355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Адам Хэзлетт » Ты здесь не чужой » Текст книги (страница 2)
Ты здесь не чужой
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 23:24

Текст книги "Ты здесь не чужой"


Автор книги: Адам Хэзлетт



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

– А как же огонь, Грэйм? Священное пламя?

Какая печаль в его глазах! Ее довольно, чтобы умертвить нас обоих.

– Помнишь, как я чертил в сарае, а ты сидел рядом?

Он кивает, слезы струятся по его щекам.

– Позволь тебе кое-что показать, – предлагаю я. На другом конце комнаты в ящике стола нашелся фломастер. Все обретает смысл: Грэйм видит то же, что вижу я, так было всегда. Может, это еще не конец. Я снимаю со стены картину, кладу ее на пол. На желтых обоях черчу дверь – в натуральную величину, семь футов на три с половиной.

– Видишь, Грэйм, здесь четыре ручки. Соединительные линии между ними образуют крест. Каждая ручка соединена с цепочкой шестеренок внутри самой двери, а еще тут четыре ряда петель, по каждой стороне, но они крепятся только к двери, а не к дверной раме. – Я намечаю петли. Грэйм плачет. – Нажимая на ручку, люди будут открывать дверь в любом направлении, в каком пожелают – вправо, влево, на уровне пола или над головой. Ручка поворачивается и задействует петли внутри двери. Можно будет открывать дверь возле окна так, чтобы не заслонять восход или закат, проносить мебель внутрь или наружу из помещения над головой, не оцарапав, а если захочется посмотреть на небо, можно приоткрыть щелочку наверху. – Рядом на стене я черчу схемы – дверь в разных положениях, – пока кончик фломастера не начинает скрипеть. – Дарю тебе мою дверь. Жаль, не настоящая. Но ты можешь представить себе, как это будет интересно: каждый раз решать, каким путем войти или выйти. Начнут складываться новые привычки, даже семейные традиции.

– Я искал отца!

– Не говори так, Грэйм!

– Но это правда.

Вернувшись к столу, опустившись возле него на колени, я набрасываю записку. Фломастер почти исписан, он едва выводит буквы. Потому пишу долго.


* Хотя некоторые могут обвинить меня в недостатке внимания, я всегда следовал совету, который давал также своим детям: не доводите до конца то, что вызывает у вас скуку. К несчастью, некоторые из моих детей весьма утомляли меня. К Грэйму это не относится. Пожалуйста, уверьте его в этом. Только он один и был мне дорог.

– Грэйм, – окликаю я мальчика несколько минут спустя и подхожу к нему с этим листком в руках, чтобы открыть ему истину.

Он лежит на постели. Подойдя вплотную, я вижу, что он уснул. Устал от слез. Кожа вокруг сомкнутых век припухла и покраснела, из уголка рта тянется слюнка. Я вытираю ее подушечкой большого пальца. Обеими руками обхватив тонкий овал его лица, целую сына в лоб.

Я снимаю покрывало с другой кровати и накрываю его, подоткнул ему под плечи, подтягиваю поближе к подбородку. Теперь он дышит ровно, спокойно. Записку я складываю и оставляю возле его локтя. Приглаживаю растрепанные волосы и выключаю свет. Мне пора.

Мальчику удобно, он глубоко уснул, и я выхожу в коридор, прихватив с собой бокал вина. С каждым шагом я чувствую тяжесть своего тела, сказывается усталость. Прислонившись к стене, жду лифта. Двери открываются, и я вхожу.

Спускаясь в стеклянной клетке, я вижу оранжевые шары над бульварами Сайта-Моники и до самого пляжа, где колышутся тенистые пальмы. Яркое освещение американских городов всегда служило мне лишним поводом для оптимизма, неиссякаемого доверия к жизни. На том и держимся. Сверкающий огнями пирс уходит в темный вакуум океана, словно горящий корабль в ночи.


Добрый доктор

На подъездной дорожке Фрэнк увидел скелет «шеви-нова»: в траве по самые окна, брошен ржаветь на заднем дворе, точно подбитый в бою танк. Бурый газон усеян игрушечными пистолетами и солдатиками, некогда яркая пластмасса давно потускнела. Стандартный белый домишко пятидесятых годов осел на один бок, трубу перекосило. Слева – полуразрушенный сарай. На стене зеленой краской из баллончика выведена надпись: «Девчонкам вход воспрещен». Видимо, строение в какой-то момент надоело своему хозяину и достал ось детям.

