Текст книги "Лёд и пламя. Между щелчком клюшки и лезвием конька (СИ)"
Автор книги: Аделаида Дрозд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)
Глава 19. Утро Тео
Утро Тео началось не со звонка будильника, а с ледяного тревогой в сердце. Ощущение было знакомым, но от этого не менее противным: как будто внутри проглотили комок промёрзшего снега, и он медленно таял, растекаясь ледяной влагой по жилам. День игры. День, который перечёркивает все предыдущие или открывает дверь в тот единственный мир, ради которого он положил на лёд всё своё детство и юность.
Он лежал на спине, уставившись в потолок гостиничного номера, слушая, как за стеной начинается жизнь города, абсолютно безразличного к его личной драме. В голове, без его приглашения, начали всплывать кадры, как обломки после взрыва. Не те, что показывают в сюжетах о восходящих звёздах – победные голы, ликующие трибуны. Нет. Всплывала подноготная.
Травмы. Вот он, семнадцатилетний, на сборах. Обещание скаута НХЛ ещё витает в воздухе. Скоростной проход у борта, столкновение, нелепое падение. Резкий хруст в плече, не боль сначала, а именно звук – сухой, предательский. Потом операция. Потом месяцы в гипсе. Потом телефонный звонок, который уже не нужно было ждать. Молчание с того конца провода говорило красноречивее любых слов. Первый шанс растаял, как лёд под весенним солнцем.
Неудачи. Вот его первая игра в основе после возвращения. Рука работает, но что-то сломалось не в ней, а в голове. Страх повторной травмы. Он играет осторожно, расчётливо, не так, как умеет. Пропускает решающую шайбу, потому что на долю секунды задумался о последствиях силового приёма. В раздевалке после матча – тяжёлое молчание. Взгляд главного тренера, в котором разочарование страшнее крика: – Мы рисковали, ставя тебя. А ты играл, как будто боишься ломаного гроша.
Шанс, который упущен. Ещё один эпизод, уже позже. Контракт с клубом КХЛ вот-вот должен быть подписан. Осталось пройти медкомиссию и показать себя в контрольной игре. А он сваливается с банальным гриппом. Температура под сорок, тело – ватное. Он выходит на лёд, потому что иначе всё. Играет как в тумане, медленно, реакция запаздывает. В итоге – скамейка запасных в той самой игре и холодная фраза спортивного директора: – Посмотрим в следующем сезоне, если будет потребность. «Если». Самое страшное слово в спорте.
Тео резко сел на кровати, потерев ладонями лицо, словно пытаясь стереть эти образы. Свет раннего утра, пробивающийся сквозь жалюзи, резал глаза. Сегодняшний матч был не просто игрой календаря. Это была расплата. За все прошлые сломанные плечи, упущенные передачи, за ту осторожность, что когда-то подменила собой отвагу. От него ждали не просто хорошей игры. Ждали доказательства, что он – не «почти», не «перспективный, но травмированный», а тот самый игрок, который способен стать опорой для клуба высшей лиги. Ждали его старого, безбашенного, но эффективного «я».
На предыгровом совещании тренер, разбирая тактику, уставился на него своим пронзительным взглядом:
– Волков, твоя задача – третье звено, жёсткий опекун, простые, чёткие передачи. Никакого геройства, понял? Не тащи шайбу через всю площадку. Работай по плану. Геройство сегодня – это дисциплина.
Тео кивнул, не глядя в глаза. Работать по плану, без геройства и импровизации. План был безопасным. План не предполагал риска. План был для удобного, предсказуемого игрока. Таким его и хотели видеть?
Позже, уже на разминке, стоя у борта и глядя на пустую, сверкающую под прожекторами арену, он вдруг поймал себя на мысли, которая не имела к сегодняшней игре никакого отношения. Он вспомнил ночной каток. Холод, сковывающий дыхание. И её – Арину. Как она, сжав зубы, снова и снова пыталась войти в сложный прыжок. Падала. Поднималась. Стирала снег со льда на коленке и шла снова. Никаких зрителей, никаких оценок. Только она, лёд и её упрямство, которое граничило с безумием. Она падала не из-за неуверенности, а потому что рвалась за пределы своих возможностей. И каждый раз, вставая, она становилась не слабее, а сильнее. В её движениях не было этой навязчивой осторожности, которая годами точила его самого.
Мысль была как удар током. Он играл, боясь упасть, боясь сломаться. Она же, чтобы подняться, сперва должна была упасть.
