Текст книги "Уйти нельзя. Он под запретом (СИ)"

Автор книги: Аделия Вайзерманн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Глава 17. Сценарий внутри сценария

Мы вышли из кабинета, и я сразу поняла: что-то не так.

Не уловила мыслью, а почувствовала телом. Тем самым телом, которое за последние три недели научилось читать его раньше, чем он успевал надеть маску. То, как он дышит – слишком ровно, как перед прыжком. То, как движется – слишком плавно, как будто каждое движение отрепетировано. То, как молчит – а он молчал, хотя должен был говорить.

Он шёл впереди. Слишком быстро. Слишком прямо. Не оглядывался. Не ждал. Как будто я была не рядом, а где-то далеко – за стеклом, за камерой, за тысячей правил. Как будто ничего не случилось.

Как будто минуту назад он не сжимал мою руку и не говорил «я выбрал тебя».

– Ты чего? – спросила я в спину. Голос прозвучал громче, чем я хотела. В пустом коридоре он отскочил от стен и вернулся эхом – чужим, насмешливым.

– Идем, – бросил он через плечо, не сбавляя шага. – У нас мало времени.

– Я не про время. Я про тебя.

Он остановился.

Не резко – плавно, как будто его движениями управлял кто-то невидимый. Повернулся. Лицо – бледное, бледнее обычного. Глаза – уставшие, но не пустые. Нет. В них было что-то, чего я раньше не видела.

Раздражение.

Не холод. Не отстраненность. Настоящее, живое, человеческое раздражение. На меня. На ситуацию. На систему. На то, что мы не можем просто взять и убежать.

– Что именно тебя не устраивает? – спросил он. Голос – ровный, но я слышала напряжение в каждой гласной.

– Ты ведёшь себя так, будто ничего не произошло, – сказала я. – Будто мы не говорили о побеге. Будто ты не предлагал мне выбирать. Будто...

– А что произошло? – он наклонил голову. Этот жест – я уже знала его. Когда он сомневался. Когда не знал, что сказать. – Ты нашла документы. Я подтвердил, что ты не случайность. Система хочет тебя деактивировать. У нас двадцать четыре часа. Всё верно?

– Ты сказал, что выбрал меня, – я сжала кулаки. Ногти впились в ладони – четыре полумесяца на каждой руке. – Что я – не задание. Что я – не переменная. Что ты готов разрушить систему.

– И что с того?

– С того, что ты ведёшь себя как куратор, – мой голос дрогнул. – А не как...

Я запнулась. Не могла подобрать слово. Не потому, что не знала. А потому, что боялась его произнести.

– Как кто? – он усмехнулся. Усмешка вышла горькой, почти больной. – Как человек, который влюблён в переменную? Как герой из дешевого романа? Как тот, кто бросит всё и убежит с тобой на край света?

– Не надо, – сказала я тихо.

– Что именно? Правду? – он сделал шаг ко мне. Один. Небольшой. Но достаточный, чтобы я почувствовала его запах – что-то холодное и одновременно жаркое. – Хорошо. Вот тебе правда. Я не знаю, зачем выбрал тебя. Может, потому что система сломалась. Может, потому что я сломался. Может, потому что вся эта история – просто эксперимент внутри эксперимента.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

– А то, – он посмотрел на камеру, которая смотрела на нас из угла коридора, – что, возможно, мои чувства – тоже часть сценария. Меня поставили сюда, чтобы я влюбился в тебя. Чтобы ты поверила. Чтобы ты сделала то, что нужно системе. Чтобы ты сломалась именно тогда, когда это запланировано.

– Это бред, – сказала я. – Система не управляет чувствами.

– Уверена? – он подошёл ближе. Теперь между нами было меньше полуметра. Я чувствовала его дыхание на своей щеке. – А что, если да? Что, если каждый мой взгляд, каждое слово, каждое «почти-касание» – запрограммировано? Что, если я – такой же участник, как и ты? Только моя роль – влюбить в себя переменную, чтобы потом было больнее её ломать?

– Ты – куратор, – сказала я.

– Куратор, которого понизили, – он усмехнулся. – Который рискует допуском. Который не спит ночами. Который смотрит на тебя и не понимает, где заканчивается его роль и начинается он сам.

– А если не начинается? – спросила я. Голос стал тише – почти шёпотом. – Если ты – только роль? Если ничего из того, что между нами было – правда?

