Текст книги "Лёд и пламя. Между щелчком клюшки и лезвием конька (СИ)"

Автор книги: Аделаида Дрозд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Глава 29. Время разлуки

Разлука оказалась не пустотой, а странным, новым форматом жизни. Время научилось течь по-другому, измеряясь не днями, а часовыми поясами, тренировочными циклами и игровыми днями в календаре.

Сначала был хаос. Новый город, где даже воздух пах иначе – кофе, речной сыростью и далёким, свежим ветром с Лаврентийских гор. Новый язык, обрушившийся на него стеной быстрой, певучей речи, в которой он пока ловил лишь знакомые хоккейные термины. Новая раздевалка, пахнущая свежей краской, сосной и мужским потом, – пахнущая чужим.

Новая форма лежала на лавке, сияя легендарными -сине-белыми полосами. Он касался ткани – грубой, плотной, пронизанной историей побед и поражений. Надевая её впервые, он чувствовал не гордость, а тяжесть ответственности. Он был не надеждой клуба, а его риском. Подписанным инвалидом, за которым пристально, безжалостно наблюдали десятки глаз – тренеров, партнёров, болельщиков, журналистов.

Первые тренировки были адом. Колено гудело протестом при каждом резком старте, каждом повороте. Он не мог играть так, как играл раньше – на взрывной скорости, на физическом доминировании. Приходилось переучивать тело. Играть умом, а не мышцами. Видеть лёд на три хода вперёд, как в шахматах. Читать игру противника, предугадывать передачи, занимать позицию не силой, а расчётом.

Тренер, суровый квебекиец с лицом, изборождённым шрамами, после одной из изматывающих тренировок хлопнул его по плечу так, что Тео едва устоял.

– Ты не бульдозер, Русский, – хрипло сказал он. – Ты сталкер. Тихо, умно, точно. Дай им не заметить, как ты заберёшь у них шайбу и игру. Понимаешь?

Тео понял. Он стал тенью на льду. Не такой яркой, как прежде, но гораздо более опасной. Его первая официальная игра – десять минут на льду, большинство из них в меньшинстве. Он не забил. Не отдал голевую передачу. Но он трижды грамотно «убил» атаку соперника, выиграл важнейший вброс в своей зоне и ни разу не оказался не в той позиции. В раздевалке после матча, пахнущей адреналином и льдом, партнёр – коренастый защитник – бросил ему через всё помещение банку энергетика: – Не плохо, тень. Держи тень.

Это была не похвала. Это было признание. Маленькая зарубка на карте новой территории. Он сфотографировал эту банку и отправил Арине.

Арина. Москва. Её мир сузился до размеров ледовой площадки и расширился до границ всей планеты. Тренировки стали жёстче, требовательнее, но теперь в них не было отчаяния. Была ясная, холодная целеустремлённость. Серебро в Минске дала ей не уверенность, а право. Право на сложные элементы, на собственное видение программы.

Как-то раз, отрабатывая дорожку шагов под мрачноватую, ритмичную музыку из современного балета, она вдруг сделала не предусмотренное хореографом движение – короткий, резкий толчок, имитирующий хоккейный старт, с резкой остановкой и сменой направления. Музыка совпала идеально. Тренер, наблюдавшая с борта, не сказала ни слова. На следующей тренировке просто кивнула: – Оставь. Впиши в программу. Это… неожиданно. Это твоё.

Так в её изящном, женственном катании появились острые, угловатые, почти мужские нотки. Отголоски другого мира. Отголоски его мира. Она не копировала его движения – она впитывала их энергию, их резкость, и пропускала через призму своего искусства. Иногда, делая особенно сложный поворот на высокой скорости, она ловила себя на мысли: – А вот так он уходит от силового приёма. И внутри что-то тихо улыбалось.

Она ездила на этапы Гран-При. Завоевывала места в первой шестёрке, иногда поднималась на пьедестал. Комментаторы всё чаще говорили не о её возвращении, а о её стиле – нервном, техничном, с необычной хореографической лексикой. Федерация молчала, что было лучшим признанием.

Мост через океан. Их общение было лоскутным одеялом, сшитым из обрывков времени.

00:47 по московскому времени. Сообщение от него, пришедшее после игры: – Выиграли. 2:1. Я не забил, но вытащил шайбу из своей зоны в решающий момент. Нога ноет, как сумасшедшая. Спи, чемпионка.