Фрэнк заглушил мотор, посмотрел, как облачко пыли за его машиной поднимается к ветвям дубов, затеняющих боковую стену дома. Больше деревьев не видно, голая прерия расстилается на много миль во всех направлениях. Опустил кисти на руль, уперся в них подбородком, мучаясь от похмелья. Голова гудела, слизистая распухла.

Он уехал за две тысячи миль от родных и друзей, работать в провинциальной больнице, отчасти и потому, что Национальная служба здравоохранения посулила выплатить кредит на обучение в медицинском институте в обмен на три года работы в местности, где не хватает медицинского обслуживания. Вчера вечером, после работы, Фрэнка поджидало дома письмо: Конгресс урезал финансирование программы, ему предстоит самостоятельно выплачивать заем из весьма скудного жалованья. Год проработал, и его бросили на произвол судьбы. Впервые в жизни обнаружилась неопределенность. Из колледжа в медицинский институт, потом в ординатуру и наконец на эту работу – все заранее планировалось, заранее подавались документы. Теперь Фрэнк не знал даже, сможет ли остаться здесь. Он напился вдрызг – бутылка скотча, присланная другом с Востока на день рождения, оказалась кстати. И сегодня совсем ни к чему было ехать два с половиной часа до самого Ивинг-Фоллза для беседы с женщиной, которая вот уже год отказывается являться на прием и заказывает лекарства по телефону.

Последнюю неделю над всем штатом висела почти сорокоградусная жара, и сегодняшний день не стал исключением. С каждым шагом новые облачка пыли взметались в воздух. Пока он поднялся по ступенькам веранды, воротничок размок от пота.

На стук в дверь никто не ответил. Фрэнк выждал с минуту, затем предпринял новую попытку. Тени, сгустившиеся в передней комнате, отражались в окнах, и он сумел разглядеть лишь деревянный пол да цветочный узор на спинке дивана. Обернувшись, Фрэнк бросил взгляд во двор и увидел у дорожки девочку. Она возникла будто ниоткуда. Судя по росту, лет восьми или девяти, но крепко сжатый рот и прищуренные глаза явно принадлежали кому-то постарше.

– Эй, послушай! -Едва он заговорил, девочка быстро пошла прочь, к деревьям. – Эй! – прокричал Фрэнк вслед. – Родители дома?

– Она у нас молчунья, – послышался голос у него за спиной. Обернувшись к двери, Фрэнк увидел перед собой мужчину средних лет в трикотажной рубашке и рабочих штанах. Круглое лицо густо покрывали паутинки ангиом, характерные для пациентов с больной печенью «звездочки» расширенных сосудов. Гепатит С, прикинул Фрэнк, или последняя стадия алкоголизма. Мужчина затянулся сигаретой, зажав фильтр между большим и указательным пальцами, облачко дыма поплыло над верандой, щекоча ноздри Фрэнку.

– Значит, вас прислали из больницы, – равнодушно уточнил хозяин. Подался вперед, прищурился. – Молоды малость для доктора, а?

Фрэнк только это и слышал со всех сторон. Старухи неизменно спрашивали, когда придет «сам доктор». Неплохое начало для доверительной беседы, но нынче он был не в том настроении.

– Я приехал осмотреть миссис Букхольдт, – заявил он. – Полагаю, она дома.

Мужчина глянул в сторону полей – туда, где в горячем и густом, точно бензиновые выхлопы, воздухе таял горизонт. Испытующий взгляд померк, вместо него на лице проступила рассеянность, словно мужчина пытался что-то припомнить и внезапно утратил интерес к разговору.

– Да, – проговорил он, будто к самому себе обращаясь. – Она в доме.

Спустился с крыльца, прошел мимо Фрэнка и удалился в глубь двора.

– Миссис Букхольдт? – окликнул Фрэнк, войдя со света в темный холл и на мгновение ослепнув.

– Сейчас спущусь, – откликнулась она откуда-то сверху.

Впереди открывалась дверь в кухню – гепард гнался за газелью, звук телевизора был приглушен. На фоне нижнего края экрана Фрэнк различил затылок мальчика; все остальное скрывали кухонные шкафчики. В доме пахло старыми конфетами и синтетическими приправами чипсов «со вкусом сыра».