Он замер.

Впервые за этот раз – не театрально, не наигранно. По-настоящему. Как будто я ударила его вопросом в солнечное сплетение. Как будто я сказала то, о чём он боялся думать сам.

– Не знаю, – сказал он. – И это самое страшное.

– Страшнее деактивации? – спросила я.

– Да, – он устало провёл рукой по лицу. Устало и почти зло. – Потому что деактивация – это конец. А это... это бесконечное сомнение. Я смотрю на тебя и не понимаю, хочу ли я тебя защищать или это просто программа. Хочу ли я тебя целовать или это часть эксперимента. Хочу ли я сломать систему или это тоже прописано в моем сценарии.

– А если проверить? – спросила я.

– Как? – он посмотрел на меня. В глазах – усталость. И что-то ещё. Живое. Настоящее.

– Сделать что-то, что не входит в твой сценарий, – сказала я.

Он посмотрел на меня. Долго. Но не так, как раньше – с напряжением, с огнём, с той опасной искрой, от которой у меня перехватывало дыхание. С интересом. С вызовом. С опасностью.

– Например? – спросил он.

– Например, скажи мне, что я для тебя ничего не значу, – я подошла вплотную. Теперь между нами было меньше десяти сантиметров. – Глядя в глаза. Без подготовки. Без системы. Без камер. Без 002. Без всего. Просто ты и я.

– Ты хочешь, чтобы я сделал больно? – спросил он.

– Я хочу понять, можешь ли ты, – сказала я.

Он молчал.

Секунду.

Две.

Десять.

Я слышала, как тикают часы на стене в кабинете – дверь осталась открытой, и звук эхом разносился по коридору. Слышала, как гудит вентиляция. Как бьётся моё сердце – сто тридцать ударов в минуту, не меньше.

– Не могу, – сказал он.

– Почему? – спросила я.

– Потому что это будет ложь, – он коснулся моего лица. Кончиками пальцев. Холодных, сухих, точных. – А я не умею врать. Система научила меня всему – скрывать, притворяться, играть роли. Но не врать. Не тебе.

– Тогда скажи правду, – сказала я.

Глава 18. Сбой системы

Мы не успели дойти до общего зала.

Свет мигнул – раз, два, три – и погас. Не везде. Только в нашем коридоре. Как будто система поставила на нас точку. Как будто кто-то невидимый нажал кнопку «выключить» и теперь рассматривал нас в темноте.

– Опять? – спросила я.

Он не ответил. Смотрел на потолок, где мигали аварийные лампы – красные, тревожные, как сирена скорой. Свет падал на его лицо, делая его чужим – почти неузнаваемым. Острые скулы, глубокие тени под глазами, линия челюсти, которая казалась вырезанной из камня.

– Это не штатный сбой, – сказал он.

– А какой? – спросила я.

– Я не знаю, – он достал планшет. Экран был черным, мертвым, как выключенный телевизор. Нажал кнопку – ноль реакции. Потом ещё раз – сильнее, почти с отчаянием. Ничего. – Каналы не отвечают. Система молчит.

– Может, генеральная уборка? – я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла нервной, почти истеричной.

– Анна, – он посмотрел на меня. Впервые за всё время – растерянно. Не холодно, не контролирующе, не отстраненно. По-человечески. – Это не смешно.

– Я и не смеюсь, – сказала я. – Просто пытаюсь не сойти с ума.

Он сунул планшет в карман. Пошёл по коридору. Быстро, почти бегом. Я – за ним.

Мы свернули в общий зал.

И я замерла.

Экраны не работали. Мониторы погасли – их черные поверхности отражали красный свет аварийных ламп, как зеркала в комнате страха. Камеры не мигали – их красные огоньки погасли все, до одного. Впервые за всё время я не чувствовала на себе их взглядов.

Участники сидели на своих местах, но не двигались. Застыли в тех позах, в которых их застал сбой. Участник 009 – согнувшись, положив голову на сложенные руки. Участник 012 – выпрямившись, глядя в одну точку пустыми глазами.

Координаторы стояли у стен, глядя в одну точку. Руки – вдоль тела. Лица – без единой эмоции. Как солдатики в серых мундирах, у которых вынули батарейки.

