Текст книги "Уйти нельзя. Он под запретом (СИ)"
Автор книги: Аделия Вайзерманн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
Глава 9. Провокация
Ночь после блокировки я не спала.
Не потому, что не хотела. Не потому, что кофеин (который мне все-таки предоставили) бурлил в крови. А потому, что каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела его лицо в полумраке кабинета. Острые скулы, твердая линия челюсти, глаза – темные, глубокие, в которых на секунду мелькнуло что-то живое, прежде чем он снова надел маску.
Я лежала на продавленном диване, смотрела в потолок, где трещина от люстры напоминала карту неизведанной страны, и трогала губы.
Они всё ещё помнили его.
Сухие. Твердые. Настойчивые. Не нежные – нет, о нежности не было и речи. Требовательные. Жадные. Как будто он хотел не поцеловать меня, а выпить до дна, забрать себе, отметить.
И пальцы помнили.
Его щетину – колючую, жёсткую, которая царапала мою ладонь, когда я коснулась его лица.
Его пульс – сто пятьдесят ударов в минуту, не меньше, я чувствовала его под пальцами, когда держала руку на его груди.
Его дыхание – сбитое, частое, горячее, которое обжигало мои губы за секунду до поцелуя.
– Ты влипла, – сказала я Чеширскому Коту, который по-прежнему нагло улыбался с брелока, свисающего с прикроватной тумбы. – По самые уши. По самые помидоры. По самую макушку.
Кот улыбался. У него не было выбора. У меня, кажется, тоже.
Я взяла телефон. Экран загорелся, осветив потолок призрачным белым светом. Сети нет. Как всегда. Сообщение не отправить. Да и кому? «Привет, мама, меня поцеловал куратор в секретном офисе под видом работы над проектом. Да, тот самый, холодный, как ледник. Да, тот самый, который называет меня переменной. Всё хорошо, не волнуйся, таблетки не забывай».
Я усмехнулась. Усмешка вышла нервной, почти истеричной – такой, после которой хочется то ли плакать, то ли бить посуду.
– Завтра будет обычный день, – сказала я себе, глядя в потолок. Голос прозвучал глухо, неубедительно. – Он будет холодным. Я буду острой. А поцелуй – просто сбой системы. Техническая ошибка. Лаги в матрице. Глюк в программе.
Я почти поверила.
Почти.
* * *
Утром система встретила меня тишиной.
Не той – мертвой, вчерашней, когда участники застыли как статуи, а камеры не мигали. А новой. Настороженной. Как будто она знала. Как будто за ночь что-то изменилось, и теперь воздух в коридорах стал плотнее, тяжелее, как перед грозой.
Как будто камеры смотрели иначе.
Не фиксировали – оценивали. Не наблюдали – судили.
Я приложила телефон к турникету. Секунда ожидания – дольше обычного. Металлический голос прозвучал с лёгкой заминкой, как будто система колебалась, прежде чем вынести вердикт.
– Кандидат 014, – сказал механический голос. – Статус: переменная. Отклонение от нормы: зафиксировано.
– Что за отклонение? – спросила я, хотя сердце уже знало ответ.
– Вам сообщит куратор.
Я пошла в зал. Сердце колотилось где-то в горле – не от страха, нет. От ожидания. От того предчувствия, которое невозможно объяснить, но невозможно и игнорировать. Когда каждый шаг отдаётся в висках, а ладони становятся влажными, хотя ты ничего не боишься.
Эйдан стоял у наблюдательного стекла.
Смотрел на меня.
Лицо – холодное, непроницаемое, как маска, которую он надевал каждое утро. Руки – в карманах брюк, поза – расслабленная, почти ленивая. Но я уже научилась видеть. Напряжение в его плечах – они были чуть приподняты, как у хищника перед прыжком. Легкий наклон корпуса вперед – как будто он хотел шагнуть навстречу, но запретил себе.
– Анна, – сказал Эйдан как всегда без «доброе утро». Без «здравствуйте». Просто имя. Как в первый день. Как приговор. Как молитву.
– Как и всегда, – я остановилась в трёх метрах. Не ближе. Не дальше. – Слышала, у меня отклонение.
– Да, – он кивнул на камеру над моей головой. – Система зафиксировала изменение поведенческих паттернов.
– Каких именно? – я вновь скрестила руки на груди, чтобы не показывать, как дрожат пальцы.
