Текст книги "Лёд и пламя. Между щелчком клюшки и лезвием конька (СИ)"

Автор книги: Аделаида Дрозд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Акт II. Трещины и лёд

Глава 3. Ночной лёд

Дворец «Юность» ночью был совершенно другим существом. Безлюдные коридоры поглощали свет, отбрасывая длинные, искажённые тени. Гул вентиляции звучал как дыхание спящего монстра. Арина шла, прижимая спортивную сумку к груди, и её шаги отдавались эхом, будто за ней кто-то крался. Она куталась в пуховик, проклиная в мыслях городскую администрацию, экономию и этот дурацкий совместный график.

Людмила Викторовна написала в личку: «Задержана на тренерском совете. Начинай без меня. Будь осторожна. И, Арина… постарайся не ссориться». Последняя фраза звучала как напутствие перед высадкой на вражеский берег.

Из-за двери мужской раздевалки доносился грохот, мат и хохот. Кто-то крикнул: – Ставлю тысячу, что Жирнов уснёт прямо на льду к часу ночи! Кто-то другой огрызнулся: – Да я тебя самого уложу первой же силовой!

Арина прошмыгнула в свою тихую, пустую раздевалку. Тихо переоделась. Белый тренировочный костюм, термобельё. Надела коньки, затянула шнурки так туго, что пальцы на ногах заныли. Это была её броня.

Когда она вышла на лёд, часть хоккеистов уже была там. Пять человек, включая Тео. Они катались без шайб, вполсилы, больше по инерции, чем по делу. Лёд, освещённый лишь половиной софитов, казался бездонным и холодным, как поверхность далёкой планеты.

Администратор дядя Женя, в стёганой телогрейке и с ключами на поясе, вышел к борту.

– Всем доброй ночи, – сонно пробурчал он без тени доброты. – Правила простые: шайб нет. В борта не врезаться – уборщики жалуются. Громко не орать – сторожа спят. Работаете тихо, мирно и культурно. Один скандал – и я этот ночной лёд всем отменяю до конца сезона. Всем понятно? Вопросы?

В ответ – недовольное бурчание и кивки. Арина молча поставила у борта небольшую колонку. Тео, не глядя на неё, начал расставлять по центру льда ярко-оранжевые пластиковые конусы.

Началось странное, молчаливое сосуществование. Арина включила музыку – тревожные, вибрирующие струны современной классики, композитора, которого она одна любила. Звук разлился по пустому пространству. Она начала катать шаги, большие, размашистые дуги по внешнему кругу.

Хоккеисты, в свою очередь, принялись катать «восьмёрки» между конусов, отрабатывая резкие развороты и ускорения. Два мира двигались по своим орбитам, едва не касаясь друг – друга.

Два раза она и молодой, долговязый форвард по кличке «Жираф» почти столкнулись на вираже, но в последний момент оба резко дёрнулись в стороны. Воздух между ними сгущался и дрожал от невысказанных претензий.

Музыка накладывалась на свист лезвий, скрежет резких торможений, тяжёлое дыхание. Получалась дисгармоничная, нервная симфония ночи.

Арина, устав от простых шагов, решила вставить вращение. Она набрала скорость, приготовилась к заходу. И в этот момент «Жираф», пытаясь выполнить особенно резкий разворот вокруг конуса, не справился с длинными ногами. Его конёк зацепился за лёд, и его понесло боком, прямо поперёк её траектории.

Она его не видела. Она уже вошла в подготовку к вращению, мир сузился до точки на льду, до счёта в голове.

Удар был несильным, но неожиданным. Он врезался ей в бок плечом. Она вскрикнула, потеряла равновесие и полетела вниз, в ледяную твердь.

Падение растянулось на долю секунды, и в ней Арина уже ощутила, как неотвратимо приближается удар головой о лёд. Она зажмурилась.

Но удар не пришёл. Вместо этого её резко дёрнули за талию, и она с силой врезалась во что-то твёрдое и тёплое. Воздух вырвался из её лёгких. Она оказалась вдавленной в мощный корпус, обёрнутый тонким слоем термобелья. Грубые, сильные руки, схватившие её, были неумолимы, как тиски.

