.

Я посмотрела на экран.

Чёрный фон. Белые буквы. Одна надпись – короткая, как выстрел, как приговор, как прощание:

«Наблюдение завершено. Спасибо за участие».

Я смотрела на эти слова, и пальцы мои перестали слушаться. Они замерли на стекле телефона, как птицы на проводах перед грозой. Экран не горел, не мигал, не требовал ответа. Просто – буквы. Просто – информация. Просто – конец.

Я хотела показать Эйдану.

Позвать с дивана, где он читал книгу – настоящую, бумажную, с шуршащими страницами и запахом типографской краски. Он перестал пользоваться планшетами. Научился закладывать уголки страниц. Говорил, что так надёжнее – данные не сотрутся, не перезапишутся, не исчезнут. Бумага помнит дольше, чем память.

Я открыла рот. Закрыла.

Пальцы дрожали, когда я сжимала телефон. Экран погас. Надпись исчезла – растворилась в темноте, как утренний туман под солнцем, как сон, который пытаешься вспомнить через секунду после пробуждения.

Телефон снова стал обычным.

Чёрный экран. Белые значки. Ровный свет, который ничего не обещает и ничего не скрывает.

– Что-то случилось? – спросил он с дивана.

Голос Эйдана был спокойным, ровным, но я слышала в нём нотку напряжения – как в струне перед тем, как она лопнет. Он не поднял головы от книги, но я знала: он смотрит на меня краем глаза. Он всегда так делал – даже шесть месяцев спустя. Даже в нашей маленькой тёплой квартире, где не было камер.

– Нет, – я убрала телефон в карман джинсов. Ткань была плотной, джинсы – новыми, не теми, что помнили систему. – Показалось.

Он не поверил.

Я видела по его глазам – когда он наконец поднял голову, отложив книгу на журнальный столик. В его взгляде не было холода, не было расчёта, не было протокола. Только тепло и что-то ещё. Беспокойство.

Он знал, что я что-то скрываю.

Но не спросил.

Потому что мы научились не задавать вопросов, на которые нет ответов. Это был первый урок, который мы вынесли из системы – задолго до того, как научились доверять, целовать, жить. Некоторые вопросы лучше оставлять в тишине. Некоторые ответы убивают быстрее, чем импульсная коррекция поведения.

Я вышла на кухню.

Включила чайник. Он загудел – сначала тихо, потом громче, потом заполнил комнату паром, который клубился под потолком, как туман над болотом.

Я смотрела на пар и думала.

О том, кто отправил это сообщение. О том, сколько времени прошло с тех пор, как мы стёрли свои профили. О том, перестроилась ли система окончательно – или просто затаилась, как хищник перед прыжком.

002? Он обещал наблюдать. Он остался там, в ядре, в кресле, похожем на трон. Он сказал: «Кто-то должен помнить». Может быть, это он. Может быть, он решил, что мы заслуживаем знать – что наблюдение закончено. Что мы свободны.

Или это была сама система? Тест на лояльность? Финальная проверка – укусим или нет?

Чайник щёлкнул. Пар перестал идти.

Я открыла шкафчик, достала кружку – треснутую, с отбитым краем, но любимую. Эйдан хотел её выбросить, я не дала. Эта трещина напоминала мне о том, что даже сломанные вещи могут быть полезны. Даже разбитые люди могут любить.

Насыпала заварку. Залила кипятком.

Чай был зелёным, с жасмином – тот самый, который я пила в системе, когда перехватывала несколько минут между тестами. Только тогда он был из автомата, горький, дёшевый. А теперь – настоящий дорогой, который мы не могли себе позволить, но Эйдан купил его на свои первые деньги, заработанные в IT. «Ты заслужила», – сказал он.

Я не чувствовала, что заслужила.

Я чувствовала, что мы просто выжили.

* * *

– Ты долго, – сказал Эйдан, входя на кухню.

Он не надел тапки – ходил босиком, привыкая к теплу пола. В системе было всегда холодно – вентиляция работала на полную, даже летом. Теперь он наслаждался каждым градусом, каждой минутой, когда мог не надевать носки.

– Задумалась, – ответила я, не оборачиваясь.

Он подошёл к спине. Обнял. Положил подбородок на моё плечо.

– О чём?

– О системе, – честно сказала я. – О том, наблюдает ли она до сих пор.

Он молчал. Секунду. Две. Я слышала, как бьётся его сердце – ровно, спокойно. Не как тогда, в кабинете, когда он отключал запись. Не как в комнате без камер, когда он сказал: «Я люблю тебя».

– Неважно, – сказал он наконец. – Мы больше не её часть.

Я повернулась к нему.

В его глазах не было страха. Не было сомнений. Только уверенность – твёрдая, как сталь той двери, за которой скрывалось ядро.

– А если она придёт за нами? – спросила я.

– Не придёт, – он покачал головой. – 002 стёр наши профили. Мы – ошибки. А ошибки не преследуют. Их исправляют или забывают.

– Или наблюдают, – добавила я.

Он посмотрел на меня.

– Что ты видела? – спросил он.

Я не хотела говорить. Но он держал меня так, что слова выходили сами – как вода из прорванной трубы, как правда из человека, который устал молчать.

– Сообщение, – сказала я. – «Наблюдение завершено. Спасибо за участие».

Он не вздрогнул. Не побледнел. Не отстранился.

Просто кивнул.

– Закономерно, – сказал он.

– Что ты имеешь в виду?

– Система не прощает ошибок, – он убрал руки с моей талии, отошёл к окну. – Но она их архивирует. И когда-нибудь – стирает. Чтобы освободить место для новых.

– Для новых? – переспросила я.