Наблюдатели за стеклом – как манекены в витрине. Застыли с планшетами в руках, с открытыми ртами, с недописанными отчетами.

– Они живы? – спросила я. Голос прозвучал глухо, неестественно громко в этом мёртвом пространстве.

– Да, – он подошел к участнику 009. Помахал рукой перед лицом. Ноль реакции. Потом щелкнул пальцами у самого уха. Ничего. – Но не здесь. Их тела здесь. А сознание – в системе.

– Где они? – спросила я.

– В системе, – он повернулся ко мне. – А система умерла.

– Как – умерла? – спросила я.

– Сбой, – он провёл рукой по лицу. Устало. Почти отчаянно. – Глобальный. Данные не идут. Маршруты сломаны. Участники зависли. Координаторы отключились. Наблюдатели ослепли.

– А мы? – спросила я.

– Мы – вне системы, – он посмотрел на меня. – Временно. Пока она не перезагрузится.

– И что мы будем делать? – спросила я.

– Ждать, – сказал он. – И не трогать ничего.

– Почему? – спросила я.

– Потому что если система зафиксирует вмешательство, когда проснётся... – он замолчал. Не договорил.

– Что? – спросила я.

– Нас деактивируют, – он сказал это ровно, без эмоций. Как констатацию факта. Как приговор, который уже зачитали, но ещё не привели в исполнение. – Обоих.

Я села на пол. Прислонилась спиной к холодной стене – такой холодной, что даже через кофту я чувствовала, как она вытягивает тепло. Закрыла глаза.

– Это конец, да? – спросила я.

– Не знаю, – он сел рядом. Не близко. На расстоянии вытянутой руки. – Может, да. Может, нет.

– Ты всегда такой оптимист? – спросила я.

– Я всегда честен, – он посмотрел на потолок, где мигали красные лампы. – Система никогда не падала целиком. Даже на тестах. Даже в самых жёстких симуляциях. Это впервые.

– А сейчас? – спросила я.

– Сейчас, – он помолчал. Я слышала, как он дышит – тяжело, как после бега, – она падает. И я не знаю почему.

– Может, из-за нас? – спросила я.

Он повернул голову. Посмотрел на меня. Долго. Не отводя глаз.

– Может, – сказал он. – А может, из-за 002.

– Что он сделал? – спросила я.

– Не знаю, – он провёл пальцем по полу, чертя невидимые линии. – Но он единственный, у кого есть доступ к ядру. Если кто-то и мог сломать систему на таком уровне... то только он.

– Зачем ему это? – спросила я.

– Чтобы поймать нас, – он усмехнулся. Горько. Почти больно. – Чтобы мы сделали ошибку. Пока никто не смотрит. Пока камеры не работают. Пока система не фиксирует.

– А кто смотрит сейчас? – спросила я.

– Никто, – он посмотрел на камеры. Чёрные, пустые, мёртвые. Их красные огоньки погасли. – Впервые за всё время – никто.

Я повернулась к нему. Колено коснулось его бедра. Он не отодвинулся.

– Это наш шанс, – сказала я.

– Какой? – спросил он.

– Уйти, – я посмотрела на дверь в конце зала. Ту самую, через которую мы входили каждый день. Которая вела к выходу. К свободе. К жизни без системы. – Пока система не проснулась.

– Куда? – спросил он.

– Не знаю, – я пожала плечами. – Но подальше отсюда.

– Анна, – он взял меня за руку. Сжал. Не больно. Спокойно. Но я чувствовала, как дрожат его пальцы. – Если мы уйдём сейчас, нас найдут. Через час. Через день. Через неделю. Система не прощает побегов. Она найдет нас, где бы мы ни были. Сотрёт память. Деактивирует. Сделает с нами то же, что с участником 007.

– А если мы не уйдем? – спросила я.

– Тогда, – он посмотрел на участников, застывших как статуи, на координаторов, окаменевших у стен, – мы будем ждать. И, возможно, умрём здесь.

– Умрем? – спросила я.

– Деактивация, – он кивнул. – Это не увольнение. Это... конец. Тебя стирают. Из системы. Из памяти. Из жизни. Как будто тебя никогда не существовало.

– А тебя? – спросила я.

– Меня – тоже, – он отпустил мою руку. – Мы – соучастники. Система не различает. Для неё мы – одна ошибка. Одна аномалия. Одна проблема, которую нужно решить.