Она отшатнулась, отдышалась и увидела перед собой Тео. Он держал её, его лицо было всего в паре сантиметров от её. В его глазах не было насмешки. Была холодная концентрация. Он медленно разжал руки, выпустив её, как будто боялся, что она рассыплется на мелкие песчинки.

– Ты в порядке? – его голос был низким, без эмоций.

Адина не ответила. Боль вспыхнула в правом колене – тем самым, на которое она приземлилась в неловком положении. Она резко повернулась к «Жирафу», который уже поднялся, виновато потирая лоб.

– Ты что, слепой?! – вырвалось у неё, голос дрожал от адреналина и боли. – Здесь не хоккейная коробка, чтобы метаться, как слон в посудной лавке! Ты мог меня…

– Он виноват, – перебил её Тео. Стоял, скрестив руки, смотря на неё сверху вниз. – Но ты сама каталась так, будто одна во всей вселенной. Летая в облаках и ничего не видя . На общем льду – это роскошь.

Арина вспыхнула. – Этот лёд для работы! Для точности! А не для ваших силовых манёвров!

– Работа? – он усмехнулся, коротко и беззвучно. – Да, я видел. Твоя работа – падать на ровном месте, потому что заход кривой.

Она остолбенела. – Что?

Он не стал объяснять. Вместо этого он коньком провёл на льду чёткую, короткую линию.

– Ты делаешь так, – он проехал по своей воображаемой траектории, резко перенеся вес с одной ноги на другую слишком рано. – А надо вот так. Он повторил движение, но сдержаннее, с более плавным переходом.

Это было настолько неожиданно, настолько… профессионально, что Арина на секунду потеряла дар речи. Он, этот грубый хоккеист, видел её техническую ошибку. И, что ещё хуже, он был прав. Она знала об этой привычке, но тренер всегда боролась с ней на уровне «больше чувства, меньше механики». А он показал чистую механику.

– Ты ничего не понимаешь в фигурном катании, – выдавила она, но в её голосе уже не было прежней уверенности.

– Понимаю в коньках и в физике, – парировал он. – А твои прыжки – это чистая физика. Неблагодарная.

Он развернулся и покатил к своим, бросив на ходу: – Жираф, двадцать пять кругов на скорость. За невнимательность.

Арина осталась одна посреди льда. Музыка уже отыграла. Тишина давила на уши. Она посмотрела на ту линию, которую он провёл коньком. Проклиная его в душе, она медленно подкатила к тому месту.

И повторила заход. Сначала так, как делала всегда. Перенос веса – раз, толчок – два… Она мысленно увидела, как снова потеряет равновесие.

Остановилась. Вдохнула. И попробовала «его» вариант. Более сдержанный перенос, более устойчивая опора…

Она прыгнула. Не тройной, просто двойной тулуп, для проверки. Приземлилась. Чисто. Уверенно. Без той шаткости, которая преследовала её последние недели.

Она замерла, слушая ровный скрежет своих коньков на льду. В груди бушевала странная смесь из унижения, злости и… невольного уважения. Он увидел. За секунду. То, над чем она безуспешно билась месяцами.

Когда прозвучал свисток дяди Жени, означающий конец сессии, Арина ушла с льда одной из первых. Но не домой. Она ждала, пока стихнут шаги в коридоре, и снова вышла на пустую, теперь уже совсем тёмную арену. Включила один прожектор.

И снова попробовала «его» заход. И снова прыжок получился чище, выше. Она повторила раз, другой, вгоняя движение в мышечную память.

– Чёрт с тобой, Тео… – прошептала она в ледяную тишину, и её голос прозвучал почти как признание.Признание его правоты.

И в этот момент, на очередном приземлении, колено, то самое, в которое она получила удар, ответило резкой, колющей болью. Не поверхностной, а глубокой, изнутри, будто кто-то вонзил туда раскалённую иглу.

Арина застыла, схватившись за колено. Лицо исказила гримаса. Боль постепенно отступила, оставив после себя ноющую тяжесть.

– Всё нормально, – сказала она себе вслух. – Просто ушиб. Пройдёт. Все когда нибудь проходит.

Она собрала вещи, выключила свет и вышла в коридор, стараясь идти ровно. Но тело выдавало её травму. На ровном полу она слегка прихрамывала, щадя правую ногу.

В дальнем конце коридора, у выхода, стоял Тео, закуривая электронную сигарету. Он видел, как она вышла. Видел её напряжённую спину. И видел эту едва заметную хромоту.