– Ваш пульс участился на двадцать ударов в минуту, когда вы вошли в здание, – он говорил ровно, холодно, как будто зачитывал протокол. – Зрачки расширены на пятнадцать процентов относительно нормы. Дыхание – поверхностное, двадцать два вдоха в минуту вместо обычных четырнадцати. Система классифицировала это как «эмоциональная нестабильность».
– И что теперь? Штраф? Выговор? Лишение бонусов?
– Нет, – он сделал паузу. Такую долгую, что я успела сосчитать до пяти. – Тест.
– Какой тест?
– Вы узнаете, – он развернулся и ушёл в кабинет, не добавив ни слова.
А я осталась стоять посреди зала, под взглядами камер, которые смотрели отовсюду – сверху, с боков, даже из-под столов, и чувствовала, как моё тело снова меня предает.
Пульс – сто десять.
Дыхание – слишком частое, как у загнанной лошади.
Пальцы – мелкая дрожь, которую невозможно скрыть, сколько ни сжимай кулаки.
– Отлично, – прошептала я, глядя в камеру. – Просто отлично. Вы меня сделали, да? Система? Эйдан? Все вместе?
Камера моргнула красным. Неодобрительно. Или насмешливо. Я уже не различала.
* * *
Тест начался в 10:00.
Меня привели в комнату. Белую. Пустую. Стерильную – такую белую, что глазам становилось больно. Два стула – металлических, холодных, с подлокотниками, на которых виднелись потёртости. И стекло во всю стену.
За стеклом – наблюдатели. Четверо. В чёрном. С планшетами в руках. Они не смотрели на меня – они смотрели сквозь меня. Фиксировали. Оценивали. Ждали.
Передо мной большой черный монитор. С надписью «Загрузка данных» и бегающей полоской, которая двигалась слишком медленно, как будто система намеренно затягивала время, чтобы я успела надышаться страхом.
Экран мигнул. Надпись сменилась.
На мониторе – два лица.
Участник 009. И участник 012.
009 выглядел хуже, чем вчера. Лицо – серое, как пепел. Глаза – пустые, но не спокойные – в них застыл тот особенный ужас, который бывает у людей, которые уже ничего не боятся, потому что худшее уже случилось. Он сидел, ссутулившись, руки – на коленях, пальцы – переплетены, костяшки – белые.
Глава 10. Ты – моя проблема. Самая большая
После теста с выбором я думала, что система возненавидит меня.
Она сделала хуже.
Она начала меня игнорировать.
Не штрафы. Не тесты. Не провокации. Не холодные голоса из динамиков, перечисляющие нарушения. Просто – тишина. Глубокая, тягучая, как смола, в которой тонешь медленно и не можешь крикнуть.
Камеры смотрели – их красные огоньки горели, как глаза белых мышей, – но не фиксировали. Я проверяла. Специально делала то, за что раньше получала выговоры: слишком громко говорила, слишком быстро ходила, слишком долго смотрела на наблюдательское стекло.
Ничего.
Координаторы в сером проходили мимо, не поднимая голов. Раньше они хотя бы косились – с подозрением, с любопытством, с той особенной пустотой, которая была хуже осуждения. Теперь они смотрели сквозь меня. Как сквозь стекло. Как сквозь воздух.
Даже механический голос замолчал. Объявлял только смену секторов – сухо, коротко, без обычных комментариев, без оценок. Ни «нарушение зафиксировано», ни «бонусный фонд уменьшен», ни даже привычного «ваш статус: переменная».
Тишина.
Я стояла посреди зала, среди людей, которые двигались как марионетки, и впервые за всё время мне стало не страшно.
Мне стало одиноко.
Система не наказывала меня. Она исключила. Отрезала. Отменила. Как будто меня не существовало. Как будто я была не переменной, не аномалией, не ошибкой – а пустым местом, которое забыли закрасить.
А это в тысячи и миллионы раз хуже.
* * *
В 11:45 я сидела на своём месте и смотрела на пустой экран. Монитор не горел – даже не включался, когда я касалась сенсорной панели. Раньше он загорался синим при одном моём приближении.
Теперь – мертвый. Чёрный. Пустой.
Я провела пальцем по стеклу. Ноль реакции.
– Ты меня заблокировала? – спросила я камеру. – Это новое наказание?