– Это нечестно, – сказала я.

Глава 19. Ночь без сценария

Система восстановилась, но работать не спешила.

Экраны горели – ровным, холодным, синим светом. Камеры мигали – их красные огоньки зажигались и гасли в каком-то новом, незнакомом ритме. Но механический голос молчал. Ни «доброе утро», ни «ваш маршрут изменён», ни привычного «нарушение зафиксировано».

Тишина.

Координаторы не двигались – застыли у стен, как солдатики в серых мундирах, у которых вынули батарейки. Участники сидели с пустыми глазами – смотрели в одну точку, не моргая, не дыша, не существуя. Наблюдатели за стеклом застыли, как рыбы в аквариуме – с открытыми ртами, с поднятыми планшетами, с недописанными отчетами.

– Что происходит? – спросила я. Голос прозвучал глухо, неестественно громко в этом мёртвом пространстве.

– Система в режиме ожидания, – ответил Эйдан. – Она перезагрузилась, но не запустила протоколы.

– Это плохо? – спросила я.

– Не знаю, – он посмотрел на потолок, где аварийные лампы мигали красным – как пульс умирающего человека. – Такого никогда не было.

– Может, она умерла окончательно? – спросила я.

– Система не умирает, – он покачал головой. – Она засыпает. И просыпается. Всегда. Это как дыхание – вдох, выдох, вдох, выдох. Даже когда кажется, что она остановилась – она просто набирает силы.

– А сейчас? – спросила я.

– Сейчас, – он взял меня за руку. Пальцы были холодными, сухими, но я чувствовала, как дрожит его рука. – Она спит. И неизвестно, когда проснётся.

– И что мы будем делать? – спросила я.

– Ждать, – сказал он. – Но не здесь.

Он потянул меня за собой. Мы прошли через общий зал, мимо застывших участников – участник 009 согнувшись, положив голову на сложенные руки; участник 012 выпрямившись, глядя в пустоту; мимо окаменевших координаторов – они стояли так ровно, что казалось, их поставили на подставки.

Зашли в коридор. Свернули в дверь, которую я раньше не замечала – маленькую, незаметную, сливающуюся со стеной.

– Что это? – спросила я.

– Комната отдыха кураторов, – он открыл дверь. – Здесь нет камер.

Я замерла на пороге.

Комната была маленькой – не больше моей кухни. Диван – потрепанный, но уютный, с подушками, которые помнили тепло чьих-то тел. Стол – деревянный, с царапинами на столешнице. Два стула – не такие, как в зале, металлические и холодные, а обычные, человеческие.

Окно – забранное решеткой, за которой виднелась стена соседнего здания. Через решётку пробивался слабый свет – настоящий, дневной, не люминесцентный.

И тишина. Абсолютная. Без гула вентиляции, без шагов, без механического голоса, без камер.

– Ты уверен, что здесь нет камер? – спросила я.

– Да, – он вошёл первым. – Это единственное место в системе, где можно... побыть собой.

– А ты часто здесь бываешь? – спросила я, переступая порог.

– Когда не могу спать, – он сел на диван. – Когда думаю о тебе.

Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Дерево было теплым – не холодным, как всё в этом месте.

– Думаешь обо мне? – спросила я.

– Постоянно, – он посмотрел на меня. Устало. Почему-то – виновато. – С первой недели. Когда ты сказала, что я жуткий человек.

– Ты и есть жуткий, – сказала я.

– Знаю, – он усмехнулся. – Но ты осталась.

– Потому что контракт, – я пожала плечами. – И долги. И мамины таблетки.

– Врёшь, – он покачал головой. – Ты осталась, потому что тебе было интересно.

– Возможно, – я отошла от двери. Подошла к дивану. Села рядом. Не близко. На расстоянии вытянутой руки. – А ты? Почему ты остался?

– У меня не было выбора, – сказал он.

– Выбор есть всегда, – сказала я. – Ты мог уйти. Сменить проект. Запросить перевод. Уволиться. Сбежать.

– Мог, – он кивнул. – Но не захотел.

– Почему? – спросила я.

Он повернулся ко мне. В его глазах – не холод, не пустота, не усталость. Что-то живое. Тёплое. Опасное. То, что он пытался спрятать и не мог.