Он ничего не сказал. Не двинулся с места. Только смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью. Потом медленно выдохнул облако пара, и во взгляде, обычно таком насмешливом или холодном, промелькнула тень чего-то похожего на понимание. Он знал этот язык боли. Слишком хорошо знал.

В тишине ночного дворца щёлкнул замок. И осталось только эхо – от её шагов и от его молчаливого наблюдения.

Глава 4. Контрольный прокат – провал

Утром в «Юности» витал особый, металлический воздух предстартовой тревоги. Не запах пота и нашатыря, а запах страха и амбиций, острый, как запах свежезаточенного лезвия конька. В центре главного холла горело электронное табло. Красными буквами: «КОНТРОЛЬНЫЙ ПРОКАТ. ОДИНОЧНОЕ КАТАНИЕ. 14:00. ПРИСУТСТВУЮТ: ПРЕДСТАВИТЕЛИ ФЕДЕРАЦИИ».

Арина читала этот список, стоя в толпе других фигуристок. Её имя было третьим сверху. От этого проката зависело всё: финансирование на сезон, поездка на этап Гран-при, а в перспективе – место в сборной. Или его потеря.

Людмила Викторовна подошла к ней, поправляя нитку на безупречном костюме-двойке. Её лицо было маской профессионального спокойствия, но глаза, эти острые, всевидящие глаза тренера, выдавали напряжение.

– Ариша, – начала она тихо, так, чтобы не слышали другие. – Ты должна сегодня показать не просто элементы. Ты должна показать характер. Уверенность, что можешь нести программу одна. Без скидок на возраст, на прошлые заслуги. Ты понимаешь?

Арина кивнула, глотая комок в горле.

– Иначе… – тренер сделала паузу, её взгляд скользнул по юным, взволнованным лицам девочек из младшей группы. – Иначе федерация решит, что ресурсы стоит вкладывать в тех, у кого всё впереди. У них ещё есть время на ошибки. У тебя – нет, больше нет.

Эти слова повисли в воздухе ледяной глыбой.

В раздевалке царило нервное оживление. Девочки, словно стайка ярких птичек, щебетали, поправляя стразы и волосы.

– Слышала, старики из федерации хотят сделать ставку на Катю Семёнову? У неё тройной аксель уже в проекте, хоть и с двух ног.

– Арина-то что? Ей скоро двадцать три. В её возрасте Туктамышева уже чемпионкой мира была, а потом… потом всё, пенсия.

– Да ей бы в ледовые шоу, деньги там хорошие. А тут место занимает, молодым дорогу не даёт.

Арина стояла у своего шкафчика, спиной к ним. Она слышала каждый шёпот, каждую язвительную нотку. Руки сами затягивали шнурки на коньках с такой силой, что пальцы белели. Не задевает, – повторяла она про себя. Не задевает. Они просто боятся. Боятся мне проиграть.

Она проверила лезвия подушечками пальцев – идеальная острота. Провела ладонью по белоснежному с серебристой паутиной страз костюму – ни одной морщинки. В голове, как мантра, стучал счёт: – Раз-два-три, раз-два-три…

Когда она вышла на разминку перед прокатом, лёд уже не был пустым. На противоположной половине, у бортов, копошились хоккеисты. У них была «сухая» тренировка – работа с мячами и лестницами на резине прямо поверх льда. Но многие уже закончили и, перебросившись парой слов, остались на трибунах, наблюдая.

Арина почувствовала на себе тяжёлый, оценивающий взгляд. Она не оборачивалась, но знала – это он. Тео. Он стоял, прислонившись к стене у выхода, в чёрной тренировочной толстовке, с капюшоном, натянутым на голову. Казалось, он просто ждал своих, но его внимание было приковано к ней.

Их взгляды встретились на секунду. В его – не насмешка, а что-то более глубокое, аналитическое. Как будто он не просто смотрел на девушку, а сканировал спортсмена перед стартом. Арину пробрала волна раздражения. Только не он. Только не его глаза, видящие всё насквозь, в этот момент.

Музыка её короткой программы – драматическая, полная надрыва фортепианная пьеса – заполнила полупустой зал. Трибуны были заняты лишь на треть: члены федерации с каменными лицами в первом ряду, тренеры, несколько родителей и эти засевшие на галёрке хоккеисты.