В гостиной вдоль одной стены стоял книжный шкаф, напротив висела картина, скудное освещение не позволяло толком ее разглядеть. Два широких восточных ковра покрывали пол. Пристроив кейс в ободранное кожаное кресло, Фрэнк достал медицинскую карту миссис Букхольдт. Следовало прочесть ее еще с утра, кабы не похмелье.

В состоянии опьянения он – нечего сказать, умно придумал! – позвонил бывшей подруге и коллеге, за которой начал ухаживать ближе к концу ординатуры. Они встречались полгода – самый продолжительный роман за тридцать два года его жизни. Если бы Фрэнк не наблюдал множество пациентов с еще более нескладной личной жизнью, чем у него самого, он бы счел себя уродом. Когда его направили на эту работу, Анна несколько раз прилетала к нему из Бостона. Он внушал себе, что вот-вот попросит ее руки.

– Рада слышать, что ты все еще пытаешься спасти мир! – фыркнула она (Фрэнк уже сожалел, что вообще рот раскрыл). Ей было известно, что работу эту Фрэнк выбрал в надежде, что здесь, на свободе, будет вести практику так, как считает нужным, – то есть гораздо больше времени уделять беседе с пациентами. Это желание превращало его в профессиональном отношении почти в ренегата: их учили рассматривать психиатрические проблемы с биологической точки зрения, и Анна никогда не ставила под сомнение такой подход. Они спорили и спорили, и всегда под конец спора она обзывала Фрэнка романтиком – он-де цепляется за устаревший миф о необходимости общения. Ее слова ничего не меняли: инстинкт подсказывал Фрэнку, как важно уделять подопечным больше времени. Рецептом никого не вылечишь. Он знал, что пациенты нуждаются в человеке, который поймет и признает их мучения, он знал также, что в этом и заключается его талант, здесь он превосходит многих коллег.

В медицинской школе все шутили насчет того, как и когда приходит отупение: четыре месяца препарировать труп мужчины, кромсать ткани лица и глаз, семь часов участвовать в полостной операции на груди, а пациентка умирает прямо на столе – подробности менялись, но, так или иначе, люди привыкали. А потом ординатура: шизофреники, заходящиеся в приступах психоза, наркоманы, люди, страдающие маниакальными расстройствами, избитые дети. Фрэнк тоже пошучивал, но даже на его слух шуточки звучали странно. Он лишь пытался продемонстрировать, будто приспособился не хуже прочих. На самом деле он по-прежнему словно губка впитывал в себя боль каждого собеседника. В глубине души он воспринимал это как акт веры. Фрэнк никогда не был набожен, и способность сочувствовать заменила ему религию.

Он пролистал отчет терапевта в карте миссис Букхольдт и, стараясь не замечать усиливавшуюся мигрень, перешел к записи психиатра: женщина сорока четырех лет, сведения о серьезных психических заболеваниях в семье отсутствуют, первый приступ депрессии после смерти старшего сына, четыре года назад, двое младших детей, мальчик и девочка. Глянув на поля карты, где дублировались предписания, Фрэнк убедился, что лечили пациентку спустя рукава: небольшой курс антидепрессантов (скорее всего, так и не доведенный до конца), а потом только «бензо» – седативные средства, выписывавшиеся по мере необходимости. Сеансы психотерапии не проводились. Джордж Питфорд, его предшественник на посту местного психиатра, и не подумал бы проехать пять часов в два конца ради консультации, знай себе выписывал повторные рецепты. Внизу страницы он нацарапал загадочную приписку: «Вероятный фактор – травма».

– Прошу прощения, что не открыла вам дверь, – приветствовала врача миссис Букхольдт, выходя в гостиную. Руки в карманах. Привлекательная женщина, изящная, ростом несколько выше мужа и гораздо здоровее, хотя выглядит старше своих сорока четырех. Строгие черные брюки слегка выцвели, белая шелковая блуза, на шее серебряное ожерелье. Он-то ожидал увидеть ушедшую в себя, утратившую контакт с жизнью пациентку, но женщина словно не принадлежала этому месту, этому дому посреди пустыни.

Она закрыла дверь в кухню, повернула ключ в замке и подошла к врачу.

– Жаль, что вам пришлось ехать так далеко, – извинилась она. – Да еще по такой жаре. Хотите что-нибудь выпить? Воды, лимонаду?

– Пока не надо, – отказался он. – Спасибо.

