Текст книги "Уйти нельзя. Он под запретом (СИ)"
Автор книги: Аделия Вайзерманн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)
Глава 5. А вы вообще человек?
Наступило утро, и я проснулась, твердо решив больше не задавать вопросов.
Совсем никаких. Даже про себя.
– Ты справишься, – произнесла я, глядя на своё отражение в зеркале. Лицо в ответном взгляде выглядело так, словно всю ночь не спало. Или плакало. А может, и то, и другое сразу. – Просто держи рот на замке и кивай. Как тот самый китайский болванчик. Ты же умеешь.
Отражение, конечно, промолчало. Оно было куда сообразительнее.
* * *
Это был не офис, а Система. Я уже привыкала называть вещи своими именами, потому что слова действительно имели значение. И вот, в этом пространстве меня снова встретили знакомый белый свет, едва уловимый запах свежести и та же холодная женщина за стойкой регистрации.
– Ваше место, – произнесла она, даже не потрудившись поднять голову.
– А доброе утро?
Черт.
– Не считается вопросом.
Мне хотелось ответить что-нибудь колкое, но в памяти тут же всплыли вчерашние два нарушения и тот бонусный фонд, который испарялся быстрее, чем лед в кипятке.
Пришлось сжать губы и направиться к своему столу.
Пустой стол. Пустой стул. И красная кнопка, она теперь смотрела прямо на меня, словно глаз Циклопа – без век, без единого движения, просто ждала.
– Никаких вопросов, – прошептала я себе. – Никаких вопросов. Никаких вопросов. Это звучало как мантра. Или, может, заклинание.
Я села. День начался.
* * *
Целый час я просто сидела. Потягивалась, прижималась к столу, моргала, ощущая веки, такими… необыкновенно “тяжелыми”. Пробовали когда-нибудь не делать ровным счетом ни-че-го в течение часа? То-то же.
Участники в бежевой одежде изредка пересаживались. Координаторы в сером продолжали заполнять свои таблицы. А наблюдатели в черном все так же смотрели, не отрываясь, из-за стеклянной стены. Я просто наблюдала за ними, не произнося ни слова.
В половине одиннадцатого динамик над моим столом внезапно ожил.
– Анна, – раздался его голос. – Пройдите, пожалуйста, в сектор Б-7.
Значит, непослушание все-таки наказывается? А, точно, нельзя задавать вопросов. Ха. Я встала и пошла.
Сектор Б-7 оказался небольшой комнатой без окон, где стояли один стол и пара стульев. На столе лежала обычная картонная коробка, перевязанная бечевкой. Рядом с ней – инструкция, которую я взяла в руки.
«Откройте коробку. Не используйте острые предметы. Время: 5 минут».
Я взглянула на бечевку. Потом на свои ногти. И, наконец, на камеру, что притаилась в углу.
– Вы серьезно? – обратилась я к камере.
Камера, конечно, молчала. Камеры вообще не говорят, но эта молчала с особенной, почти ощутимой выразительностью. Я принялась распутывать бечевку. Она была завязана тремя узлами. Очень тугими. Определенно, специально так сделали.
Первый узел поддался за минуту. Со вторым я провозилась уже две.
На третьем мои ногти просто сдались. Тонкая полоска кожи на указательном пальце лопнула, и выступила маленькая капля крови.
– Чёрт, – выдохнула я.
И тогда я взяла коробку зубами. Перегрызла бечевку. Как крыса. Как загнанная, отчаявшаяся крыса с испорченными ногтями и абсолютно нулевым терпением. Бечёвка порвалась, коробка открылась.
Внутри оказалось пусто. Абсолютно. Ничего. Ни клочка бумаги. Ни задания. Даже банального “спасибо за старания”.
Я смотрела на эту пустую коробку ровно десять секунд. Затем подняла взгляд на камеру.
– Это что, проверка? – спросила я. – На что именно? На то, как быстро я сойду с ума от всей этой бессмыслицы?
Тишина. Нет, это определенно психушка. Только вот угодила я сюда по собственной воле.
– Это был вопрос, – раздался его голос из динамика. – Третий за сегодня.
– Вы специально дали мне задание, которое нельзя было выполнить, не нарушив правил? – мой голос уже почти не слушался. – Коробка же пустая! Там совсем ничего нет!