Камера не ответила.
Она смотрела. Но не фиксировала. Не мигала. Просто горела ровным красным светом, как светофор, который никогда не переключится на зелёный.
Я вздохнула. Откинулась на спинку стула. Закрыла глаза.
Голод напоминал о себе тупой болью под ложечкой. Я не ела с прошлого вечера – вчерашний суп, который он принёс, был последним горячим, что попало в мой желудок. Сегодня утром я выпила чёрный кофе в автомате на первом этаже – горький, жидкий, с привкусом пластика.
– Ты не ела восемь часов, – сказал бы он.
Я усмехнулась своим мыслям. Он не скажет. Он молчит. Они все молчат.
В 12:00 динамик над моим столом ожил.
Я подскочила на стуле – от неожиданности, от надежды, от того, что тишина кончилась.
– Анна, – голос Эйдана. Нормальный. Человеческий. Не механический, не холодный, не безликий. Его. – Пройдите в столовую сектора Б.
– У меня нет обеда в графике, – сказала я, хотя какая разница? График был пуст. Как и моя жизнь последние три дня.
– Теперь есть.
Я не стала спорить. Встала. Пошла. Потому что его голос был единственным живым звуком в этом мертвом месте. Потому что если бы он сказал «беги», я бы побежала. Если бы сказал «падай», я бы упала.
Столкнувшись с этой мыслью, я постаралась отогнать ее. Но не смогла.
Столовая оказалась маленькой комнатой – я никогда здесь не была. В углу – пластиковое окно, за которым угадывалась кухня. Белые стены, белый стол, два стула. И тарелка супа посередине.
Пар поднимался над поверхностью – горячий, настоящий, почти домашний. Я не видела пара четыре дня. Не чувствовала запаха горячей еды. Только озон, бумагу и собственный страх.
– Садись, – сказал он, входя следом за мной. Я не слышала, как он подошёл – шаги поглощались полом.
– Ты следишь за моим питанием? – спросила я, опускаясь на стул.
– Система следит, – он сел напротив. – Я корректирую.
– Зачем?
– Ты не ела восемь часов, – он кивнул на тарелку. Ложка лежала справа, аккуратно, под углом сорок пять градусов. – У тебя упал сахар. Система зафиксировала это как аномалию.
– Аномалию? – я подняла бровь. – Низкий сахар – аномалия?
– Твоё тело не справляется с нагрузкой, – он говорил ровно, спокойно, как врач на приёме. – Ты худеешь – минус три килограмма за десять дней. Плохо спишь – глубокая фаза сна не превышает двух часов за ночь. Твои реакции замедлились на пятнадцать процентов за последние три дня.
Я замерла.
– И, конечно же, это все родилось из наблюдений? – мой голос стал тише. Почти шёпотом.
– Так точно, – он подвинул тарелку ближе ко мне. – Ешь.
– Это приказ? – я взяла ложку. Пальцы чуть дрожали.
– Это забота.
Слово повисло в воздухе – тяжёлое, чужое, неуместное. Забота. В этом месте, где людей превращают в объекты. Где участник 009 кричал от импульса. Где 012 боялась назвать своё имя. Где система смотрит и фиксирует, а не заботится.
– Система не умеет заботиться, – сказала я.
– А я – умею, – он посмотрел на меня. В глазах – не холод. Не пустота. Что-то живое. Усталое. Настоящее. – Ешь, Анна.
Я взяла ложку. Зачерпнула суп.
Грибной. Тёплый. Настоящий. Густой, с кусочками картофеля и моркови, с зеленью, которая плавала на поверхности маленькими островками. Я не ела горячего уже четыре дня – только сухомятку на бегу, в перерывах между тестами: крекеры, яблоки, шоколадные батончики из автомата.
Первый глоток обжег губы. Я не обратила внимания.
Второй – растекся по горлу теплом, спустился в пустой желудок, и тот отозвался благодарной икотой.
– Откуда ты узнал, что я люблю грибной? – спросила я через три ложки. Спрашивать было трудно – рот был занят, но любопытство пересилило.
– В твоей анкете был вопрос о предпочтениях, – ответил он.
– Там не было вопроса о супе. Я помню анкету. Там спрашивали про цвет, про музыку, про любимый фильм. Про суп не было.
Он сделал паузу. Такую долгую, что я успела сделать ещё два глотка.