Она села на диван, он опустился в кожаное кресло.

– Я приехал сюда, поскольку директор клиники решил, что мне нужно лично вас проведать. Он сказал, вам не удалось выбраться к врачу в прошлый раз. И в позапрошлый тоже.

Взгляд ее скользнул куда-то выше его плеча.

– Я так понимаю, детей у вас нет, – произнесла она.

Пациенты часто задавали Фрэнку личные вопросы. Но не в самом начале беседы.

– Наверное, будет лучше сперва обсудить ваше самочувствие. Клоназепам помогает от тревожности. Вы испытывали в последнее время повышенную тревожность?

На мгновение она опустила взгляд и встретилась глазами с Фрэнком. Красивое лицо, щеки слегка запали, притягательные – зеленые глаза и крепкая, почти мужская челюсть, черные волосы зачесаны назад с высокого лба. Редко встречаются пациентки с таким самообладанием. Женщины, попадавшие в клинику, как правило, имели притупленные реакции – жертвы избиений или запущенных болезней.

– Вы приехали выписать мне рецепт, я правильно понимаю?

Фрэнк хотел было что-то возразить, но тут миссис Букхольдт вынула из кармана левую руку, потянулась заправить за ухо выбившуюся прядь волос, и при этом движении другая рука тоже выскользнула из кармана, легла на колени. На ней не хватало четырех пальцев – круглые кончики культяпок затянуло гладкой, чуть блестящей кожей. Фрэнк невольно уставился на маленькие мясистые обрубки. Несчастный случай на ферме, предположил он, та самая травма, о которой упоминал Питфорд. Совладав с собой, он сосредоточил взгляд на лице своей пациентки, но ответная реплика выскочила у него из головы.

– Наверное, я все-таки выпью воды, – пробормотал он.

– Конечно. Налейте себе сами. Ключ в дверях.

– Привет! – окликнул он мальчика, сидевшего перед телевизором, и полез в шкафчик за стаканом. Мальчик, похоже, был молчуном, как и сестра. Ненамного старше, лет двенадцати. Он как-то странно уставился на Фрэнка, словно пытался понять, мираж ли ему привиделся или этот незнакомец существует на самом деле.

– Что смотришь?

На экране то ли шакал, то ли волк выгрызал кишки из распоротого брюха оленя.

– Хочешь попить? Мальчик покачал головой.

Этот обряд казался странным, но все же, вернувшись в гостиную, Фрэнк снова повернул ключ в замке, надежно закрыв за собой дверь. Миссис Букхольдт так и не поднялась с дивана. Она сидела очень прямо и следила взглядом, как Фрэнк возвращается к своему креслу.

– Насколько я понимаю, около четырех лет назад вы впервые обратились к врачу после смерти вашего сына. Запись указывает, что в тот момент вы страдали от депрессии. Все правильно?

– Хотела бы я знать, доктор Бриггз, откуда вы родом?

– Миссис Букхольдт, по-моему, в данный момент нам важнее разобраться с вашей ситуацией, чтобы я сумел вам помочь.

– Конечно. Прошу прошения. Просто приятно знать, с кем имеешь дело. Я так понимаю, вы из восточных штатов.

– Массачусетс.

– Откуда именно?

– Из-под Бостона.

– Выросли в богатом пригороде?

– Миссис Букхольдт…

– Я недолго буду к вам приставать, – пообещала она. – Скажите только, богатый город, да? Подстриженные газоны. Загородный клуб. Выпускники уезжают в колледж. Все так и есть?

– Да, сравнительно благополучный район, – признал он, поддаваясь ее настойчивости и тут же спохватившись, что позволил-таки вовлечь себя в личный разговор. – Депрессия по-прежнему вас беспокоит? – решительно спросил он.

Ее взгляд скользнул мимо его плеча с тем же выражением припоминания, которое он уже отметил у ее мужа. Фрэнк понял, что женщина смотрит на картину, которая висела на стене за его спиной. Он обернулся и бросил взгляд на работу. Копия с произведения, написанного на исходе Средних веков: шумная городская площадь, какое-то событие, люди всех типов и возрастов – грубые и утонченные, молодые и ветхие – молятся, едят, бродят по площади. Доминировали красные и коричневые тона.

– Брейгель, – пояснила хозяйка.

– Ага, – откликнулся Фрэнк, смутно узнавая имя художника.