– Четвертое нарушение.
Я замолчала и опустилась на стул. Положила руки на стол. Сжала кулаки так сильно, что костяшки пальцев побелели.
– Я хочу понять, – произнесла я медленно, тихо, почти шепотом. – Это не вопрос. Это, скорее, утверждение. Я просто хочу понять, в чем логика. Зачем нужна была эта пустая коробка?
– Через ошибки вы быстрее адаптируетесь, – ответил Эйдан.
– Адаптируюсь к чему? К полнейшей бессмыслице?
– К Системе, – он выдержал короткую паузу. – Система не обязана быть логичной. Её главная задача – работать.
– А вы? – я подняла взгляд прямо в объектив камеры. – Вы обязаны быть логичным?
Наступила пауза, на этот раз дольше обычного.
– Можете выходить из комнаты, – сказал он. – Задание выполнено.
– Как? Я же ничего не сделала!
– Вы открыли коробку. Это и было задание.
– Но она пустая!
– Вы её открыли, – повторил он. – Вопрос закрыт.
Я вышла и остановилась прямо в коридоре. Прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. Меня переполняла злость. Она кипела внутри, как забытый на плите чайник. Но было и кое-что хуже, чем эта злость.
Я вдруг поймала себя на мысли, что слушаю его голос. Даже когда злюсь. Даже когда отчаянно хочу возразить. Я просто слушаю. И жду. Слишком часто.
* * *
Остаток дня пролетел, словно я играла в шахматы с невидимым противником, который всегда оказывался на шаг впереди. В полдень раздалось новое задание.
«Зайдите в комнату 12. На столе – ручка и лист бумаги. Напишите число от 1 до 10».
Я зашла, взяла ручку и написала «7».
«Неверно. Попробуйте еще раз».
Я написала «3».
«Неверно».
– Какого черта?! – вырвалось у меня в пустоту. – Там же нет никакого правильного ответа!
«Неверно. Штраф: минус 200 из бонусного фонда».
Я вышла из комнаты и опустилась прямо на пол в коридоре. Ноги просто отказывались держать.
– Это не работа, – произнесла я тихо. – Это чистое издевательство.
Глава 6. Первая ошибка
Третье утро в системе началось с того, что я вдруг почувствовала: с меня хватит. Хватит следовать правилам, которые мне совершенно не понятны. Хватит сдерживать себя, когда так и тянет закричать. Хватит быть всего лишь покорной переменной в чьём-то чужом, непонятном эксперименте.
– Сегодня, – произнесла я, обращаясь к своему отражению, – я обязательно что-нибудь нарушу. И сделаю это не по ошибке или глупости. Нет, это будет намеренно, просто из любопытства, чтобы увидеть, что произойдёт.
Отражение в ответ смотрело на меня с решительностью. И с какой-то безуминкой. Мне это очень понравилось.
– Что самое худшее может случиться? – я поправила воротник своей кофты. – Ну, штраф. Или выговор. Может, даже уволят. А увольнение, по сути, это ведь и есть свобода.
Я почти убедила себя в этом.
* * *
В системе меня поджидал сюрприз. Только он оказался крайне неприятным.
Когда я вошла в общий зал, никто из участников не сидел на своих местах. Они все стояли ровным рядом, словно солдаты на плацу, вытянутые по струнке.
Участник 009 стоял, нервно подрагивая руками. Участник 012 смотрел совершенно пустыми глазами. А участник 007, молоденький парень, которого я раньше почти не замечала, был бледнее мела.
И координаторы, и наблюдатели – все они уставились в одну-единственную точку: на возвышение, где теперь стоял Эйдан.
– Сегодня, – его голос раздался через микрофон, – мы станем свидетелями показательного нарушения.
Я застыла. Показательного? Как на суде? Или как в цирке?
– Участник 007, – его голос звучал ровно, холодно, безжалостно. – Подойдите сюда.
Парень шагнул вперёд. Его ноги так сильно дрожали, что я могла расслышать стук его подошв о пол.
– Вчера вы нарушили правило номер четыре, – продолжил Эйдан. – Вы общались с участником 009 за пределами разрешённой зоны. Что именно вы ему сказали?
Участник 007 открыл было рот, затем закрыл. Он глотнул воздух, совсем как рыба, выброшенная на берег.