14:30. Короткий видео-звонок, пока она ждала своей разминки где-то в Японии. Он, мокрый после душа, с синяком под глазом, на фоне пустой раздевалки: – Как погода?

–Дождь. А у тебя?

– Тоже дождь. Только ледяной. Удачи там, на льду.

– И тебе… там, на льду.

Редкие встречи. Случайное пересечение в аэропорту Хельсинки, когда её турнир заканчивался, а его выездная серия только начиналась. Два часа в стерильной зоне лоунжа, за столиком у окна. Они пили кофе и говорили не о любви, а о боли – в мышцах, в суставах, о психологической усталости. Эти разговоры были важнее любых признаний. Это была встреча двух солдат в кратком перемирии.

Они отправляли друг другу не посты в соцсетях, а обрывки быта. Он – фото пустого стадиона утром, покрытого инеем. Она – видео с тренировки, где в кадр попадала одинокая ворона, сидевшая на бортике. Он – сканы своих медицинских чартов, где линия с показаниями колена медленно, но верно ползла вверх. Она – аудио-записи новой музыки для программы, спрашивая его мнение о ритме. – Похоже на то, как сердце стучит перед буллитом, – написал он как-то. И она поняла, что это – лучший комплимент.

Вена, Австрия. Финал Гран-При. Арина ехала туда не фаворитом, но тёмной лошадкой – тот тип спортсменки, которую боятся, потому что её сложно просчитать. Вена встречала её рождественской иллюминацией, запахом глинтвейна и мандолин. За два дня до короткой программы, просматривая расписание в приложении, она замерла.

Помимо её турнира, в эти же выходные в Вене проходил матч группового этапа Континентального Кубка. И одной из команд-участниц была… команда Тео. Тео должен был быть здесь. В этом же городе. С разницей в несколько часов.

Сердце забилось чаще, но не от радости свидания. От предчувствия чего-то большего. Это подтвердилось вечером, когда на её телефон пришло приглашение от пресс-службы турнира фигуристов. И от хоккейного клуба. Совместное.

На следующее утро в фойе роскошной венской гостиницы, где селилась спортивная элита, был организован небольшой, но представительный пресс-завтрак для ключевых СМИ от обеих дисциплин. Арину и Тео попросили присутствовать – якобы как «друзей», представителей двух сильнейших зимних видов спорта, выступающих на одной австрийской земле.

Они увидели друг друга издалека, через толпу журналистов и фотографов. Он был в строгом тёмно-синем костюме клуба, с едва заметной хромотой, которая стала его новой характерной чертой. Она – в элегантном деловом платье, с собранными в тугой узел волосами, за которыми скрывалось нервное напряжение. Их взгляды встретились, и в них промелькнуло одно и то же: – Какого чёрта?

Ведущий, бодрый австриец, взял слово. Зазвучали стандартные речи о дружбе спорта, о духе Вены, об уникальном событии. Арина и Тео стояли рядом, не касаясь друг друга, улыбаясь дежурным, стеклянным улыбками для камер.

И тогда ведущий, с драматической паузой, произнёс то, чего не было в их сценарии:

– И раз уж судьба свела в нашем прекрасном городе двух таких ярких звёзд – одну с зеркального льда фигурного катания, другую с жёсткого льда хоккея, – у меня к вам вопрос от всех болельщиков! – Он обернулся к ним, его глаза весело блестели. – Мы знаем, вы оба мастера своего дела на своём льду. Но… найдётся ли место для маленького, дружеского вызова? Встретимся на общем льду? Хотя бы для фотосессии? Чтобы показать, что лед – он и в Африке лёд, и для красоты, и для силы!

В зале повисла тишина, а потом раздался одобрительный смешок и аплодисменты. Вспышки камер участились, выхватывая их лица – его, на котором мгновенно проступила профессиональная осторожность, и её, на котором смешались растерянность и азарт.

Общий лёд. Тот самый, о котором он писал. Тот, который ждал. Теперь он был здесь, в Вене, и на него приглашали их вдвоём. Не как влюблённых, тайком. А как звёзд спорта. Перед всем миром.

Тео медленно повернул голову к Арине. Его взгляд спрашивал: – Ты как?