– «Битва Поста с Карнавалом», 1559 год, – продолжала она, всматриваясь в лицо Фрэнка, словно не рассчитывая, что ей поверят. – Вы удивлены? Я несколько лет училась в одном из ваших университетов, в Новой Англии. Мой отец считал себя прогрессивным человеком. Он был очень щедр, очень заботился о дочерях. Ему нравилось, что я выбрала столь непрактичный предмет – историю искусств. Часто упоминал об этом в разговорах с приятелями в «Ротари» и хихикал: дескать, ошарашил собеседника. Он умер, когда я еще училась, как раз перешла на последний курс.

Здоровой рукой она взяла пачку, достала сигарету, закурила и, словно стесняясь, направила струю дыма в пол.

– Матушка не проявила подобной щедрости. Тратить деньги на то, чтобы девочка могла любоваться картинами, – что за расточительность! Вот я и вернулась домой. Три года в университете, а диплома не защитила.

Хотя ставни были сдвинуты лишь наполовину, в гостиной становилось душно. Фрэнк чувствовал, как пропитывается потом рубашка на спине – там, где она соприкасалась с кожаной спинкой кресла.

– Может, вы могли бы поделиться со мной своими симптомами?

– Симптомами? – переспросила женщина, подаваясь вперед. – Конечно, я могу кое-что рассказать вам насчет симптомов. Иногда по утрам я просыпаюсь вся дрожа и не решаюсь подняться с кровати. Если я принимаю таблетку, я могу заставить себя встать и приготовить детям завтрак. Иногда по утрам страх бывает настолько силен, что приходится изо всех сил сцепить зубы, чтобы с ним справиться.

Она воткнула недокуренную сигарету в потемневшую серебряную пепельницу на журнальном столике.

– Еще я боюсь своего сына.

– Почему?

Застывшее тело напряглось еще больше.

– Я уже сказала: пока я принимаю таблетки, все в порядке.

Фрэнк спасовал перед ее ожесточением.

– Вы говорили, что учились в колледже. Редкость для большинства здешних женщин.

Миссис Букхольдт откинулась на спинку дивана и слегка нахмурилась, как бы подтверждая: да-да, жаль, что лишь немногие могут себе это позволить. Сейчас она расслабилась, на ее лице проступила тень былого кокетства, и Фрэнк увидел отблеск того сияния, в каком она некогда представала перед своими одноклассницами, которые и мечтать не могли об университете.

– Мои родители были добрыми лютеранами. Мы всегда ходили в ту примитивную церковь в Лонг-Пайн, смахивающую на большой амбар: беленые стены, простой крест. Когда мама навешала меня в университете, ей не нравились готические каменные своды, казались подозрительными. Горгульи на водостоках напоминали о католицизме, она прямо-таки чуяла его. Им с отцом было так хорошо дома, с какой стати мне понадобилось уезжать?

Она смотрела мимо Фрэнка, в окно, выходившее на задний двор.

– Небеса всегда казались мне довольно заурядным местом, где встречаешься с умершими родственниками и все чувствуют себя более-менее уютно. И весь мир представлялся мне таким же – обыденным, заурядным. Но картины… картины были прекрасны. Ничего столь совершенного я никогда раньше не видела. Вы знаете Жерико [ Теодор Жерико (1791 – 1824) – французский художник-романтик ]? Видели его Аркадию, этот роскошный, изобильный простор?

Фрэнк покачал головой.

– Надо вам как-нибудь посмотреть эти пейзажи. Такие красивые! – Она произносила слова медленно, задумчиво.

– А потом вы вернулись домой, – продолжил он. – Оставили университет и вернулись.

– Да, в родительский дом, – усмехнулась она. – Джек только что получил должность в банке. Он год проучился в университете штата, много читал. Он не собирался навсегда тут застревать. Только об этом мне и говорил, потому что знал: мне было нелегко вернуться. Возил меня к озеру и все говорил о том, как мы купим дом где-нибудь в городе, в Калифорнии. Непременно в Калифорнии. У нас во дворе будет апельсиновое дерево, и целый год можно ездить с открытым люком, и веранда с видом на океан. А я думала, что окажусь поближе к музеям, смогу снова поступить в колледж – мне уже немного оставалось до диплома. Живя возле города, я могла бы заниматься наукой. Джек только кивал. Я была университетской девочкой, завидной добычей. – Она хихикнула. – А тот призрак, который вы видели во дворе, – четверть века назад он был красавцем. – Она уткнулась взглядом в пол. – Вы женаты, доктор Бриггз?