– Я спросил... – его голос надломился. – Я спросил, можно ли отсюда вообще выйти.
Наступила тишина; она была такой плотной, что я отчётливо слышала собственный стук сердца.
– Ответ, – произнёс Эйдан, – система даст вам прямо сейчас.
Он кивнул координатору в сером костюме. Та подошла к участнику 007, аккуратно взяла его пропуск и сломала его пополам. Хруст пластика прозвучал подобно выстрелу.
– Ваш доступ аннулирован, – объявил Эйдан. – Вы переводитесь на уровень переработки. Координаторы, пожалуйста, сопроводите его.
Участник 007 не произнёс ни слова. Он просто смотрел на сломанный пропуск в руках координатора, и в его глазах появилось что-то такое, отчего у меня мурашки побежали по спине.
Это не был страх. Не была и боль. Это была совершенная пустота.
Как будто его самого уже здесь не было. Как будто система отключила его сознание ещё до того, как он вышел за дверь.
– Запомните, – Эйдан обвёл взглядом весь зал. – Выхода здесь нет. Есть лишь переход на другой уровень.
Он посмотрел прямо на меня. Открыто. И как будто говорил не всем, а исключительно мне одной.
– Продолжайте работу, – закончил он и скрылся в наблюдательном секторе.
* * *
Я опустилась на своё место; руки дрожали, и я никак не могла это контролировать. Пальцы мелко и противно тряслись, словно после слишком большой дозы кофеина.
– Не бойся, – прошептала я себе. – Ты не участник. Ты переменная. У тебя нет номера. Тебя не сломают пополам, как какой-то там пластиковый пропуск.
Но внутри что-то сильно сжалось, потому что я внезапно поняла: уровень переработки – это совсем не увольнение. Это тюрьма. А может быть, даже и хуже.
Именно поэтому я всё равно решила нарушить.
Не потому, что была храброй, а потому, что если не проверю границы сейчас, то никогда уже не узнаю, где они пролегают на самом деле.
* * *
Я выбрала правило номер один.
«Не задавать вопросов».
Самое простое. Самое очевидное. Может, и самое глупое для нарушения, но других я просто не знала.
В 11:30, когда в зале воцарилась тишина и координаторы отправились на обед, я встала, подошла к наблюдательному сектору и постучала в стекло.
Эйдан поднял голову. Я показала ему средний палец. Он даже не моргнул.
– Это не вопрос, – прозвучал его голос через динамик.
– А вот это? – я сложила губы трубочкой и показала неприличный жест языком.
– Тоже не вопрос.
– Сколько вам лет?
Он замер.
– Это вопрос, – подтвердил он.
– Я знаю, – я улыбнулась. – И хочу, чтобы это было зафиксировано. Потому что я нарушаю намеренно. Специально. С открытым забралом.
Он смотрел на меня. Долго. Слишком долго, а затем встал, вышел из сектора и направился ко мне.
– Зачем? – спросил он тихо.
– Чтобы посмотреть, что будет.
– А что, если я скажу, что ничего не будет?
– Тогда я спрошу что-нибудь ещё.
– Например?
– Например, почему вы вчера сказали «спокойной ночи»? Ведь это было не по протоколу.
Он сделал шаг ко мне.
Один шаг. Небольшой, но его было достаточно, чтобы я ощутила его запах.
– Вы задаёте слишком личные вопросы, Анна, – произнёс он.
– А вы стоите слишком близко.
– Я стою на своём месте.
– Ваше место – за стеклом. А не в полуметре от моего лица.
Он сделал ещё один шаг.
Теперь между нами оставалось меньше тридцати сантиметров. Я чувствовала тепло его тела. Видела крошечные морщинки у глаз – единственное, что выдавало в нём живого человека.
– Отойдите, – попросила я.
– Вы нарушили правило, – сказал он. – Теперь вы не можете мне указывать, что делать.
– Это не правило. Это просьба.
– Просьба? – он наклонил голову. – Вы выглядите так, будто очень хотите, чтобы я отошёл. Но ваше тело говорит совсем другое.
Глава 7. Аномалия
Я проснулась оттого, что совершенно не могла дышать.
