Текст книги "Уйти нельзя. Он под запретом (СИ)"
Автор книги: Аделия Вайзерманн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)
Глава 13. 002
Три минуты отключенной записи стоили нам всего.
Я не успела вернуться на своё место. Прошла половину коридора – считала шаги, чтобы успокоиться, семнадцать до поворота, восемь после, – когда свет мигнул.
Раз.
Два.
Три.
И погас. Не везде. Только надо мной. Как будто система поставила на мне точку. Как будто кто-то невидимый нажал кнопку «выделить» и теперь рассматривал меня под микроскопом.
– Что за... – начала я.
Дверь впереди открылась.
Из нее вышел человек. Я его никогда не видела. За десять дней в системе я запомнила каждое лицо – координаторов, наблюдателей, участников. Но этого – нет.
Высокий. Сухой. Как жердь. В чёрном костюме, который сидел так, будто его пришивали к телу – ни складки, ни залома, ни намёка на то, что под тканью есть живая плоть.
Лицо – гладкое, без единой морщины, без единой эмоции. Такие лица бывают у кукол в витринах – красивые, но мёртвые.
Глаза – светлые, почти прозрачные, как лёд на зимней дороге. В них ничего не отражалось. Ни страха. Ни интереса. Ни даже обычного человеческого «я тебя вижу».
– Переменная 014, – сказал он.
Голос – ровный, без интонаций, как у диктора прогноза погоды, который читает «завтра ожидается дождь» так же, как «завтра ожидается солнце». Ни надежды. Ни угрозы. Просто – факт.
– Ваш куратор временно отстранен, – продолжил он. – С сегодняшнего дня я исполняю его обязанности.
– Кто вы? – спросила я. Голос не дрожал. Я не позволяла.
– Куратор 002, – он сделал шаг в сторону, пропуская меня вперед, но не приглашая, а скорее приказывая. – Ваш новый архитектор.
– А он? – я не сдвинулась с места. – Где Эйдан?
– Куратор 001 находится на пересмотре допусков, – голос 002 был таким же ровным, как и его лицо. – Его статус будет определен по результатам расследования.
– Расследования чего? – спросила я, хотя сердце уже знало ответ.
– Несанкционированного отключения записи, – он посмотрел на меня. Прозрачные глаза – как рентген, как сканер, как приговор. – Трёх минут, которые вы провели вдвоем в кабинете без наблюдения.
Меня затошнило.
Физически. К горлу подступила горечь, в ушах зашумело, ладони стали влажными. Три минуты. Три минуты, когда мы были только вдвоём. Три минуты, когда он сказал: «Я тоже боюсь, что начну хотеть остаться».
– Это была техническая ошибка, – сказала я. Голос прозвучал глухо, неубедительно.
– Ошибки, – 002 наклонил голову, и это движение было таким механическим, таким точным, что я почти услышала щелчок шестерёнок, – система не совершает. Ошибки совершают люди. И за них платят.
002 взглянул исподлобья, намекая на мои кредиты. Это только раззадорило меня.
– Когда я выберусь отсюда?
– Вы хотите прекратить эксперимент?
– Нет, но…
– Как только, так сразу.
Я усмехнулась.
– А как же коллекторы? Как же те, кто нас разыскивает? Моя мать…
– Они все получают записи искусственного интеллекта. Пока вы тут находитесь, вас постоянно сканируют и создают правдоподобный портрет.
Он развернулся и пошёл по коридору. Не оглядываясь. Не проверяя, иду ли я.
Теперь я знала: «они» – это не безликая система, не алгоритмы, не механический голос.
«Они» – это такие, как 002.
Холодные. Гладкие. Беспощадные.
* * *
Моё место изменилось.
Пустой стол, пустой стул – всё, как обычно. Всё та же белая столешница, тот же холодный пластик, те же камеры над головой.
Но экран был другим.
Больше. Чернее. Глубже – как чёрная дыра, которая засасывает свет.
И черный монитор исчез. Тот самый, которым я теперь пользовалась каждый день – чтобы спросить, чтобы возразить, чтобы просто услышать голос Эйдана. Вместо неё – сенсорная панель с надписью, которая горела ровным белым светом:
«Доступ к куратору: ограничен».