В раздевалке перед выходом царила привычная предматчевая лихорадка: запах разогревающей мази, скрежет коньков о пластиковые полозья скамеек, приглушённые голоса, короткие команды. Тео молча готовился, натягивая форму, проверяя шнуровку щитков. Он открыл свой спортивный мешок, чтобы достать капу.
И увидел его. Лежащим поверх сложенного полотенца, будто его специально положили на самое видное место.
Маленький серебристый кулон. Ласточка в полёте, с тонкими, изящными крыльями. Простая, недорогая вещица. Он узнал её сразу. Видел однажды на её шее, выглядывавшей из-под ворота спортивной кофты на ночной тренировке. Она как-то обронила, что это талисман от бабушки, на счастье и лёгкий путь.
Она оставила его здесь. Заранее. Вчера или позавчера, когда они ещё пересекались на катке. Знала, что он его найдёт именно сегодня, перед самой игрой. Никакой записки. Никаких слов. Только эта маленькая птица из металла, застывшая в вечном полёте.
Тео взял кулон. Он был холодным. Он сжал его в кулаке так сильно, что тонкий металл чуть впился в ладонь. В ушах отдались не слова тренера о плане и дисциплине, а её слова, сказанные когда-то сквозь слёзы после очередного падения: – Иногда кажется, что счастье – это просто возможность снова выйти на лёд и попробовать. Даже если страшно.
Ледяной ком в сердце дрогнул и дал трещину. Он разжал кулак, посмотрел на ласточку, лежащую на его мозолистой ладони. Потом, не раздумывая, снял со своей шеи толстую цепь со свинцово-тяжёлым кулоном-крестом, который носил годами, и нацепил на её место тонкий серебристый шнурок с её ласточкой. Металл коснулся кожи под майкой, холодный и лёгкий.
В этот момент прозвучала команда: – На выход! Тео встал. Он больше не смотрел на пустой лёд из туннеля как на поле битвы, где его ждут только суд и оценка. Он смотрел на него как на просто лёд. Тот же самый, что и на задворках города ночью. Тот, на котором можно падать, чтобы научиться вставать.
Он потрогал пальцами через ткань майки очертания маленькой ласточки.
– Играю, как для себя, – тихо, но чётко сказал он себе, делая первый шаг в световой коридор, ведущий на арену, где уже ревела толпа. – Падаю, если надо. Но встаю – обязательно.
Глава 20. Матч
Лёд под коньками был чужим, враждебным. Не гладким полотном для манёвра, а скользкой ловушкой, напичканной посторонними телами, угрозами, ревом трибун. Матч с первых минут набрал обороты жестокой, рубленой атаки. Соперник знал, что играет с потенциальным новичком лиги, и давил всем весом, проверяя на прочность каждую щель в обороне «Варягов». Это была не просто игра, а испытание на выживание в бетонной коробке, где каждый сантиметр пространства отвоёвывался локтями и клюшками.
Тео провёл первые периоды в состоянии лихорадочной концентрации. Все мысли, все воспоминания сгорели, оставив лишь холодный огонь инстинкта. Он слышал крики тренера, доносившиеся со скамейки, но они звучали как шум из-за толстого стекла. – Спокойнее! – орал главный, когда Тео после успешного отбора бросился в ответную контратаку в одиночку. Тео не спокойничал. Он исполнял свою роль, но так, как чувствовал. Не геройствовал бездумно – каждый его выход был взвешен, но взвешен на весах необходимости, а не плана.
Он не тащил шайбу через пятерых. Вместо этого он стал тем самым цементом, который удерживал трещавшую по швам оборону. В первом периоде, когда вратарь выехал из ворот, он бросился грудью на летящую с десяти метров «блин» – шайба ударила в щиток, оглушив звоном кость, но не долетела до сетки. Во втором – врезался в здоровенного форварда соперников, летевшего на таране, приняв удар на себя и заставив того споткнуться, потерять контроль. Колено, зашитое и залеченное, но никогда не забывавшее о себе, отозвалось тупой, гудящей болью при каждом резком развороте, каждом столкновении. Он игнорировал её, вгоняя боль в топку адреналина.