– Я добавил его после собеседования, – сказал он.
Глава 11. Телесное напряжение
После вчерашнего я думала, что день будет странным.
Он превзошел ожидания.
Я проснулась за час до будильника – не от кошмара, не от шума, а от ощущения, что кто-то смотрит. Физического, почти осязаемого. Как будто взгляд проходил сквозь стены, сквозь этажи, сквозь бетонные перекрытия, добирался до моего бокса, до моей лежанки, до моей кожи.
Я села. Обвела взглядом комнату. Шторы задернуты. Телефон лежит экраном вниз. В углу – Чеширский Кот на брелоке, который улыбался, как будто знал что-то, чего не знала я.
– Ты становишься параноиком, – сказала я вслух. – Или уже стала.
Голос прозвучал глухо. Он будто не принадлежал мне вовсе.
Я встала, прошла в ванную, посмотрела в зеркало. Под глазами – тени, которые не скроет даже тональный крем. Губы – искусанные, с засохшей корочкой на нижней. На запястье – легкое покраснение там, где вчера касался он. Или показалось.
Я провела пальцем по этому месту. Кожа была нормальной. Ни следа.
Но память тела не обманешь.
* * *
В системе меня встретило молчание.
Не враждебное. Не настороженное. А какое-то... выжидательное. Как будто воздух в зале стал плотнее, тяжелее, как перед грозой. Координаторы в сером двигались чуть медленнее обычного. Наблюдатели за стеклом сидели чуть прямее.
Я прошла на своё место.
Пустой стол. Пустой стул. Всё, как обычно. Но что-то было не так.
Красной кнопки не было.
Та самая кнопка, которой я пользовалась каждый день – чтобы связаться с Эйданом, чтобы спросить, чтобы возразить, чтобы просто услышать его голос, – исчезла. На её месте – новый монитор, встроенный в столешницу. Чёрный экран. Ни одной надписи. Ни одной кнопки. Только гладкое, холодное стекло.
– Что это? – спросила я у координаторши в сером, которая проходила мимо.
Она не ответила. Даже не посмотрела в мою сторону. Прошла мимо, как сквозь стекло, как сквозь меня, как будто я была не человеком, а мебелью.
– Эй, я с тобой разговариваю! – крикнула я в спину.
Тишина.
Я села за стол. Коснулась экрана. Он загорелся – синим, холодным, безжизненным светом. Надпись побежала по диагонали:
«Переменная 014. Ваш статус: наблюдение. Ваш куратор: 001. Ваш режим: скорректирован».
– Что значит «скорректирован»? – спросила я экран.
Экран не ответил. Но в динамике над головой раздался тихий, ровный голос Эйдана. Почему-то ближе, чем обычно.
– Это значит, что теперь я контролирую твое перемещение в реальном времени.
– Ты и так контролировал, – я подняла голову к камере. – Камеры, наблюдатели, координаторы. Вы все и так знаете, где я.
– Раньше – система, – он сделал паузу. Такую долгую, что я успела представить, как он сидит в своём кабинете, смотрит на монитор и решает, стоит ли говорить следующие слова. – Теперь – я.
Я подняла голову к камере. Красный огонёк смотрел прямо на меня – не мигал, не отводил взгляд.
– Зачем? – спросила я.
– Потому что вчера меня понизили, – его голос был ровным, холодным, почти безжизненным. Как будто он говорил о чужой судьбе. – Моя новая обязанность – персональный контроль переменных с аномальным поведением.
– То есть я – твоя обязанность?
– Ты – моя проблема, – поправил он. – Как и вчера.
– И, видимо, сегодня?
– Сегодня, – он помолчал. Я слышала, как он дышит – ровно, спокойно, но почему-то слишком громко для тишины зала. – Ты – моя единственная проблема.
Экран погас. Разговор закончился.
Я сидела и смотрела на чёрное стекло, в котором отражалось моё лицо. Бледное. Уставшее. С глазами, которые искали его даже в отражении – там, за стеклом, за монитором, за камерой.
– Ты сходишь с ума, – прошептала я себе. – По-настоящему. Клинически. Тебе нужен психиатр, а не куратор.
Но я не стала дергаться.
* * *
В 14:00 экран загорелся снова.
«Переход в сектор В-4. Сопровождение: куратор 001».
И снова встала. Пошла.