– Что это значит? – спросила я.
– Вы больше не можете связываться с куратором 001, – ответил 002.
Он стоял за моей спиной. Я не слышала, как он подошёл. Не слышала шагов, не слышала дыхания, не слышала шороха ткани. Просто – появился.
– Все коммуникации – через меня, – добавил он.
– А если мне нужно что-то передать ему? – я не обернулась.
– Ничего не нужно, – он обошёл стол и остановился напротив. – Ваше общение с 001 завершено. Система приняла решение.
– Система или вы? – я подняла голову, встретилась с ним взглядом.
Он посмотрел на меня. Долго. Слишком долго для обычного человека. Но он не был обычным. Он был куратором. Архитектором. Тем, кто не отводит взгляд первым.
– Система, – сказал он. – Мы все – её часть.
Он ушёл.
А я осталась сидеть, сжимая край стола так, что ногти впились в пластик. Больно. Хорошо. Боль помогала думать.
– Он вернется, – прошептала я. – Он обещал.
Экран мигнул. На нём появилась надпись – белые буквы на чёрном фоне, как эпитафия:
«Куратор 001. Статус: пересмотр. Прогноз возвращения: не определен».
Я смотрела на эту надпись и чувствовала, как внутри что-то ломается.
Не громко. Не больно. Тихо. Как будто ниточка, которая держала меня в системе, лопнула. Как будто якорь, который держал корабль на волнах, поднялся со дна.
– Это зависимость, – сказала я себе, глядя в пустой экран. – Ты зависима от него. А зависимость в этом месте – смерть.
Но я всё равно ждала.
* * *
В 15:00 меня изолировали.
Не официально. Не с объявлением. Не с красными надписями и тревожными уведомлениями.
Просто – координатор в сером подошёл, взял за локоть и сказал:
– Следуйте за мной.
– Куда? – спросила я, хотя уже знала.
– Временная изоляция.
Он привёл меня в комнату. Белую. Пустую. Стерильную. Один стул – металлический, холодный, с подлокотниками, на которых виднелись царапины. Одна камера – под потолком, красный огонек, мышиный глазок.
– На сколько? – спросила я у спины координатора.
Глава 14. Потому что боюсь за тебя
Две недели после возвращения он был идеальным куратором.
Холодным. Точным. Безупречным. Таким, каким его создавала система – без трещин, без сомнений, без человеческих слабостей. Он давал задания, фиксировал реакции, штрафовал за нарушения. Его голос в динамике звучал ровно, без намека на те три минуты отключенной записи, без эха тех слов, которые он сказал, касаясь лбом моего лба.
Он смотрел на меня – но не так, как раньше. Служебно. Отстраненно. Как на монитор, который нужно проверить, но не хочется. Как на строчку в отчёте, которую нужно прочитать, но не запоминать.
Я сходила с ума.
– Ты специально это делаешь? – спросила я в экран на двадцатый день. Пальцы дрожали, когда я нажимала.
– Что именно? – его голос был ровным, без эмоций. Таким, каким он разговаривал с участниками. С координаторами. С системой.
– Игнорируешь меня, – сказала я. – Ты смотришь сквозь меня. Как будто меня не существует. Как будто ничего не было.
– Я выполняю свою работу, – ответил он.
– Твоя работа – мучить меня молчанием? – мой голос сорвался на полуслове. Я не ожидала этого. Не хотела показывать, как сильно меня задевает его холодность.
– Моя работа – наблюдать, – он сделал паузу. Такую долгую, что я успела представить, как он сидит в своём кабинете, смотрит на монитор и решает, стоит ли говорить следующие слова. – А не участвовать.
Я хотела сказать что-то острое. Как обычно. Как всегда. Что-нибудь про «контроль – это тоже участие» или «ты уже участвуешь, просто притворяешься, что нет».
Не смогла.
Потому что он был прав. Участие стоило ему допуска. Участие могло стоить ему всего. Его понизили. Его штрафовали. Его отстраняли. А следующее нарушение – и его заменят. Навсегда.
– Ты боишься, – сказала я.
– Да, – сказал он. – Впервые в жизни. И это делает меня осторожным.
– А меня – нет, – я отключилась.