Она задала этот вопрос с такой естественностью и даже участием, словно не из любопытства спрашивала, а чтобы предоставить собеседнику возможность поведать о себе.

– Нет, – ответил он, – не женат.

– Но подумываете об этом?

Его учителя сочли бы непрофессионализмом неумение уклониться от подобных расспросов.

– Да, – ответил он, – хотелось бы. Она кивнула, ничего не говоря. Настал его черед:

– Вы замуж вышли вскоре после того, как вернулись?

– Да. Почти сразу же родился Джейсон, мой старший. Имело смысл накопить денег, а пока на годик-другой поселиться в здешних местах, немного подождать с переездом. Вы учились в школе Монтессори, не так ли? Не то что провинциальная школа, сплошь карты на стене? – Она улыбнулась Фрэнку легкой, щедрой улыбкой. – Он был такой умненький, доктор, с самого рождения. Я хотела, чтобы у него было все. Я очень этого хотела.

У меня оставались университетские книги, у Джека тоже, и я еще прикупила. Школа из года в год впихивала в него Джорджа Вашингтона, а я ему читала. Я вовсе не фанатик, мы не выбросили телевизор, не держали мальчика взаперти. Просто я читала ему книги по вечерам, а став постарше, он начал читать сам. И я многое показывала ему, ставила пластинки, свозила однажды в Чикаго, мы ходили в музей. Картины ему понравились, но вы бы видели его лицо – как он смотрел на небоскребы, на прохожих! Он был в восторге, иначе не скажешь – в восторге. Мне и думать не хотелось, что он будет болтаться здесь, искать никчемную работенку. Выходит, я – сноб, я хотела чего-то особенного для своего сына. Учителя в старшей школе терпеть меня не могли – сплошные неприятности.

Ему исполнилось четырнадцать, и это место начало понемногу сказываться на нем. Я видела, что с ним творится. Эта жесткость, маленький крутой парень, до смерти боящийся лишиться популярности. К тому времени его отец начал пить. Все вокруг рушилось, цены падали, мелкие фермеры не сводили концы с концами. Джек работал в банке, отбирал у людей дома и землю, что несколько поколений принадлежали их семьям. Сперва я даже не насторожилась, думала, ему нужно выпить стаканчик-другой, когда он возвращается домой. Это было еще до того, как банк разорился. А что касается симптомов – да, по правде говоря, у меня уже была депрессия. Да, конечно. Все пошло не так, как мы надеялись. Я вспоминала девочек, с которыми жила в общежитии: они путешествовали по Европе, смотрели картины. Не следовало позволять себе оглядываться. Такие вещи не проходят незамеченными: дети чувствуют, что ты где-то далеко, даже когда сидишь с ними водной комнате.

Она умолкла. Фрэнк подумал, что женщина колеблется, стоит ли продолжать. На миг они встретились глазами, но Фрэнк не раскрывал рта.

– А потом этот парень, – заговорила она. – Джимми Грин. Его родители потеряли дом, поселились у родственников на Валентайн. Джейсон теперь водился только с ним. Джимми ездил на старом мотоцикле, они часами возились с ним в сарае, не знаю, что они там делали, чинили, наверное. С восьми лет я возила Джейсона в Тилден, он учился играть на скрипке. В школе ему доставалось, дети придумывали всякие обидные прозвища. В детстве он немало плакал из-за этого, но он так любил музыку! Бывало, заранее, минут за двадцать, усядется в то плетеное кресло у двери, маленькие ножки болтаются, не достают до полу, а сам не сводит с меня глаз – скорее, скорей! Знаете, однажды вечером, закончив упражняться, он вышел в эту самую комнату и целых пять минут играл своему младшему брату и сестре Моцарта. Моцарта! Можете себе представить? В этой самой комнате. – Она покачала головой, словно сама себе не веря. – Примерно через год после того, как он сдружился с Джимми Грином, я сидела в машине и ждала, когда же он соберется. Джейсон провел весь день в сарае, мы уже опаздывали. Он вышел на веранду, достал инструмент из чехла…

Желваки проступили у нее на щеках, губы едва шевелились.