Арина, всё ещё улыбаясь в камеры, едва заметно приподняла бровь. В её глазах вспыхнул тот самый огонь, который он помнил с их первой совместной тренировки. Вызов был принят. Не ими. Для них. Но они его не отвергнут.

Он кивнул, почти недвижно. И затем, повернувшись к ведущему и залу, сказал на ломаном, но уверенном английском:

– Лёд всегда общий. Вопрос только в коньках и в том, что ты на нём хочешь сделать.

Он бросил взгляд на Арину, давая ей закончить мысль.

Она сделала шаг вперёд, к микрофону, и её голос, чистый и твёрдый, прозвучал в полной тишине:

– А почему бы и нет? – сказала она. – Только давайте договоримся о правилах. Без силовых приёмов. И… возможно, без тройных акселей с моей стороны. Пока что.

Зал взорвался смехом и аплодисментами. Вспышки затопили их белым светом. Крючок был заброшен. Мир теперь ждал их встречи на общем льду. А они… они уже знали, что эта встреча будет не для мира. Она будет для них. Первой настоящей точкой пересечения на картах их новых жизней. И они оба чувствовали, что на этом льду им предстоит решить что-то гораздо большее, чем просто сделать красивое фото.

Глава 30. Общий лёд и новая глубина

Идея журналистов, подхваченная спонсорами и пиар-отделами обеих федераций, разрослась как снежный ком. Из спонтанного предложения на пресс-завтраке родился целый благотворительный проект «Два льда – одно сердце», приуроченный к детскому празднику. Теперь Арине и Тео предстояло не просто позировать для фото, а подготовить небольшое совместное выступление на льду «Винер Штадтхалле» – главной арене турнира, в антракте между короткой и произвольной программами у фигуристов.

Первую совместную тренировку назначили на утро следующего дня. Каток арены был пуст и сиял под софитами, будто огромное молочное зеркало. Арина вышла на лёд первой, в тренировочном костюме, её коньки оставляли тонкие, шипящие следы. Сердце билось странно – не от страха перед сложным элементом, а от предвкушения. Она ждала его.

Он появился из тени тоннеля не в своём громоздком хоккейном облачении, а в чёрных тренировочных лосинах и простой футболке, с хоккейными коньками в руке. Он шёл медленно, бережно ступая по резиновому покрытию за пределами борта, его лицо было сосредоточенным. Увидев её, он остановился и… поклонился, иронично и элегантно, как фигурист перед выходом. Уголки его губ дрогнули.

– Мадам, – сказал он по-русски, и его голос прозвучал в пустом зале гулко и тепло. – Готова испортить идеальный лёд моими варварскими коньками?

– Варварам здесь самое место, – парировала она, не скрывая улыбки. – Я уже поставила метки. Вот здесь – зона красоты и грации. А там, за синей линией, – зона грубой силы и шайб. Постарайся не путать.

Он усмехнулся, сел на лавку и начал обуваться. Процесс был медленным, ритуальным. Она наблюдала, как он тщательно затягивает каждую шнуровку, проверяет натяжение, надавливает на колено, прислушиваясь к телу. Это было не то легкомысленное отношение к снаряжению, которое она иногда видела у хоккеистов. Это был диалог с инструментом, который одновременно был и частью его, и его слабым местом.

Встав на лёд, он сделал несколько пробных скольжений, и Арина затаила дыхание. Он двигался не так, как фигурист. Его движения были мощными, короткими, с низким центром тяжести. Но в них была удивительная экономичность и баланс. Он не резал лёд, а будто продавливал его своей волей.

– Ну что, – сказал он, подкатив к ней. – Что у нас в программе? Лебединое озеро с клюшкой вместо посоха волшебника?

– Я думала о чём-то попроще, – она скользнула рядом с ним, и их тени слились на белом фоне. – Я – делаю свои шаги, вращения. Ты – своё: резкие старты, маневры, обводку. Но мы должны встречаться. В определённых точках. Вот здесь, – она показала место у центра катка, – я заканчиваю прыжок. А ты в этот момент делаешь резкий разворот и останавливаешься напротив меня. Будто два потока… сталкиваются и замирают.

Он задумался, его взгляд скользнул по разметке.

– А потом? – спросил он.