Сектор В-4 оказался маленькой комнатой без окон – я таких раньше не видела. Белые стены, белый пол, белый потолок. Только стол и два стула – металлические, холодные, с подлокотниками, которые отливали синевой под люминесцентными лампами.
На столе – стопка бумаг. Ровная, аккуратная, с подогнанными краями. Рядом – ручка. Чёрная. С серебряным колпачком. Не простая – с гравировкой, которую я не успела разобрать.
Он уже был там.
Сидел на стуле, сцепив пальцы в замок, смотрел на дверь. Ждал. Не на монитор, не в планшет – на дверь. Как будто знал, что я войду именно в эту секунду.
– Садись, – сказал он.
Я села напротив.
– Что это? – я кивнула на бумаги.
– Твой психологический портрет, – он подвинул стопку ко мне. – Система составила его за последние десять дней. Хочешь узнать, что о тебе думают алгоритмы?
– А ты? – я не взяла бумаги. – Ты думаешь иначе?
Он посмотрел на меня. Слишком долго для куратора, который смотрит на переменную.
– Я не алгоритм, – сказал он. – Я куратор.
– Это одно и то же, – я скрестила руки на груди. – Алгоритмы наблюдают, фиксируют, анализируют. Ты делаешь то же самое.
– Нет, – он наклонил голову. Чуть-чуть. Как будто мои слова задели его. – Алгоритм не нарушает правила. А я – нарушил. Вчера. Из-за супа.
Я усмехнулась. Не потому, что было смешно. А потому, что напряжение в комнате становилось невыносимым, и нужно было что-то с ним сделать.
– Ты будешь вспоминать этот суп до конца жизни? – спросила я. – Станет нашей историей? «А помнишь, дорогая, тот самый грибной суп, из-за которого меня понизили?»
Он не улыбнулся. Но в глазах мелькнуло что-то – тёплое, быстрое, как искра.
– Возможно, – он подвинул бумаги ближе. – Читай.
Я взяла первый лист. Бумага была плотной, дорогой – не такой, как в дешёвых офисах. С водяными знаками, которые я заметила, только поднеся к свету.
«Переменная 014. Эмоциональный профиль: нестабильный. Реакция на стресс: высокая, но нестандартная. Прогноз подчинения системе: низкий. Статус: аномалия».
Глава 12. Зависимость
После вчерашнего касания я перестала спать.
Не потому, что боялась. Не потому, что кошмары душили. А потому, что каждую ночь, стоило мне закрыть глаза, как перед внутренним взором возникали его пальцы на моей руке. Холодные. Сухие. Точные. Которые не убрали. Которые я не отдёрнула.
Я лежала на своем месте и смотрела в потолок, абсолютно ровный, что взгляду не за что было зацепиться, и считала часы до утра.
– Шесть, – прошептала я в темноту. – Пять. Четыре.
Чеширский Кот улыбался с брелока, все еще свисающего с тумбы. Эйдан знал. Он всегда знал. Его наглая улыбка говорила: «Ты врёшь себе, и я это вижу».
– Я не жду его, – сказала я Коту. – Я просто не могу уснуть. Это разные вещи.
Кот не ответил. Коты вообще редко отвечают, когда им задают вопросы, на которые нет правильных ответов.
Я перевернулась на бок. Подтянула колени к груди. Обняла себя за плечи – не от холода, а от того, что внутри разрасталась пустота, которую нельзя было заполнить ничем. Ни кофе, ни шутками, ни надеждой, что завтра он снова посмотрит на меня так, как смотрел вчера.
– Ты зависима, – сказала я себе. – Клинически. Тебе нужен реабилитационный центр, а не куратор.
Но я всё равно ждала утра.
В 6:30 я сдалась.
Встала. Оделась. Натянула джинсы, которые стали свободнее за последние две недели – система не баловала регулярным питанием. Завязала волосы в хвост, чтобы не лезли в глаза. Посмотрела в зеркало – бледная, с тенями под глазами, с губами, которые всё ещё помнили его дыхание.
– Ты больна, – сказала я своему отражению. – Клинически. Терминально. Неизлечимо.
Отражение кивнуло. Оно было согласно.
Я кивнула камере и глянула в коридор. Эксперимент продолжается.
На полчаса раньше обычного.