Экран мигнул. И погас.
Мы не разговаривали три дня.
* * *
На двадцать первый день система сбоила с утра.
Лифт не ехал – я простояла в кабине пять минут, прежде чем двери со скрежетом разъехались. Они не открывались – пришлось дёргать ручку, хотя на ней висела табличка «Автоматический режим». Свет мигал – то включался, то выключался, оставляя меня в темноте на несколько секунд. Три секунды темноты. Три секунды, чтобы представить всё самое страшное. Или самое желанное.
– Опять, – сказала я камере, которая моргала красным в такт миганию ламп. – У вас там всё в порядке? Может, перезагрузить? Выключить и включить?
Камера не ответила.
Но в коридоре, куда я наконец вышла, было пусто.
Совсем. Ни координаторов в сером, которые обычно сновали туда-сюда с планшетами. Ни участников в бежевом, которые сидели на своих местах, опустив головы. Ни наблюдателей за стеклом, которые листали отчёты.
Даже 002 исчез. Его гладкое лицо, прозрачные глаза и костюм, пришитый к телу, – всё исчезло. Только камеры. Красные огоньки. И тишина.
– Есть кто живой? – крикнула я. Голос прозвучал глухо, неестественно громко в этом мёртвом пространстве.
Тишина.
– Ваш маршрут изменён, – сказал механический голос из динамика над головой. Он звучал странно – с помехами, шипением, как старое радио, которое поймало чужую волну. – Следуйте в сектор куратора. Немедленно.
– А что случилось? – спросила я.
– Сбой системы. Блокировка секторов. Вы находитесь в зоне временной изоляции.
– Опять? – я усмехнулась. Усмешка вышла нервной, почти истеричной. – Это становится традицией. Может, сделаете мне постоянную карточку?
Голос не ответил.
Я пошла в кабинет куратора. Не потому, что хотела. А потому, что если не пойду – они придут за мной. А теперь я знала: «они» – это не только система. Не только алгоритмы. Не только механический голос.
«Они» – это 002. Который смотрит. Который ждёт. Который хочет, чтобы мы ошиблись.
* * *
Кабинет куратора встретил меня темнотой.
Свет не горел. Мониторы погасли. Только красный огонёк камеры привычно мигал в углу. Как тот самый глаз, который смотрел на нас в комнате без камер. Который всё видел. Который записывал.
Он сидел за столом. Без планшета. Без бумаг. С закрытыми глазами.
В темноте его лицо выглядело иначе. Острые скулы отбрасывали тени на впалые щёки. Линия челюсти казалась вырезанной из камня. А ресницы – длинные, тёмные – лежали на бледной коже.
Он выглядел уставшим. Не просто «не выспался» – сломленным. Как будто две недели идеального кураторства стоили ему больше, чем минуты нарушений.
– Ты сжала кулаки, – он открыл глаза. В темноте они казались почти чёрными – бездонными, как та самая комната без окон. – Твои зрачки расширены. Дыхание – поверхностное. Ты паникуешь. Но ни за что не признаешься.
– Откуда ты знаешь, даже не глядя? – спросила я.
– Я тебя изучил, – он повернул голову в мою сторону. – Каждый сантиметр. Каждую реакцию. Каждую ложь. Каждый раз, когда ты врёшь, твой пульс подскакивает на пять ударов. Каждый раз, когда ты боишься, ты сжимаешь левый кулак сильнее правого.
Я замерла.
– Ты говоришь это как куратор? – спросила я тихо.
– Нет, – он встал. Движения были плавными, но я заметила, как напряглись его плечи. – Как человек, который не спит ночами, потому что видит твое лицо. Даже с закрытыми глазами.
– А как куратор ты что скажешь?
– Как куратор, – он подошёл к стеклянной стене, провёл пальцем по холодной поверхности, – я скажу, что система заблокирована. Нас здесь двое. Остальные сектора изолированы.
– Надолго?
– Не знаю, – он повернулся ко мне. – Может, на час. Может, на день.
– А если на день? – спросила я. – Что мы будем делать?
Он посмотрел на меня. Долго. Так долго, что я перестала дышать. Так долго, что камера в углу, кажется, забыла мигать.
– Ждать, – сказал он. – И не нарушать правила.