Арина выехала. Первые шаги, первые позировки. Тело выполняло их безупречно, с выученной за годы точностью. Но внутри была пустота. Сухость. Она видела, как Людмила Викторовна на борту морщится, беззвучно шевеля губами: – Где эмоция? Где история?

Она пыталась вдохнуть в движения чувство, но вместо этого в голове стучало: – Колено. Не подведи. Не подведи сейчас, только не сейчас.

И настал момент. Главный прыжок программы. Тройной флип. Элемент, который она делала тысячу раз. Разгон. Заход. Толчок…

В момент отрыва ото льда, в микроскопическую долю секунды, когда тело должно было сгруппироваться в плотную пружину, в правом колене вспыхнула та самая, знакомая боль. Острая, предательская. Это был не просто ушиб. Это было предупреждение.

Мышечная память дрогнула. Сбой. Она недокрутила всего на четверть оборота. Но этого хватило.

Приземление было жёстким, неуклюжим. Лёд встретил её лицом, холодный и беспощадный. Звонкий удар тела о твёрдую поверхность прокатился эхом по затихшему залу. Шок. В ушах зазвенело. Она лежала, чувствуя, как жжёт щёку, как в колене пульсирует яростная боль.

Вставай. Голос в голове звучал чужим, отдалённым. Вставай сейчас.

Она вскочила. Слишком резко. Продолжила программу. Но в её глазах, которые секунду назад горели концентрацией, теперь была пустота. Стеклянная, ледяная пустота провала.

Последовал обвал. Вращение, которое всегда было её козырем, она недокрутила, выкатилась из него раньше времени. Дорожка шагов превратилась в механическое перебирание ногами. А в самом конце, на простейшем связующем шаге, она… забылась. Остановилась на середине льда, на секунду, будто выпав из времени и пространства, безучастно глядя на трибуны, где сидели люди, решающие её судьбу.

Тишина после окончания музыки была оглушительной. Апплодисментов не последовало. Только сдержанное, вежливое похлопывание от своей тренерской команды. Члены федерации переглянулись, что-то коротко записывая в блокноты.

В кулуарах, за тонкой стенкой, доносились обрывки фраз.

– …нет той самой искры, что нужна для одиночки, она пустая…

– …техника есть, но психика не держит…

– …в парное катание её давно пророчат, там бы и опыт пригодился, и ответственность пополам…

– …надо ставить на Семёнову. Молодая, голодная, без травм и психических срывов…

Людмила Викторовна ждала её у выхода со льда. Не обнимала. Не утешала.

– Ты знала, что это твой шанс, – сказала она тихо, ровно. – Единственный в этом сезоне.

– Колено, – выдохнула Арина, едва сдерживая слёзы унижения и боли. – Оно… оно подвело на прыжке. Я чувствовала…

– Ариша, – тренер перебила её, и в её голосе впервые прозвучала не усталость, а холодная, почти беспощадная резкость. – Тебе всегда что-то болит. Усталость, мозоли, растяжения. Вопрос не в этом. Вопрос в том, танцуешь ли ты через эту боль, принимаешь ли ты ее или сдаёшься ей. Сегодня ты сдалась. И они это увидели.

Эти слова ударили больнее любого падения.

Все разошлись. Зал опустел. Техники уже заливали лёд, сглаживая все следы, все её ошибки. Арина не ушла. Она поднялась на самую верхнюю трибуну и села там, в одиночестве, завернувшись в свой белый пуховик.

Внизу, под ярким светом софитов, свежий, девственно ровный лёд сиял, как громадное зеркало. Скоро и на нём появятся первые царапины, первые следы. Но пока он был чист. Как чистый лист. На который она не смогла ничего вписать. Была только пустота и горечь поражения, горечь от упущенной возможности.

Она смотрела на эту пустую белизну и видела в ней отражение своей карьеры. Яркие, запутанные узоры, которые вдруг обрывались, превращаясь в неуверенные, прерывистые линии. Проваленные траектории жизни.

Сзади раздались шаги – тяжёлые, неспешные. Она не обернулась. Узнала по ритму.

Он остановился на ряд ниже, облокотившись о спинку сиденья перед ней. Долго молчал, глядя на тот же лёд.