Потому что если я начну раньше, увижу его раньше. А если увижу раньше – день станет длиннее. А если день станет длиннее – у меня будет больше времени, чтобы быть рядом с ним. А если больше времени...
– Ты больна, – повторила я, сворачивая на знакомую улицу. – Клинически. Безнадёжно.
* * *
В 8:15 я сидела на своём месте.
Экран светился синим – ровным, спокойным, деловым. Монитор показывал график перемещений – пустой, потому что день ещё не начался, система не активировала маршруты, координаторы не получили команд.
Я смотрела на дверь наблюдательского сектора.
Ту самую, за которой он скрывался каждое утро. Чёрную, матовую, с табличкой «Только для уполномоченного персонала». За ней – коридор. За коридором – его кабинет. За кабинетом – он.
Я ждала.
– Кого ты ждёшь? – спросила я себя шёпотом, чтобы никто не услышал. Координаторы в сером уже начали заполнять зал, но они были далеко.
– Никого, – ответила я себе так же тихо.
– Тогда почему твой пульс – сто пятнадцать?
– Потому что я выпила много кофе, – соврала я.
– Ты не пила кофе. Ты встала раньше, но даже не спустилась на первый этаж к автомату.
– Тогда потому что...
Я замолчала.
Потому что дверь открылась.
И вышел Эйдан.
Чёрная рубашка, закатанные рукава, планшет в руке. Те же глаза – холодные, тёмные, глубокие. Те же плечи – напряжённые, как всегда, как у хищника перед прыжком. То же лицо – непроницаемое, как маска, как стена, как приговор.
Но я уже научилась видеть.
Под глазами – тени. Не такие, как у меня – глубже, темнее, словно он не спал не одну ночь, а несколько. На скулах – желваки, которые двигались, когда он сжимал челюсть – а он сжимал её часто, я заметила. В пальцах – лёгкая дрожь, когда он касался планшета – такая слабая, что никто бы не заметил. Но я заметила.
Он тоже не спал.
– Анна, – сказал он, подходя ближе. Голос – ровный, спокойный, но я слышала напряжение в каждой гласной. – Ты рано.
– Не могла уснуть, – ответила я.
– Я тоже.
Мы смотрели друг на друга. Метр расстояния. Тысяча камер вокруг. Десятки координаторов, которые уже начали двигаться по залу. Наблюдатели за стеклом, которые подняли головы.
– Это проблема, – подытожил он.
– Какая именно? – спросила я, хотя знала.
– Та, из-за которой мы оба не спим, – он сделал шаг ближе. Полметра. – Та, из-за которой я смотрю на твоё пустое место каждый день на двадцать минут раньше, чем ты должна прийти. Та, из-за которой я не могу сосредоточиться на отчётах, потому что думаю о том, когда ты войдёшь.
– Ты ждёшь меня? – мой голос стал тише.
– Я надеюсь, что ты придёшь раньше, – поправил он. – Это хуже.
– Почему?
– Потому что надежда – это зависимость, – он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то – боль? страх? – А зависимость в этом месте – смерть.
Он развернулся и ушёл в кабинет, не добавив ни слова.
А я осталась сидеть, с пульсом сто тридцать, с дыханием, которое сбилось, и с одной чёткой, ледяной мыслью:
Я ждала его.
Не систему. Не задание. Не тест. Не очередную провокацию.
Его.
Просто – его.
И это было страшнее всего, что происходило раньше.
* * *
В 11:00 экран загорелся.
«Переход в кабинет куратора. Немедленно».
Я встала. Пошла. Почти бегом – так, что координаторы в сером провожали меня удивлёнными взглядами. Так, что наблюдатели за стеклом подняли головы от планшетов.
Потому что если он позвал – значит, нужно. А если нужно – значит, я увижу его. А если увижу – значит, ещё есть время.
– Ты больна, – повторила я себе по дороге, сворачивая в знакомый коридор. – Клинически. Терминально. Неизлечимо.
Но ноги несли меня быстрее.
Кабинет куратора встретил меня красным светом.
Мониторы мигали тревожными уведомлениями – красные, оранжевые, белые. Надписи «Внимание», «Нарушение», «Риск», «Несанкционированный контакт» сменяли друг друга, как в каком-то дурном сне, как в кино про апокалипсис, где главные герои узнают, что мир рушится.
Эйдан сидел за столом. Смотрел на экраны. Не обернулся, когда я вошла.