Буквально. Не фигура речи и уж точно не преувеличение. Грудь сдавило так, будто на меня уселся кто-то очень тяжёлый, невидимый и абсолютно безжалостный, и, кажется, вставать он не собирался вовсе. Лёгкие отказывались наполняться воздухом. Горло сжалось, превратившись в тугой узел.
Я резко села на кровати – почти подскочила, – схватилась за горло и закашлялась. Кашель был сухим, он причинял боль и, казалось, выворачивал меня наизнанку.
– Тихо, – произнесла я вслух самой себе. Голос прозвучал глухо, чуждо, словно это говорил кто-то другой. – Тихо. Это просто паника. Ты не задыхаешься. Это всего лишь нервы.
Но руки дрожали – мелко, противно, совершенно неконтролируемо. Я сжала их в кулаки, но это ничуть не помогло. Пальцы плясали, словно живые, и хотели сбежать от меня, больше не подчиняясь моей воле.
Я посмотрела на левое запястье. Там, где вчера касался Эйдан. Кожа была совершенно нормальной. Ни следа. Ни синяка, ни покраснения, даже намёка на раздражение. Система позаботилась о том, чтобы не осталось никаких улик.
Но я физически и отчётливо чувствовала его пальцы. Как будто они всё ещё лежали на моей руке – холодные, сухие. И в то же время такие, которые почему-то не хотелось убирать.
– Прекрати, – сказала я вслух, глядя на своё отражение в тёмном экране телефона. – Это просто работа. Он просто куратор. А ты просто идиотка, которая влипла в дерьмо по самую макушку.
Отражение не ответило. Оно выглядело бледным, растерянным, с кругами под глазами, которые за ночь стали только темнее. Тело не слушалось. Оно помнило. Оно хотело, чтобы он снова коснулся.
* * *
В систему я вошла, но не в общий зал.
Меня встретил коридор. Тот самый – с матовыми стенами, поглощающими любой звук полом и запахом свежести, от которого першило в горле. Сегодня этот запах казался сильнее обычного. Или просто обоняние обострилось – организм, видимо, мобилизовал все ресурсы, потому что чувствовал приближающуюся опасность.
Я прошла мимо трёх камер, прежде чем динамик ожил.
– Ваш маршрут изменён, – произнёс голос. Нет, это был не голос Эйдана. Механический, женский, совершенно безликий – такой, что через минуту забудешь, какие у него были интонации. – Следуйте в сектор С-3.
– А что там, в секторе С-3?
– Наблюдение.
Я ждала, что она продолжит, скажет что-то вроде «вы не имеете права задавать вопросы» или «это нарушение протокола». Но голос молчал.
Я пошла. Потому что, если бы я не пошла, они бы пришли за мной. Я не знала, кто эти «они». Система? Координаторы? Эйдан? Но спина знала. Она покрылась мурашками ещё до того, как я услышала шаги за спиной.
Я обернулась. Никого. Только камеры. Красные огоньки, похожие на глаза хищников в темноте. Они смотрели со всех сторон – сверху, с боков, даже снизу, в плинтусах, я заметила крошечные чёрные точки объективов.
– Паранойя, – прошептала я, сжимая кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах. – Это просто паранойя. Они не следят за каждым твоим шагом.
Но ноги ускорились сами собой. Я почти бежала, когда свернула в сектор С-3.
* * *
Сектор С-3 оказался смотровым окном. Большое стекло во всю стену – от пола до потолка, без единой рамки, без малейшей щели. За ним – белая, пустая, стерильная комната. С одним стулом посередине.
Стул был металлическим, без обивки, с подлокотниками, на которых виднелись потёртости. Или следы пальцев. Или, возможно, царапины от ногтей.
На стуле – человек. Я узнала его по бледной шее – тонкой, почти прозрачной, с синими ниточками вен – и по трясущимся рукам, которые лежали на подлокотниках, не в силах успокоиться. Участник 009.
Он выглядел хуже, чем вчера. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, губы потрескались. Он сидел неподвижно, но я видела, как дрожит его колено – мелкая, нервная дрожь, которую невозможно контролировать.
– Что он здесь делает? – спросила я в пустоту. Голос прозвучал тише, чем я хотела.
– Наблюдение, – ответил механический голос. – Фиксация реакции.
– Какой реакции? Его? Моей?
– Вашей.