Глава 15. Я не сдамся
После вчерашнего я не спала.
Не потому, что боялась. И не потому, что ждала. А потому, что в голове застряла одна мысль, которую я не могла выкинуть:
«Он знал. С самого начала. Что я не случайность. Что меня выбрали. Но почему?»
Я перебирала в памяти каждое слово, каждый взгляд, каждое касание. Всё, что он говорил, всё, что скрывал. И чем больше я думала, тем больше понимала: правда где-то здесь. В системе. В документах. В файлах, которые она прячет от меня.
– Ты должна их найти, – сказала я себе в зеркало. – Даже если это разрушит всё.
Отражение кивнуло. Оно было согласно. Оно тоже устало от неопределённости.
* * *
В системе меня встретила тишина.
Не та – мёртвая, после сбоя. А новая. Настороженная. Как будто система знала, что сегодня я пришла не просто работать.
Я села на своё место. Экран засветился синим. Надпись: «Доброе утро, переменная 014. Ваш куратор: 001. Заданий на сегодня: 3».
– Задания подождут, – прошептала я.
Я открыла меню. Потом подменю. Потом ещё одно. Там, где хранились отчеты, протоколы, данные.
Доступ был закрыт.
– Конечно, – сказала я экрану. – Ты же не хочешь, чтобы я знала правду.
Экран не ответил. Но в углу мигнула красная кнопка – не та, что для связи с куратором, а другая. Маленькая. Почти незаметная. С надписью: «Архив».
Я нажала.
Экран погас. На секунду. На две. Потом загорелся снова. Но теперь на нём был не мой рабочий стол. А список файлов – даты, имена. Гриф «Секретно».
– Что это? – прошептала я.
Я открыла первый файл.
«Проект „Система“. Экспериментальная модель наблюдения за поведением человека в условиях искусственного давления. Участники: 47 человек. Статус: активен».
Я пролистала дальше.
«Уровни доступа: А – наблюдение, Б – тестирование, В – изоляция. Уровень Г – переработка. Перевод на уровень Г означает полную деактивацию участника».
– Деактивацию, – прочитала я вслух. – Не увольнение. Не перевод. Деактивацию.
У меня похолодели пальцы.
Я открыла следующий файл.
«Участник 007. Статус: переведён на уровень Г. Причина: нарушение протокола №4 (несанкционированная коммуникация). Прогноз возвращения: отрицательный».
– Его нет, – сказала я. – Его просто... стерли.
Я закрыла файл. Открыла следующий.
«Участник 009. Статус: активен. Прогноз подчинения: низкий. Рекомендация: усилить контроль».
– Они знают, – прошептала я. – Они всё знают. Кто сломается, кто нет. Кто останется, кого сотрут.
Я пролистывала дальше. Страницы мелькали перед глазами – имена, даты, протоколы, наказания. Система, которая не просто наблюдала. Система, которая управляла. Решала. Уничтожала.
И вдруг я увидела.
Моё имя.
«Переменная 014. Анна. Дата отбора: за 6 месяцев до собеседования. Основание: высокий уровень стрессоустойчивости, финансовые трудности, отсутствие социальной поддержки. Прогноз: нестандартная реакция на систему. Статус: аномалия».
Я смотрела на экран и не могла дышать.
Шесть месяцев. Меня выбрали за полгода до того, как я подписала договор. До того, как моя жизнь рухнула. До того, как я села в свою прокуренную «Шкоду» и считала копейки до зарплаты.
– Это не случайность, – прошептала я. – Это ловушка. С самого начала.
Я подняла голову к камере.
– Ты знал, – сказала я. – Ты всё знал.
Камера молчала. Но дверь наблюдательного сектора открылась.
Он вышел.
Бледный. Уставший. С красными глазами и сжатыми кулаками.
– Анна, – сказал он. – Ты не должна была это видеть.
– Но я увидела, – я встала. – Ты знал. С первого дня. Что меня выбрали. Что я не случайность. Что вся моя жизнь – просто подготовка к этому эксперименту.
– Да, – сказал он. – Знал.
– И ничего не сказал.
– Не мог.
– Не мог или не хотел?