– Потому что ты, – сказал он. – Твоя улыбка. Твои шутки. Твоё «вы будете меня есть или сначала спросите, как я отношусь к командировкам?». Твоё «я – переменная, переменные не подчиняются». Твоё «ты думаешь, я буду играть по твоим правилам?».

– Ты запомнил? – спросила я.

– Всё, – он коснулся моего лица. Кончиками пальцев. Легко. Почти невесомо. – Каждое слово. Каждый взгляд. Каждое «почти».

– Почти? – спросила я.

– Почти поцелуй, – он убрал руку. – Почти касание. Почти правда. Почти свобода.

– А сейчас? – спросила я. – Сейчас правда?

Он посмотрел на меня. Долго. Так долго, что я перестала дышать. Так долго, что тишина в комнате стала тяжёлой, как одеяло.

– Сейчас, – сказал он, – правда в том, что если ты сделаешь шаг – обратного не будет.

– Какой шаг? – спросила я.

– Ко мне, – он кивнул на пространство между нами. – Этот.

Я смотрела на него. На его руки, сжатые в кулаки, побелевшие костяшки. На его челюсть, стиснутую так, что желваки заходили под кожей. На его глаза – темные, глубокие, отчаянные. Такие, в которых можно утонуть.

– А если я не сделаю? – спросила я.

– Тогда, – он выдохнул, – мы будем сидеть здесь и ждать, пока система проснётся. А потом вернёмся в зал. К своим ролям. К своим местам. К своим маскам.

– А если сделаю? – спросила я.

Он молчал. Секунду. Две. Десять. Я слышала, как бьётся его сердце – сто сорок ударов в минуту, не меньше.

– Тогда, – сказал он, – я поцелую тебя. И не смогу остановиться.

– А кто сказал, что я хочу, чтобы ты останавливался? – спросила я.

Он замер.

Всё тело – как будто его ударили током. Тот самый импульс, которым наказывают участников, только сейчас – без системы, без брелока, без координаторов. Только я. Мои слова. Мой шёпот.

Дыхание сбилось. Пальцы на коленях задрожали.

– Анна, – сказал он. – Ты не понимаешь.

– Что именно? – спросила я.

– Если мы сделаем это – ты перестанешь быть моим объектом, – он посмотрел на меня. – А я не знаю, кто я без этого.

Глава 20. Побег

Ночь в комнате без камер закончилась не рассветом – здесь не было окон. Не было солнца, не было неба, не было утра. Только стены, диван, дверь и тишина, которая стала такой привычной, что казалась живой.

Она закончилась звуком.

Механическим. Холодным. Живым.

– Система восстановлена, – произнес голос из динамика над дверью. – Все протоколы активны.

Я открыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле – сто тридцать ударов в минуту, не меньше. Эйдан сидел рядом, прислонившись к стене. Не спал – я видела по его глазам, красным, уставшим, с темными кругами под ними. Смотрел на дверь. Ждал.

– Нарушений не зафиксировано, – добавил голос.

– Слышал? – я села, поправила кофту, которая за ночь превратилась в комок ткани. – Нас не нашли.

– Или не захотели найти, – он встал.

– Думаешь, 002 знал? – спросила я.

– Он знает всё, – он посмотрел на потолок, где за стеклом мигала красная точка. Камера. Работала. Всегда работала. – Вопрос не в этом.

– А в чём? – спросила я.

– В том, почему он позволил нам остаться там, – он перевёл взгляд на меня. – В комнате без камер. Восемь часов. Вдвоём. Без протокола. Он мог остановить нас в любую секунду. Не остановил.

Я замолчала. Потому что ответа не было.

* * *

Общий зал встретил нас белым светом и запахом озона – таким сильным, что першило в горле. Участники сидели на своих местах – те же лица, те же пустые глаза, те же бежевые бейджи. Координаторы стояли у стен – серые, неподвижные, как статуи. Наблюдатели за стеклом механически листали планшеты, без остановки, как заводные куклы.

Я села за свой стол. Экран загорелся – синим, ровным, холодным. Надпись:

«Доброе утро. Заданий на сегодня: 1».

– Одно задание? – спросила я. – После вчерашнего сбоя? После отключения системы?

– Тест на лояльность, – ответил механический голос. – Вопрос 1 из 1.

– Что за вопрос? – спросила я.