Он не только выручал. Он думал. Видел игру сверху, будто с высоты. Когда звено теряло структуру, он короткими, отрывистыми криками возвращал партнёров на позиции, указывал на свободного. Выстраивал комбинации не по шаблону, а по ситуации: скинул на ход защитнику, сам рванул к борту, отвязав на себе опекуна, получил обратный пасс и мгновенно, без обработки, отправил шайбу под щиток нападающему. Тот не забил, но созданный момент заставил скаутов в VIP-ложе переглянуться и что-то отметить в планшетах. Тео играл не просто телом – он играл головой. Старой, хоккейной головой, которую считали отуманенной травмами и страхами.
Игра была на грани. Счёт 1:1 держался как натянутая струна, готовая лопнуть. «Варяги» выдохлись, их атаки стали робкими, оборона – дырявой. Соперники, почуяв слабину, начали последний штурм. До конца матча оставалось чуть больше трёх минут.
И вот она – роковая ситуация. Сбой при передаче в средней зоне, шайба перехвачена. Двое форвардов с команды соперника рванули в отрыв. Против них – один. Тео.
Он отчаянным рывком бросился назад, коньки вгрызались в лёд, высекая снопы снежной пыли. Легкие горели, в висках стучало. Двое против одного. Чистая позиция на гол. Он видел, как они перебрасываются взглядами, выбирая, кому пасовать, видя в нём лишь формальное препятствие.
И тут колено сдало. Не резкая боль, а подсечка, будто из-под ног выбили опору. Он едва не рухнул, но успел упереться клюшкой в лёд, сохраняя баланс. Два против одного. Они уже в зоне. Вратарь нервно переминался на линии ворот. Тренер орал что-то нечленораздельное.
Мысли пронеслись со скоростью пули: пас на удар, гол, конец контракту. Игры. Всему. Старая, знакомая паника рванула к горлу.
И вдруг, сквозь гул крови в ушах, он ощутил на груди, под амуницией, холодный, тонкий металл. Ласточку. – Падаю, если надо. Но встаю – обязательно.
У него не было шанса выиграть в чистом противостоянии. Не было сил догнать. Оставался только отчаянный, некрасивый, рискованный до безрассудства шаг. Шаг отчаяния, который граничил с самоубийством, но был единственным шансом.
Когда пасующий форвард соперников, уверенный в своём превосходстве, чуть задержал шайбу, чтобы точнее отдать партнёру, Тео действовал. Он не попытался встать в стойку. Вместо этого, использовав остаток инерции и последний запас силы в больной ноге, он бросился вниз. Не падая, а сознательно сделав длинный, разящий подкат навстречу движению форварда, выставив вперёд клюшку. Это был не блок броска – это была попытка выбить шайбу до того, как прозвучит передача. Расчет на сантиметры и доли секунды.
Лезвие его конька, вытянутого в подкате, чиркнуло по льду. Клюшка рванулась вперёд.
Щёлк! Не громкий удар, а короткий, сухой щелчок дерева по вулканизированной резине.
Шайба, только что покинувшая крюк пасующего, отскочила в сторону, ударилась о борт и откатилась к своему защитнику. Атака была разрушена.
Но цена… Тео не успел сгруппироваться. Его собственная инерция, разгон подката и близость к борту сыграли против него. С размаху, всем телом, боком и головой, он ударился о фанерный борт, обитый тонким слоем пластика. Удар был оглушительным. Не столько внешне, сколько внутри черепа. Мир на миг вспыхнул ослепительно-белым, потом резко потемнел, наполнившись низким, гудящим гулом, как будто он нырнул на самое дно океана.
Боль разлилась по всему телу, тупая и всепоглощающая, в которой уже не было отдельных частей – ни колена, ни плеча, ни головы. Было одно сплошное, гудящее нытье во всем теле.
Лёд под щекой был холодным и шершавым. Он лежал, не в силах пошевелиться, слушая приглушённый рев трибун, крики партнёров, приближающиеся шаги. Перед глазами медленно плыли тёмные пятна, сплетаясь в узоры. Экран сознания медленно, неотвратимо гас, сужаясь до маленькой точки света где-то вдалеке.
Последним, что он успел почувствовать, прежде чем тьма поглотила его целиком, был слабый холодок металла на груди и смутное ощущение, что где-то там, на другом конце города, на другом льду, кто-то тоже сейчас ждёт своего вердикта.
Акт VI. Последствия
Глава 21. Вердикт федерации
Лёд стадиона казался огромным и абсолютно пустым. Арина стояла за кулисами, едва ощущая дрожь в ногах – не от страха, а от остаточного напряжения, как струна после сильного удара. Программа отзвучала последним аккордом. Всё. Больше ничего нельзя исправить, дорисовать, добавить. Она сделала максимум из того, что могла сделать на этих четырёх минутах.