Я прижалась лбом к холодному стеклу. Оно было ледяным – таким, что кожа сразу онемела.
– Как тебя зовут? – спросил вдруг 009.
Он повернул голову. Смотрел прямо на стекло. Прямо на меня. В его глазах – не пустота, не страх, а что-то живое и даже отчаянное.
Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела: дверь в белую комнату открылась. Вошёл координатор в сером. Мужчина. Крупный – под два метра ростом, плечи – как вешалка. С лицом, которое не выражало ни злобы, ни сочувствия, ни даже равнодушия – просто абсолютное отсутствие всего.
Он подошёл к участнику 009, взял его за плечо – спокойно, почти буднично – и поднял со стула.
– Нарушение правила номер пять, – сказал координатор. Голос у него был низкий, ровный, как у диктора в лифте. – Несанкционированная попытка коммуникации с переменной.
– Я только спросил, – голос участника 009 сорвался на писк. Высокий, детский, жалкий. – Я просто спросил, как её зовут! Я не знал, что нельзя!
– Нарушение зафиксировано.
Координатор достал из кармана маленький чёрный брелок. Размером с зажигалку. С одной красной кнопкой посередине и нажал.
Участник 009 закричал. Не громко. Скорее – всхлипнул. Но звук был такой, что у меня свело живот. Как будто кто-то ударил по оголённым нервам – не его, а моим. Как будто этот крик прошёл сквозь стекло, сквозь стены, сквозь всю эту чёртову систему и вонзился прямо в позвоночник.
– Что это было? – мой голос дрожал. Я совершенно не могла это контролировать. – Что вы с ним сделали?
– Импульсная коррекция поведения, – ответил голос. – Безопасно. Эффективно. Не оставляет физических повреждений.
Участник 009 стоял на месте, но его трясло. Всё тело – крупная, некрасивая дрожь, как у больного с температурой под сорок. Плечи ходили ходуном, голова моталась из стороны в сторону, пальцы скрючились. Глаза – пустые. Рот – открытый, но не издающий ни звука. Он смотрел в пустоту; сквозь нее; на меня. Куда угодно.
Глава 8. Первый срыв дистанции
Следующее утро встретило меня неполадками системы, ощутимыми с первых минут.
Лифт двигался с невыносимой медлительностью – мне хватило времени сосчитать до сорока трёх, до тех пор, пока его створки с резким скрежетом неохотно не разошлись. Коридоры озарялись прерывистым светом: лампы с какой-то пугающей синхронностью загорались и гасли, каждый раз погружая меня в мрак ровно на три секунды.
Три секунды – достаточный срок, чтобы представить всё самое страшное. Или самое желанное.
– Отличный денёк, – произнесла я, обращаясь к камере, которая красным огоньком пульсировала в такт мигающим лампам. – Чувствую, что-то вот-вот выйдет из строя. Или кто-то.
Камера, конечно, ничего не ответила. Они вообще редко подают голос, но сегодня их молчание ощущалось особенно зловеще – ни привычного механического потрескивания, ни тихого жужжания объективов. Создавалось впечатление, будто вся система попросту затаила дыхание.
Когда я наконец шагнула в общий зал, там никого не оказалось. Координаторы стояли вдоль стен, словно вытянувшиеся по струнке солдатики в серых мундирах. А за стеклом, в кабине наблюдения, сидели абсолютно неподвижные наблюдатели – даже моргать, казалось, забыли. Настоящие манекены на витрине. Или, скорее, игрушки, из которых просто вынули батарейки.
– Эй! – громко выкрикнула я, и в мертвой тишине мой голос прозвучал как-то глухо и неестественно оглушительно. – Здесь кто-нибудь живой есть?
Ни звука. Лишь откуда-то издалека, сквозь стеклянные перегородки, доносился низкий гул вентиляции – и он воспринимался словно издевательский, единственный ответ.
– Ваш маршрут был изменён, – произнёс механический голос из динамиков. Он звучал как-то странно, с помехами, шипением, будто старое радио вдруг поймало совсем чужую волну. – Вам следует немедленно пройти в сектор куратора.
– А что случилось?
– Сбой системы. Секторы заблокированы. Вы находитесь в зоне временной изоляции.