– Потом… мы просто едем рядом. Параллельно. До самого борта. Без касаний.

– Без касаний? – в его голосе проскользнула лёгкая издёвка.

– На льду – без касаний, – твёрдо сказала она, но её щёки слегка порозовели. – Это же символично. Две дисциплины. Два мира. Рядом, но не вместе.

– Ненавижу символизм, – пробурчал он, но глаза его смеялись. – Давай попробуем.

Первый прогон был комичным и нелепым. Он не попадал в ритм её музыки (они выбрали минималистичную фортепианную композицию), его резкий старт разгонял вокруг него облако ледяной крошки, которое летело ей под коньки. В точке «столкновения» он не сумел затормозить с нужной плавностью и проехал мимо, извинившись на ходу грубым хоккейным ругательством, от которого она рассмеялась.

Второй – был лучше. Третий – они начали чувствовать не только свою, но и чужую траекторию. Он учился видеть её периферийным зрением, предугадывать, куда она двинется после вращения. Она училась использовать его энергию, его вихревой след, как часть своего движения.

Во время очередной паузы, когда они пили воду у борта, их плечи соприкоснулись. Тепло от его тела сквозь тонкую ткань футболки было осязаемым, живым. Он повернул голову, и его дыхание коснулось её виска.

– Странно, – тихо сказал он.

– Что?

– Я на льду. И не думаю о шайбе, о противнике, о боли в колене. Я думаю… о том, чтобы не сбить тебя с ног. И как-то… это сложнее.

Она посмотрела на его профиль, на каплю пота, скатившуюся по скуле.

– А я думаю о том, чтобы быть достаточно устойчивой, если ты всё-таки собьёшь.

После репетиции, скинув коньки, они оказались на улице. Вена дышала предрождественской магией. Сумерки окрашивали небо в цвет старого вина, в воздухе витал запах жареного каштана и корицы. Они шли вдоль набережной канала Донауканал, не договариваясь, просто потому, что не хотели расходиться.

Разговор тек легко и глубоко, как вода в канале под их ногами. Они говорили не о спорте, а о мелочах, которые копились все месяцы разлуки. Он рассказывал о своем клубе, о изнурительных тренировках и бесконечном холоде. Она – о пожилой уборщице на катке в Москве, которая каждый раз оставляла для неё термос с травяным чаем и называла её «девочка моя золотая».

Они смеялись. Их пальцы в карманах курток иногда почти касались. И это почти было теперь насыщенней любого прикосновения.

На одном из мостиков они остановились, глядя на огни города, отражавшиеся в тёмной воде. Тишина между ними стала плотной, значимой.

– Арина, – сказал он, не глядя на неё. – Тот наш договор… про точки опоры на трибунах.

– Ну?

– Он работает. Но он… стал маловат. Как детская одежда.

Она обернулась к нему. Его лицо в свете старинного фонаря было серьёзным. – Что ты хочешь сказать?

– Хочу сказать, что я устал от пауз. От почти. От разговоров по видеосвязи, где я вижу только твоё лицо на экране телефона. – Он сделал шаг к ней, сократив дистанцию до нуля. – Я хочу не точки на карте. Я хочу… общей территории. Даже если она будет размером с этот мост. Прямо сейчас.

Он не поцеловал её. Он просто взял её лицо в свои ладони. Его руки пахли кожей, металлом коньков и холодным венским воздухом. Его большие пальцы провели по её скулам, и это было самое интимное прикосновение за все их месяцы знакомства. В нём не было страсти новизны, как в том поцелуе у борта на старом катке. В нём была усталая, взрослая нежность человека, который прошёл через боль и расстояние и больше не хочет церемоний.

– Я здесь, – тихо сказала она, прикрывая глаза и прижимаясь щекой к его ладони. – Территория свободна.

Он опустил голову и прижался губами к её лбу. Долгим, тёплым, безмолвным поцелуем. Потом к векам. Потом, наконец, до её губ. Этот поцелуй был не вспышкой, а медленным разгоранием. Не захватом, а признанием. Они стояли, обнявшись, на мосту над тёмной водой, и весь шумный, праздничный город вокруг них растворился, оставив только стук двух сердец, нашедших, наконец, не точку пересечения, а общий ритм.

Когда они наконец разъединились, дыхание их стелилось в холодном воздухе одним облаком.