Тишина в зале была не осуждающей, не скучающей. Она была натянутой, заинтересованной. И это уже было победой. И вот, наконец, загораются оценки…
– Техника… – пробормотала она, не отрывая глаз. Арина не смотрела. Закрыла глаза, ловя дыхание, и слушала. Шёпот комментаторов, отдельные выкрики из зала, шелест бумаги у столиков судей.
Потом голос диктора, чёткий и безэмоциональный, начал оглашать цифры. Не те громкие, победные фанфары, о которых мечтается в детстве. Цифры. Сначала за технику. Не идеально. Пару прыжков со второй попытки, небольшой недокрут. Оценки всплывали на табло – 5.2, 5.4, 5.3… Значительно выше её прошлых, провальных. Выше, чем они с тренером могли ожидать месяц назад. Но не блеск. Не прорыв.
Потом – компоненты. Артистизм, связь с музыкой, хореография.
И тут тишина в зале как будто чуть изменилась. На табло поплыли другие цифры: 6.0, 5.9, 6.1, 5.8. Выше. Намного выше технических. Судьи, привыкшие к шаблонным улыбкам и заученным жестам, увидели что-то другое. Увидели её. Историю, которую она рассказала не идеально, но – искренне.
Итоговая оценка не подняла её на вершину турнирной таблицы. Она заняла третье место. Бронза. Не золото. Не пьедестал чемпионатов мира. Но это была не бронза поражения. Это была бронза прорыва.
Пока она стояла на пьедестале, принимая медаль и скромный букет, до неё долетели обрывки разговоров членов федерации у борта: – …новый характер, наконец-то что-то живое…, – …рискованно, но перспективно…, – …надо дать шанс показать это за границей, следующий этап Кубка…. Это были не гарантии, но ключ. Щель в железной двери, которую она считала наглухо запертой.
Позже, в пустой раздевалке, когда восторг уже начал уступать место дрожи в коленях, к ней подошла Людмила Викторовна. Тренер выглядела усталой и, впервые за много лет, неуверенной.
– Я не могу сказать, что это моя заслуга, – начала она, глядя куда-то мимо Арины. – Ты сделала это. Без меня. Вернее, вопреки. – Она помолчала. – Тот прыжок, подкаты, музыка… я бы не одобрила, но судьи оценили. Они оценили дерзость.
Арина молчала, не зная, что сказать.
– Федерация решила дать тебе шанс. Тестовый старт на международном турнире через месяц, – продолжила тренер. – Если хочешь… я готова быть рядом. Но уже не как надзиратель. Как партнёр. Мы будем работать с твоим материалом, а не переделывать его под старый шаблон. На других условиях.
Это было больше, чем просто предложение. Это было признание. Признание её права на собственный голос, на собственную историю на льду. Арина кивнула, и слова застряли в горле комом. Она впервые за долгое время почувствовала не облегчение от того, что всё кончилось, а гордость. Тихую, глубокую. Она стояла на своём. Упала, встала, прошла через огонь критики и холод равнодушия – и выиграла. Не турнир, а право быть собой.
Раздевалку постепенно наполняли люди – другие фигуристки, родители, журналисты. Кто-то хлопал её по плечу, кто-то протягивал телефон для селфи. Она улыбалась, автоматически отвечала на вопросы, но внутри росла странная тревога. Эйфория не была полной. Как будто в оркестре победного марша не хватало одного инструмента.
И тут она осознала: всё это время, все эти часы, она подсознательно ждала одного. Одного сообщения. Одного звонка. От Тео.
Она вытащила телефон из кармана спортивной сумки. Экран был чист. Ни пропущенных вызовов, ни новых сообщений. Тишина.
Её сердце, только что расправлявшее крылья, странно сжалось. Он обещал… нет, он не обещал. Он просто сказал: Расскажешь после. И она хотела рассказать. Поделиться этой хрупкой, невероятной победой. С ним, который видел её в самом начале этого пути, когда она была лишь тенью на ночном льду.
Она набрала его номер. Длинные гудки. Голосовой ящик. Абонент временно недоступен. И ещё. Тот же результат. Недоступен.
Тревога, сначала лёгкая, как паутина, стала сгущаться, превращаясь в холодный, тяжёлый ком в животе. С ней такое бывало редко, но она знала это чувство – предчувствие беды.