– Выходит, я заперта здесь? – спросила я, обводя рукой застывших, словно статуи, людей в зале. – Со всеми этими…
– Вы заперты с куратором, – перебил меня голос. – Пройдите в его кабинет.
Я пошла. Потому что бежать было некуда. И ещё потому, что где-то очень глубоко внутри – в том месте, куда я запихивала подальше от себя самые неудобные мысли, – мне безумно хотелось его увидеть.
* * *
Полумрак встретил меня, когда я вошла в кабинет Эйдана.
Свет и здесь прерывисто мигал, но уже гораздо реже – словно еле теплившийся пульс умирающего. Один короткий удар каждые две секунды. Потом пауза. И снова. Красноватые блики ложились на стеклянные стены, превращая их в подобие зеркал. В них я видела лишь своё отражение – бледное, совершенно растерянное, с глазами, которые, казалось, начали искать его ещё до того, как я вообще успела переступить порог.
Он сидел за столом. Ни планшета, ни бумаг. Глаза были закрыты.
В этом полумраке его лицо казалось совсем другим. Острые скулы отбрасывали глубокие тени на впалые щёки. Чёткая линия челюсти выглядела высеченной из камня, а длинные тёмные ресницы лежали на его бледной коже, словно крылья совсем уставшей птицы.
Я вдруг поняла, что никогда не смотрела на него так долго. Он всегда смотрел на меня.
– Вы что, спите? – спросила я, едва переступив порог. Голос мой дрогнул – совсем немного, но я очень надеялась, что он этого не заметит.
– Нет, – отозвался он, не открывая глаз. – Думаю.
– О чём?
– О том, как скоро вы начнёте паниковать.
– Я не паникую.
– Вы сжали кулаки, – он открыл глаза, и в полумраке они выглядели почти чёрными – такими бездонными, как та самая комната, в которой нет окон. – Ваши зрачки расширены. Дыхание поверхностное. Вы паникуете. Просто не хотите себе в этом признаться.
– Откуда вы знаете, даже не глядя?
– Я слышу, – он повернул голову прямо в мою сторону. – Ваше дыхание – девятнадцать вдохов в минуту вместо привычных двенадцати. Пульс – сто тридцать ударов. Ваши шаги – вы вошли сюда слишком быстро для человека, который спокоен.
Я замерла. Он именно слышал. Не видел – а слышал. Моё тело предательски выдавало меня даже в темноте. Выдавало то, что я тщетно старалась утаить даже от самой себя: я была напугана. Но не системой. Не сбоем. И не блокировкой.
Я боялась остаться с ним наедине, потому что не знала, что сделаю.
– Система заблокирована, – произнёс он, поднимаясь. Его движения были плавными, почти ленивыми – но я тут же заметила, как напряглись его плечи, как пальцы на мгновение сжались в кулак. – Мы остались здесь вдвоём. Остальные сектора теперь полностью изолированы.
– Надолго?
– Не знаю, – ответил он, подходя к стеклянной стене. Он медленно и задумчиво провёл пальцем по холодной поверхности, словно пытался нащупать какую-то невидимую трещину. – Возможно, на час. А может, и на целый день.
– А если на день? – спросила я. – Что мы будем делать?
Он повернулся ко мне.
В полумраке его лицо казалось почти красивым. Мне совершенно не хотелось этого замечать. Но я всё равно замечала. Каждую чёрточку. Каждую морщинку у глаз – ведь это было единственным, что выдавало в нём живого человека. Каждый сантиметр его губ, которые я рассматривала с таким откровенным пристрастием, что мне самой вдруг стало по-настоящему стыдно.
– Ждать, – сказал он. – И наблюдать.
– За кем?
– За вами.
Я сделала шаг назад. И вовсе не потому, что испугалась. А потому, что осознала: в этой комнате, где нет камер, нет наблюдателей, нет координаторов – он, пожалуй, может делать всё, что ему вздумается.
А я даже не знаю, чего хочу.
Знаю. Знаю, но боюсь себе признаться.
– Не бойтесь, – сказал он. Его голос стал тише, почти перешёл в шёпот. – Я не причиню вам вреда.
– А система?
– Система сейчас не работает, – он усмехнулся. Лишь уголком губ. Едва заметно. И впервые за всё это время – не холодно, не отстранённо. Почти что тепло. – Сегодня я без неё.