– Завтра, на выступлении, – прошептал он, касаясь её носа своим. – Я буду ехать рядом. И я буду касаться. Хоть раз. Пусть вся эта их символичность летит к чёрту.

– Будет штраф, – улыбнулась она, чувствуя, как эта улыбка рождается где-то глубоко внутри, в тёплом, безопасном месте, которого раньше не было.

– Стоит того, – ответил он.

И они пошли дальше, рука в руке, уже не как два спортсмена, вынужденные миром играть одну роль, а как два человека, которые только что наметили границы своей новой, общей территории. И первый шаг по ней они уже сделали.

Глава 31. Лёд и пламя

«Винер Штадтхалле» гудел как гигантский улей. Воздух был густ от запаха горячего шоколада, сладкой ваты и возбуждённой толпы. Только что отгремела короткая программа у фигуристок, и теперь, в антракте, на лёд выходило необычное действо. На табло загорелась надпись: Два льда – одно сердце. Благотворительная акция собрала полный зал.

Под восторженный гул сначала выкатилась детвора на коньках – мальчишки в клюшках, девочки в пачках, смешанные команды, пытающиеся изобразить что-то среднее между хоккеем и балетом. Публика умилялась. Потом вышли профессиональные фигуристы, исполнившие синхронный номер с клюшками. Было красиво, слаженно, немного пафосно.

И вот наступил финал. Музыка сменилась. Строгие струнные и фортепиано уступили место чему-то тревожному, пульсирующему, с подспудным ритмом, напоминающим биение сердца перед буллитом. Софиты погасли, оставив в синеватом прожекторном свете только центральный круг.

С одной стороны тоннеля на лёд выскользнула Арина. Она была в костюме для произвольной программы – не пастельной пачке, а в платье цвета тёмного льда и пламени, с асимметричным силуэтом, облегавшем её тело как вторая кожа. На ногах – её острые, профессиональные коньки. Она замерла в центре, её поза была собранной, ожидающей.

С другой стороны, тяжело дыша, выехал Тео. Он был в полной домашней форме скандинавского клуба – сине-белые полосы, нагрудники, шлем с забралом, которое он сейчас поднял. В руках – клюшка. Он не скользил изящно – он вышел на позицию, заняв место на «своей» половине, как защитник, охраняющий зону. Его хоккейные коньки грубо врезались в зеркальную поверхность.

Музыка сделала резкий выпад. Арина рванулась вперёд, выписав на льду сложную, витиеватую дорожку шагов – это была красота, но красота с шипами, с угловатыми поворотами, с резкими остановками. Она была стихией, непредсказуемой и совершенной.

Тео отреагировал. Не как партнёр, а как противник. Коротким, мощным толчком он бросился наперерез её траектории. Его движение было прямым, агрессивным, лишённым излишеств. Он не танцевал – он атаковал пространство.

Они сошлись в центре. Не в красивой поддержке, а в моменте противостояния. Она – закончив пируэт, замерла на одном коньке, её руки были откинуты назад, словно крылья. Он – врезался в остановку перед ней, подняв облако ледяной пыли, клюшка у него была выставлена вперёд не как угроза, а как граница. Их взгляды встретились. В зале замерли. Это было не любовное томление, а вызов. Диалог двух абсолютно разных языков, говоривших на одном льду.

Потом музыка смягчилась, перешла в лиричную, но всё ещё напряжённую тему. Тео медленно опустил клюшку и отъехал, начав свой рисунок – не кружевной, а состоящий из резких дуг, глубоких следов, силовых виражей. Он чертил на льду свою территорию: угловатую, мужскую, прямолинейную.

Арина ответила. Она пустилась в свою дорожку, но теперь её линии стали стремиться пересечь его следы, обвить их, вписаться в его углы своими плавными дугами. Это не было подчинением. Это было пониманием. Она вплетала свою сложность в его простую силу.

Кульминация наступила неожиданно. Тео, сделав особенно резкий разворот, потерял равновесие – не по-настоящему, но это был продуманный элемент «падения», ухода в сторону. И в этот момент Арина, выполняя прыжок – не тройной, а двойной аксель, но безупречно чистый, – приземлилась рядом, и её рука, будто случайно, коснулась его плеча, помогая ему символически «подняться».