Глава 22. Больничный лёд
Трибуны ревели. Не трибуны – живой, дышащий зверь, сотканный из восторга, ярости, разочарования. Но для неё этот рев звучал как приглушённый шум за толстым стеклом. Арина затаилась на самой верхней ступеньке устаревшего сектора, там, где бетонные перекрытия скрывали от глаз основных камер и любопытных взглядов. Место нашла заранее, изучив схему арены по памяти. Здесь пахло пылью и одиночеством.
На ней была простая чёрная шапка, надвинутая на лоб, и большой тёмный шарф, почти скрывавший лицо. Она была невидимкой, призраком на празднике чужих страстей. В руке, сжатой в кармане поношенной куртки, она ощущала единственную твёрдую и реальную вещь – шнурок. Тот самый, тонкий с вытянутым узлом, она впивалась в этот шнурок так, что узлы отпечатывались на коже.
Арина следила за каждым его движением сквозь бинокль с плохими стёклами. Видела, как он, не геройствуя, вписывается в жёсткую ткань игры. Как принимает удары. Как его лицо, искажённое усилием, на мгновение замирает от боли после спасения ворот грудью. Её собственная грудь сжималась в ответ. Она мысленно повторяла каждое его действие, как молитву. – Встань. Отъезжай. Смотри в оба.
Когда началась та роковая атака – двое на одного, – её сердце просто остановилось. Она вскочила с холодного бетонного сиденья, роняя бинокль. Губы беззвучно шептали: – Нет, нет, только не так…. Она видела, как он рванулся в погоню, как его тело на миг дрогнуло – тот самый сбой, который она, знавшая его пластику, узнала сразу. И затем этот безумный, отчаянный бросок в подкат. Красивый? Нет. Это был жест обречённого солдата, бросающегося на амбразуру.
Щелчок клюшки был для неё беззвучным. Но удар о борт – оглушительным. Она физически вздрогнула, будто дерево ударилось о её собственные виски. Звук был тупым, страшным. И затем – тишина вокруг его распластанного тела на льду. Зрители на трибунах затихли на секунду, а потом завыли с новой силой – уже не восторгом, а тревогой.
Арина вжалась спиной в холодную стену. Всё существо рванулось вперёд, спуститься вниз, прорваться сквозь толпу и ограждения к нему. Но ноги словно вросли в бетон. Страх сковал её не физический, а иной – страх сделать хуже. Она была никем в этом мире хоккея. Посторонней. Её появление под вспышками камер станет сенсацией, ядом для его и без того шаткой репутации. Её заботу превратят в очередную сплетню, его боль – в пикантную подробность. Она сжала шнурок так, что пальцы побелели.
Она наблюдала, как санитары выносят его на носилках, как тренер суров и бледен. Потом медленно, как во сне, собрала вещи. Бинокль, пустая бутылка воды. Шнурок так и не выпустила из руки. Она ждала, пока основная толпа хлынет к выходам, пока репортёры ринутся в пресс-зону. Ждала, пока ажиотаж сместится с личности упавшего игрока на обсуждение матча.
Только тогда она двинулась – быстро, бесшумно, опустив голову. Она поймала первую попутку, сунув водителю больше купюр, чем нужно, и назвав адрес той самой больницы, куда, как она знала из сводок новостей, всегда везут пострадавших игроков с этой арены.
Коридоры больницы были длинными, безликими и пронизанными запахом, который Арина ненавидела больше всего на свете – смесью антисептика, стерильной чистоты и тихой, всепроникающей боли. Её собственные дыхательные пути, привыкшие к морозному воздуху катка, сжимались от этого аромата беды. Каждый шаг отзывался эхом по пустому линолеуму, будто она шла не по больничному коридору, а по какому-то залу суда, где сейчас вынесут приговор.
Дежурный врач, молодой уставший мужчина в помятом халате, говорил быстро и монотонно, словно зачитывал сводку погоды: – Волков? Пациент с травмой коленного сустава. Падения с ударом головой о борт. Разрывов крестообразных связок, к счастью, нет. Но серьёзные ушибы, гематомы, частичное повреждение мениска и растяжение боковых связок. Подозрение на сотрясение. Нужен полный покой, холод, компрессия, противовоспалительное. Потом – реабилитация. Пока никакого льда, никаких нагрузок. Говорить о сроках рано, но пауза – точно не неделя.
Каждое слово было как удар по наковальне: пауза, реабилитация, никакого льда. Мир, который только что начал обретать форму, снова раскалывался на осколки.