– Ты не упала из-за колена, – наконец произнёс Тео. Его голос в тишине пустого зала прозвучал неожиданно мягко, без привычной издевки. – Ты упала, потому что испугалась.

Арина резко обернулась. Слёзы, которые она сдерживала, теперь текли по щекам сами, от злости и от боли.

–Ты вообще кто такой, чтобы меня судить? Хоккеист? Грубиян, который видит в фигурном катании только прыжки?

Он посмотрел на неё. Не сверху вниз, а прямо в глаза. В его взгляде не было ни жалости, ни злорадства. Была странная, усталая понимаемость.

– Я тот, кто падал так, – сказал он отчётливо, – что потом год заново учился ходить. Сломанные рёбра, разорванные связки, сотрясение, после которого три месяца мир плыл перед глазами. И всё равно вернулся на этот лёд. Потому что бояться его – нормально. Но давать страху диктовать тебе правила – значит проиграть ещё до начала игры.

Он не ждал ответа. Развернулся и пошёл прочь, его шаги снова отдались эхом.

Арина смотрела ему вслед, забыв вытереть слёзы. В ней бушевал ураган. Ненависть к его уверенности, к его спокойствию. И – проклятая, невольная искра интереса. Год учился ходить. Что с ним случилось? Как он смог… вернуться? Как он не сдался?

Она ненавидела его в этот момент сильнее, чем когда-либо. И впервые – не как досадную помеху, а как человека, который, возможно, знал что-то, чего не знала она.

Внизу техники закончили заливку. Лёд снова стал идеальным, готовым принять чужие следы. Её следы уже стёрли. Бесследно, невозвратно.

Глава 5. Диагнозы и приговоры

Холодный, безжалостный свет в кабинете спортивного врача напоминал софиты на катке. Арина сидела на кушетке, застывшая, пока доктор Соколов, седовласый мэтр с печальными глазами, водил руками вокруг её правого колена.

– Хроническое перенапряжение, микротравмы, накопившаяся усталость, – проговорил он, глядя на снимки МРТ. – Тело просит пощады. Возможно, стоит пропустить один-два старта, дать тканям восстановиться.

Арина слышала только одно слово, врезавшееся в сознание, как нож: пропустить. Это означало отдать своё место. Навсегда.

– Иногда шаг назад – это способ сделать потом два вперёд, – мягко сказал Соколов.

Но для Арины шаг назад выглядел как обрыв. Она молча кивнула, собирая сумку. Слова доктора повисли в стерильном воздухе, не найдя отклика. За дверью кабинета был другой мир – пахнущий льдом, мазью и холодным потом, мир, где не существовало "пожалуйста". Где каждое утро начиналось с боли, которую нужно было обмануть, заглушить, превратить в топливо. "Пропустить" – это не пауза. Это поражение. В спорте высших достижений пробелов в биографии не прощают.

Кабинет начальника спортивного отдела федерации пах дорогим деревом и властью. Игорь Леонидович, откинувшись в кресле, говорил спокойно и беспристрастно:

– После контрольного проката мнение комиссии сложилось. Твои результаты не внушают уверенности в перспективе на одиночное катание в новом олимпийском цикле.

Рядом молчала Людмила Викторовна, её строгий взгляд казался высеченным изо льда.

– Мы должны вкладывать ресурсы в тех, кто показывает рост. В Катю Семёнову, например. А тебе можем предложить достойную альтернативу – показательные выступления, ледовые шоу. Это почётно и финансово надёжно.

– Мне двадцать три! – вырвалось у Арины, голос прозвучал громко и надтреснуто. – Не сорок! Я ещё могу бороться!

Игорь Леонидович покачал головой. – Борьба – это результат. У тебя есть последняя возможность. Через месяц – ещё один контрольный старт. Если покажешь чистую, уверенную программу – финансирование останется. Если нет… Он развёл руками. – Мы будем вынуждены перераспределить средства. Это бизнес спорта высших достижений.

Слова «последняя возможность» повисли в воздухе, тяжёлые и неумолимые.

Тем временем в раздевалке «Варягов» царила иная атмосфера – густая от запахов пота, льда и мужской решимости. Главный тренер, коренастый Виктор Петрович, вывесил на доску жёсткий график: До конца сезона – адский календарь. Борьба за каждое очко в плей-офф. Расслабляться некогда.