Он подошёл ближе. Остановился в шаге. Посмотрел на меня – не как куратор на переменную. Как человек, который боится того, что сейчас услышит.
– Не мог, – сказал он. – Потому что если бы я сказал тебе правду в первый день – ты бы ушла.
– И была бы права!
– Нет, – он покачал головой. – Ты не ушла бы. Ты подписала контракт. Ты в системе. Ты – переменная. Единственная, кто может изменить результат эксперимента.
– Какой результат?
– Сможет ли человек сохранить себя, – он сделал паузу, – когда его жизнь полностью контролируется.
– Это и есть эксперимент?
– Да, – он посмотрел мне в глаза. – И ты – ключевая переменная. Потому что все остальные сломались. А ты – нет.
– А ты? – спросила я. – Ты сломался?
Он молчал. Секунду. Две. Дольше нормы.
– Я, – сказал он тихо, – сломался о тебя. В первый же день, когда увидел, как ты смотришь на камеру и улыбаешься.
– Ты врёшь.
– Никогда не врал тебе, – он подошёл ещё ближе. Теперь между нами было меньше десяти сантиметров. – Я скрывал. Но не врал.
– А сейчас? Что ты скрываешь сейчас?
Он сжал челюсть. Желваки заходили под кожей.
– Сейчас, – сказал он, – я скрываю, что система приказала убрать тебя.
– Убрать? Как участника 007?
– Хуже, – он посмотрел на камеру. – Тебя хотят деактивировать. Не перевести на другой уровень. Просто... стереть. Как ошибку в коде.
– Почему?
– Потому что ты – аномалия, – он коснулся моего лица. Кончиками пальцев. Холодными, сухими, дрожащими. – А система не терпит того, что не может просчитать.
– А ты? Ты можешь просчитать?
Он посмотрел на меня. Долго. Так долго, что камера, кажется, забыла моргать.
– Нет, – сказал он. – И это единственное, за что я благодарен системе.
– За что?
– За то, что она привела тебя ко мне, – он убрал руку. – Даже если это разрушит нас обоих.
Я смотрела на него. На его лицо – бледное, уставшее, почти человеческое. На его руки – сжатые в кулаки. На его глаза – темные, глубокие, отчаянные.
Глава 16. Правда о ней
После документов я не спала трое суток потому, что в голове застряла одна фраза, которую я не могла выкинуть, как заевшую пластинку, как голос в динамике, который повторяет одно и то же, пока ты не сойдешь с ума:
«Тебя хотят деактивировать».
Деактивировать.
Как ошибку в коде. Как участника 007. Как будто я – не человек, не женщина, не Анна, а строчка в программе, которую можно стереть одним нажатием клавиши. Выделить. Нажать Delete. Подтвердить действие.
– Ты не дашь им это сделать, – сказала я своему отражению в тёмном экране телефона. Глаза – красные, опухшие. Под ними – тени, как у панды. – Ты – переменная. Переменные не деактивируются. Они взрывают системы.
Отражение выглядело решительным. И безумным. Мне это понравилось.
Но внутри всё дрожало.
* * *
В системе меня встретила пустота.
Не та – обычная, с координаторами в сером, с участниками в бежевом, с наблюдателями за стеклом. А абсолютная. Первозданная. Та, что была до сотворения мира – если верить, что система создавала этот мир.
Никого. Ни одного человека в общем зале. Пустые столы. Пустые стулья. Пустые мониторы – черные, мертвые, как выключенные телевизоры.
Только камеры, которые смотрели со всех сторон – сверху, с боков, даже из-под столов я заметила крошечные черные точки объективов.
И экран на моём столе. Который мигал красным.
– Что происходит? – спросила я у пустоты. Голос прозвучал глухо, неестественно громко в этом мёртвом пространстве.
– Проверка, – ответил механический голос из динамика над головой. – Инициирована по факту несанкционированного доступа к архиву.
– Где все? – спросила я.
– Изолированы. Вы – последняя.
Я села на своё место. Экран загорелся – не синим, как обычно, а красным. Тревожным. Цветом крови, цветом «стоп», цветом системы, которая готовится нанести удар.
«Ожидайте решения системы».
– Решения о чём? – спросила я.
– О вашем статусе.
Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони – четыре полумесяца на каждой руке. Боль помогала не провалиться в панику, которая подступала к горлу липкой волной.
– Я хочу видеть куратора 001, – сказала я.
– Куратор 001 даёт показания по факту нарушения, – ответил голос.
– Какие показания?
– Вам не предоставлено право знать.
Я встала. Подошла к стеклянной стене, за которой всегда был наблюдательный сектор. Сейчас там было пусто. Тёмные мониторы, пустые кресла, погасшие лампы.
Я постучала костяшками – раз, два, три, четыре. Звук был глухим, без эха – стены поглощали всё.
– Эй! Я здесь! – крикнула я. – Вы не можете просто запереть меня и ждать!
Тишина.
– Я имею право на защиту!
Молчание.
– Я имею право знать, что происходит!
– Вы имеете право молчать, – сказал голос. – Всё остальное – привилегия системы.
Я замерла.
– Это цитата? – спросила я. – Из устава? Из правил? Из протокола?
– Это правило номер ноль, – ответил голос. – Его никто не нарушал. До вас.
Я села на пол. Прислонилась спиной к холодной стене – такой холодной, что даже через кофту я чувствовала, как она вытягивает тепло. Закрыла глаза.
– Он придёт, – прошептала я. – Он обещал. Он сказал, что попробует. Он не мог уйти.
Я ждала.
Час.
Два.
Три.
Я считала секунды по ударам сердца. Сто тридцать ударов в минуту – слишком часто. Слишком громко. Слишком живо для этого мёртвого места.
В 12:00 дверь открылась.
Он вошёл.
Бледный. Уставший. Но взгляд – твердый. Решительный. Почти злой. Такой взгляд бывает у людей, которые уже всё потеряли и которым больше нечего бояться.
– Вставай, – сказал он. Голос – хриплый, сломанный, но в нём слышалась сталь.
Я встала.
– Что происходит? – спросила я.
– Проверка закончена, – он подошёл ко мне. Остановился в метре. – Система приняла решение.
– Какое?
– Твой статус – аномалия, – он посмотрел на меня. – Подтверждена. Окончательно.
– Это плохо? – спросила я.
– Это опасно, – он посмотрел на камеру. – Аномалии подлежат деактивации.
– Но я ещё здесь, – сказала я. – Меня не стерли. Не деактивировали. Не выключили.
– Потому что я попросил время, – он сделал шаг ближе. Теперь между нами было меньше полуметра. – Двадцать четыре часа. Чтобы ты сама выбрала.
– Что выбрать? – спросила я.
– Уйти, – сказал он. – Или остаться.
– Уйти – это как? – мой голос дрогнул.
– Ты подписываешь документ о добровольном выходе, – он говорил ровно, спокойно, как врач, который сообщает диагноз. – Система стирает все данные о тебе. Твоя память о проекте – тоже. Всё, что было – исчезнет.
– Стирает память? – я усмехнулась. Усмешка вышла нервной, почти истеричной. – Как в дешевом фантастическом фильме? Как у участника 007?
– Как в системе, – поправил он. – Которая не терпит аномалий.
– А остаться? – спросила я.
– Остаться, – он помолчал. Я слышала, как он дышит – тяжело, как после бега, – значит стать частью системы. На равных. Не как переменная. Как сотрудник.
– Как ты? – спросила я.
– Как я, – он кивнул. – Без права на ошибку. Без права на личную жизнь. Без права на тебя.
– Это хуже, чем деактивация, – сказала я.
– Возможно, – он посмотрел на меня. – Поэтому я и дал тебе выбор. Которого у тебя не было в первый день.
– А третий вариант? – спросила я. – Сломать систему?
– Третий вариант, – он усмехнулся. Горько. Почти больно. – Это самоубийство. Шанс – один к десяти. Если повезёт – выживем. Если нет – нас сотрут. Обоих.
– А если я выберу его? – спросила я.
– Тогда, – он взял меня за руку. Сжал. Крепко. Почти больно, – я пойду с тобой.
– Почему? – спросила я.
– Потому что, – он посмотрел мне в глаза, – я уже сделал свой выбор. В первый день. Когда увидел, как ты улыбаешься камере.
– И какой он? – спросила я.