Она осторожно заглянула в палату. Тео лежал на койке, подложив под ногу, забинтованную и приподнятую, несколько подушек. Его лицо было бледным, под глазами – тёмные круги. Но увидев её на пороге, он попытался скривиться в подобие улыбки.
– Ну что, – его голос был хриплым, но в нём всё ещё теплились знакомые нотки бравады.
– Поздравляю, слышал. Бронза и приглашение на этап.
– Здорово. А я, по крайней мере, выступил эффектно. Ты, когда падаешь, хоть как балерина складываешься. А я, – он кивнул на свою забинтованную ногу, – как мешок с картошкой о борт.
Арина не выдержала и фыркнула сквозь накатывавшие слёзы. Подошла ближе, не решаясь прикоснуться.
– Дурак, – прошептала она. – Полный дурак. Зачем тебе этот подкат?
– А что мне было делать? Пропускать гол? – Он пожал плечами, и боль скользнула по его лицу. – Скауты видели. Всё видели. Теперь главный вопрос – понравилось ли им это настолько, чтобы вложиться в хромую лошадь.
Они замолчали. В тишине палаты слышался лишь мерный писк какого-то прибора за стеной. Оба понимали истинный масштаб катастрофы. Даже если контракт был на кончике пера, теперь на его пути встал огромный, красный знак «СТОП». Проблемное колено – это клеймо, которое в профессиональном спорте смывается с трудом, а часто и вовсе не смывается.
Разговор прервал звонок телефона Тео. Он посмотрел на экран, вздохнул и взял трубку.
– Да, – голос стал собранным, деловым. Он слушал, глядя в потолок. Лицо его не выражало ничего. – Понятно… Да, я так и думал… Реабилитация, понятно… А сроки?.. Хм. Ясно.
Он положил трубку и ещё какое-то время смотрел в одну точку, переваривая информацию. Потом перевёл взгляд на Арину.
– Это был мой агент. Клуб, оказывается, всё равно заинтересован.
Арина замерла, не веря своим ушам.
– Им понравился эпизод с подкатом. Понравилось, что я не побоялся рискнуть собой ради результата. Что сыграл головой, а не просто тупым телом. Они видели в этом лидерскую черту.
В глазах Тео вспыхнул слабый огонёк, но он тут же померк. – Но теперь всё упирается в одно: как я буду восстанавливаться. Хотят посмотреть на мою дисциплину в реабилитации. На то, как я выдержу этот вынужденный простой. Процесс восстановления важнее самой травмы, – сказали они.
И вот оно. Новые правила игры. Выбор уже не был таким простым, как подпишу – не подпишу. Теперь был фактор времени. Дни, недели, месяцы мучительных процедур, когда каждый шаг будет контролироваться. Когда его тело станет полем битвы между болью и волей. И где-то на горизонте маячил призрак контракта, который могли в любой момент отозвать, если он споткнётся.
Арина села на стул рядом с койкой. Она смотрела на его забинтованную ногу, на его усталое, но всё ещё боевое лицо, и вдруг с поразительной ясностью осознала: их пути, такие разные, теперь странным образом сплелись. У неё – тестовый международный старт через месяц, тонкая ниточка доверия федерации, которую нельзя порвать. У него – долгая дорога восстановления, вымощенная болью и терпением, в конце которой, возможно, ждёт награда.
Два льда. Больничный и спортивный. И на каждом – своя борьба. Она потянулась и взяла его руку. Его пальцы были холодными. Она сжала их в своей ладони, пытаясь согреть.
– Значит, будем восстанавливаться, – тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Я тоже теперь на испытательном сроке. Своего рода. Будем друг другу суфлировать.
Тео молча смотрел на неё. Потом кивнул, и в его взгляде появилась та самая решимость, которую она видела на ночном катке, когда он отрабатывал свои коньки.
– Только я буду восстанавливаться медленнее, – пробормотал он. – У тебя через месяц старт, а я, скорее всего, ещё на костылях.
– Ничего, – Арина позволила себе маленькую улыбку. – У меня есть опыт работы с упрямыми калеками. И у тебя, – она ткнула его в плечо, – теперь есть тренер по падениям. Опытный.
В палате больницы, пропахшей лекарствами, среди белых стен и звуков чужой боли, они заключили новое, немое соглашение. Не о победах и контрактах, а о том, чтобы просто быть рядом. Чтобы тянуть друг друга вперёд, когда собственных сил не хватает. Потому что теперь их борьба, хоть и на разных аренах, стала общей.