Не поддержка. А точка опоры. Мгновенная и ушедшая.

И в этот миг что-то сломалось. Музыка ушла на тихую, пронзительную ноту. Тео снял шлем, бросил его за борт вместе с клюшкой. Арина замедлила ход. И они просто… поехали рядом. Не в унисон, не в паре. Она – делая лёгкие, фигуристые шаги. Он – отталкиваясь мощно, но теперь уже без агрессии, просто следуя за её ритмом, подстраиваясь.

Он коснулся её руки. Не взял. Просто провёл пальцами по её ладони. Публика ахнула. Это было крошечное, но взрывное нарушение всех правил их условного номера.

Финал был тихим. Они остановились у борта, повернувшись друг к другу. Он, запыхавшийся, с каплями пота на висках. Она, с горящими щеками и ярким огнём в глазах. Они не обнялись, не сделали финальной позы. Они просто были – два спортсмена на нейтральной территории, только что нащупавшие общий язык. Гром оваций обрушился на них, но они едва слышали его, глядя только друг на друга.

Публика разошлась, восторженный гул сменился тишиной огромного, пустеющего зала. Рабочие начали убирать оборудование. На льду остались только они вдвоем, скинувшие теперь реквизит и лишнюю экипировку. Арина, в одном платье, сделала несколько кругов, отрабатывая кусок из своей завтрашней произвольной. Тео опёрся о борт и смотрел, как она режет лёд, оставляя за собой серебристый след.

– Никогда не думала, – сказала она, подкатывая к нему, дыхание стелилось лёгким туманом, – что грубый хоккеист, который только и знает, что врезаться в борт, научит меня… танцевать. По-настоящему. Не на сцене. А здесь.

Он усмехнулся, поймав её взгляд.

– А я не думал, что хрупкая балерина, которая боится силовых, научит меня думать, прежде чем врезаться. Или… в кого-то врезаться. – Он помолчал. – Вена классная. Но холодная. Особенно в одиночном номере после выездных игр.

Она поняла его с полуслова.

– Мой турнирный график на следующий сезон… много европейских этапов.

– Мой календарь игр… половину сезона мы проводим в разъездах по Европе в Кубке.

Они смотрели друг на друга, и идея витала в ледяном воздухе, созревшая и очевидная.

– Здесь, в Вене, – осторожно начала Арина, – у нас обоих будет больше времени. В перерывах между всем этим.

– Совместная квартира, – сказал он не как вопрос, а как утверждение. – Не точка на карте. База. Место, куда можно вернуться. Не в гостиничный номер. Дом. На двоих.

Слово дом повисло между ними, тёплое и немыслимое ещё полгода назад.

– Да, – просто ответила она. – База.

Он оттолкнулся от борта, выехал на середину катка.

– Последний заезд? – предложил он, и в его глазах вспыхнул тот самый озорной огонёк, который она помнила по их самой первой встрече.

– На старт, – улыбнулась она, отъезжая к противоположному борту.

Они развернулись спиной друг к другу у разных концов пустого катка. На миг воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь гулом холодильных установок.

И они рванули.

Она – в своём фирменном шаге, лёгком, стремительном, летящем. Превращая лёд в сцену.

Он – в своём коронном хоккейном старте, мощном, низком, срывающем с места целые глыбы льда. Превращая лёд в поле боя.

Они неслись навстречу, две стихии, две параллели, наконец сошедшиеся в одной точке. И в последний возможный миг, когда казалось, что столкновение неизбежно, они не уклонились. Он протянул руку. Она вложила в неё свою ладонь.

Сила его разгона и грация её движения сплелись в единый импульс. Он не потянул её к себе – он просто принял её скорость в свою траекторию. Она не притормозила его – она просто вписала своё направление в его движение.

И они понеслись вперёд вместе, рука об руку, к противоположному борту, оставляя за собой на идеально чистом льду не одну, а две пересекающиеся, навсегда сплетённые линии – глубокую, мощную борозду и тонкий, изящный штрих. Лёд и пламя. Сила и грация. Хоккей и фигурное катание.

Их история не заканчивалась. Она только выходила на новый виток. Больше не о противостоянии или вынужденном пересечении. А о совместном пути. Две параллели, решившие, что им интереснее идти рядом, сливаясь в один уникальный, ни на что не похожий рисунок.