Экран мигнул. Надпись сменилась:

«Вы готовы покинуть проект добровольно?»

Я подняла голову к камере. Красный огонёк смотрел прямо на меня – не мигал, не отводил взгляд.

– Это ловушка, да? – спросила я. – Если отвечу «да» – меня деактивируют. Если «нет» – тоже. Нет правильного ответа.

– Вы ответите после, – сказал голос. – Сначала – демонстрация.

Дверь в дальнем конце зала открылась.

Оттуда вывели участника 009.

Он шёл, ссутулившись, глядя в пол. Ноги волочились по белому кафелю – шаркающий, безжизненный звук. Координатор в сером держал его за локоть – не грубо, не больно, просто – взял и вёл, как куклу на ниточках.

– Участник 009, – произнёс голос. – Нарушение протокола №12. Несанкционированная попытка коммуникации с переменной во время изоляции. Наказание: показательная деактивация.

Я вскочила. Стул отлетел назад, ударился о стену.

– Что значит «показательная»? – спросила я.

– Вы будете смотреть, – ответил голос. – Чтобы понять, что происходит с теми, кто не подчиняется. Чтобы запомнили. Чтобы боялись.

Координатор подвёл 009 к центру зала. Встал напротив. Достал планшет. Чёрный, маленький, с одной красной кнопкой.

Нажал.

009 не закричал. Не всхлипнул. Не охнул.

Он просто... выключился.

Глаза закатились – белки стали жёлтыми в белом свете ламп. Ноги подкосились – сначала колени, потом бёдра, потом всё тело. Он упал на пол – мешок костей и бежевой ткани.

Тишина.

Я смотрела на его тело. На то, как голова ударилась о кафель – глухой, мокрый звук. На то, как координатор взял его за ноги – без эмоций, без брезгливости, как мешок с мусором – и поволок к выходу.

– Он умер? – спросила я. Голос не дрожал. Я не позволяла.

– Деактивирован, – ответил голос. – Переведён в режим ожидания. Дальнейшее решение – за системой.

– Выключили, как компьютер, – сказала я.

– Как ошибку, – поправил голос. – Которую вовремя нашли. Которую нельзя было исправить.

Я перевела взгляд на наблюдательское стекло.

Он стоял там.

Эйдан.

Бледный. Уставший. Смотрел на меня не отводя глаз.

– Тест, – сказала я. – Вы показываете мне, что будет, если я уйду.

– Если вы уйдёте, – голос стал тише, почти доверительным, почти человеческим, – вас ждёт то же самое. Но без зрителей. Без предупреждения. Без демонстрации.

– А если останусь? – спросила я.

– Тогда вы станете участником, – ответил голос. – С номером. С ролью. Без вопросов. Без имени. Без прошлого.

Я посмотрела на стол, где лежал бейдж 009. Бежевый. С номером. Чужой. Ещё тёплый.

– А он? – я кивнула на стекло. – Что с ним будет?

– Куратор 001 сам решит, – голос сделал паузу. – Остаться с вами или вернуться в систему.

– Сейчас он в системе, – сказала я.

– Сейчас – да, – ответил голос. – Но выбор за ним.

Я встала. Подошла к стеклу. Он стоял по ту сторону. Руки – в карманах. Лицо – спокойное, непроницаемое. Но я видела. Желваки ходили под кожей – резко, нервно. Дышал – слишком часто, двадцать два вдоха в минуту вместо обычных четырнадцати.

– Ты видел, что они сделали с 009? – спросила я.

– Да, – сказал он.

– И позволил?

– Я не мог остановить, – он коснулся стекла ладонью. Пальцы были холодными, бледными. – Я больше не управляю. Только наблюдаю.

– Как все они, – я кивнула на наблюдателей за стеклом, которые листали планшеты, не поднимая голов.

– Как все, – он опустил руку. – Кроме тебя.

Я отошла от стекла. Посмотрела на дверь, в которую уволокли 009. На свой стол. На экран с вопросом: «Вы готовы покинуть проект добровольно?»

– Я ухожу, – сказала я.

Тишина.

Такая густая, что я слышала собственное сердце. Слышала, как за стеклом наблюдатели замерли. Как координаторы перестали дышать.

– Что? – его голос из динамика.

– Я ухожу, – повторила я. – Не потому, что боюсь деактивации. А потому, что не хочу стать им.