Затем он обернулся к Тео, который сидел, натирая щитки. – Теодор. К нам едут скауты из «Фрёлунды» и «Ред Булл». Присмотрятся к тебе конкретно. Если сможешь показать себя – есть шанс на контракт в сильнейшей лиге континента. Это максимум, на что можно рассчитывать… в твоей ситуации.

В раздевалке на секунду воцарилась тишина. Все знали, что значит «в твоей ситуации» – ситуация человека, которого однажды вынесли со льда на носилках.

– Значит, играть надо жёстко. Стабильно. Без скидок. И уж точно не беречь то колено. Понял?

Тео кивнул, не поднимая глаз. Его лицо было каменным, но пальцы, сжимавшие тюбик с мазью, побелели.

После тренировки, у душевых, молодой защитник Коля, наглый выскочка из молодёжки, ехидно ухмыльнулся, глядя на Тео.

– Слышал, старик, к тебе шведы присматриваются. Опыт, тактика… Только скорость-то уже не та, да? Ты уже это профукал разок на самом пике. Может, не стоит второй раз рисковать? Нам, молодым, игровое время дай.

Тео замер. Вся ярость, весь страх и горечь подступили к горлу раскалённым шаром. Рука сжалась в кулак. Он наклонился чуть ближе, и его голос прозвучал низко и опасно тихо:

– На льду покажешь. Или спрячешься. А сейчас – отойди.

Коля, поперхнувшись, отступил. Но его слова остались висеть в воздухе, ядовитые, как смог. – А если правда время ушло? – пронеслось в голове у Тео, пока он стоял под ледяными струями душа, пытаясь смыть с себя этот едкий привкус сомнения.

Арина не хотела возвращаться в пустую квартиру. Поздним вечером она пришла на трибуны главной арены, где «Варяги» отрабатывали силовые приёмы.

Сидя в темноте, кутаясь в куртку, она смотрела не как зритель, а как аналитик. И невольно её взгляд цеплялся за номер 17.

Тео на льду был другим – дирижёром обороны. Он почти не носился сломя голову, но всегда оказывался в нужной точке, короткими, резкими криками направляя партнёров. Его игра была не про красоту, а про эффективность. Про расчёт и волю.

И её вдруг осенило. В хоккее, при всей его грубости, была какая-то первобытная, живая правда. Горячка борьбы, звон сирен, рёв трибун. А у неё, в фигурном катании высшего пилотажа, всё свелось к холодной математике: угол выезда, высота прыжка, градус вращения. Где-то по дороге испарилась та самая «живость», которая когда-то заставляла её летать.

Она уже собралась уходить, когда тренировка закончилась. И вдруг номер 17 отделился от группы.

Тео подкатил к самому борту, прямо под её трибуной. Снял шлем, запрокинул голову и, встретившись с ней взглядом, стукнул клюшкой по защитному стеклу. Затем сделал отчётливый жест: указал на неё и двинул пальцем вниз – спускайся.

Сердце Арины ёкнуло. Она колебалась секунду, но любопытство и странное, почти мазохистское желание услышать ещё одну порцию горькой правды перевесили. Она спустилась и вышла к льду.

Он стоял так близко, что она видела капли пота на его висках.

– Ты хочешь ещё один шанс? Тот самый, через месяц? – спросил он без предисловий.

Арина кивнула, не в силах вымолвить слово.

– Тогда ночью приходишь. Сюда. В час. Коньки тоже бери.

– Зачем?

– Я покажу тебе, как не бояться падений.

Она искала в его глазах насмешку, но видела только серьёзную, почти суровую решимость.

– Зачем тебе это? Что тебе с того?

Уголок его рта дрогнул в подобии ухмылки, но в глазах не было веселья.

– Может, мне просто надоело смотреть, как ты тратишь этот лёд впустую. А может… Он сделал паузу, и его взгляд стал пронзительным. – Может, я увидел в зеркале похожего идиота, который боится признать, что сломался. Выбирай сама.

Он не ждал ответа. Развернулся и укатил в сторону раздевалки, оставив её одну перед сияющей, пустой ледяной гладью.

Сделка с дьяволом? Или спасательный круг, брошенный тонущему с тонущего же корабля? Арина не знала. Но в час ночи она будет здесь. Потому что других вариантов больше не оставалось.