– Мы вместе купили эту скрипку, много лет тому назад, в Сент-Луисе. Отец вручил ему деньги, и он привстал на цыпочки, чтобы дотянуться до прилавка. И вот в тот день я ждала в машине, чтобы отвезти его на урок, а он подошел и грохнул скрипку о капот. Сказал, что устал и не в настроении нынче ехать. Так и сказал: устал, мол. Только и всего. И ушел обратно в сарай.

Она говорила сухо, перечисляя факты. Ни капли горечи в голосе.

– Вы работаете врачом в наших местах, – продолжала она, – наверняка вы слыхали про метамфетамин.

Фрэнк кивнул. Некоторые случаи он наблюдал в клинике, о многих слышал. Здешние ребята предпочитали метамфетамин другим наркотикам – дешевле кокаина и не хипповый, как травка. Губительно было не само средство, а вызванная им бессонница – три-четыре дня непрерывного бодрствования, и либо тело сдает, либо разрушается психика.

– Я просила его отца сделать хоть что-нибудь, сходить к Гринам или в школу, выяснить, у кого они покупают таблетки. Но Джек ни на что не годился. Банк к тому времени три года как закрылся, и он даже тени своей боялся.

Надо было посадить Джейсона в машину и уехать с ним как можно дальше отсюда. Но я этого не сделала. Только забирала наркотик, когда удавалось его найти. Каждый день обыскивала его комнату, собирала маленькие конверты с кристалликами. Прощупывала карманы его брюк, умоляла бросить. Знаете, однажды я предложила купить ему вместо этого марихуану. Предложила родному сыну марихуану. Когда они оба попались – покупали таблетки на парковке возле рынка, – я обрадовалась. Думала, это его образумит. Он провел три месяца в исправительном лагере в Аткинсоне. – Она поймала взгляд Фрэнка. – Считаете, это было ошибкой?

– Плохое место, но от вас уже ничего не зависело.

– Да, вы правы. Ничего не изменилось. Стало даже хуже – он вернулся озлобленным, растерянным. И продолжал принимать таблетки. Кажется, он и в лагере не прекращал. Как это возможно, как они допускают, чтобы дети в тюрьме получали наркотики? До сих пор не понимаю. А он был так молод, всего шестнадцать, в этом возрасте мальчики… – Голос ее прервался, – Гормоны… должно быть, от наркотика… – Вновь ее голос замер, она прикрыла рот рукой.

– Я сидела здесь, в гостиной. В воскресенье. Джек повез младших в гости к своей сестре. Джейсон так странно вел себя в последние дни, мы старались держать младших подальше от него. Той ночью он где-то болтался до рассвета, и накануне тоже, а потом весь день сидел в комнате, но не спал. Я знала, что он не спит. Ждала, чтобы спустился и поел хоть немного. Все думала, надо еще разок поговорить с ним, мы все обсудим, и может быть…

Я сидела здесь, на диване. Услышала, как распахнулась дверь в его комнате, как он плачет. Словно много лет назад, когда он был ребенком и его обижали в школе. Тогда я сидела с ним по вечерам на веранде, он утыкался лицом мне в колени, солнце спускалось, я рассказывала ему, как однажды мы поплывем на корабле через весь Атлантический океан, увидим Афины и Рим и все те места, о которых написано в книгах, и он засыпал под мой голос. В тот день я услышала его плач и подумала, что все прошло, что он каким-то чудом вернулся ко мне. Он так давно не плакал! Я поднялась наверх.

Мой сын, мой сын… Он разделся догола, он тер себя, тер – должно быть, часами. Докрасна, до живого мяса. Там, внизу, капала кровь. Он плакал, слезы застревали в куцей бороденке, которая недавно начала пробиваться на его щеках, мягкие, короткие, темные волоски, он еще не брился. Когда я поднялась наверх, он глянул на меня так, точно я перерезала веревку, за которую он цеплялся в тщетной надежде спастись, так, словно я сбросила его в темную яму, умирать. А я – что я могла сделать?

Взяла полотенце. Принесла из ванной. Белое полотенце. Взяла марлю и мазь, усадила его на кровать, вытерла насухо, перевязала. Старалась не плакать.

Миссис Букхольдт сидела на краю дивана, сведя плечи, подавшись вперед. Этот рассказ опустошил ее, она заметно побледнела. Пустым взглядом она смотрела в пол.

– Я была его матерью, – тихо, почти беззвучно повторила она. – Что мне было делать? На миг в комнате повисло молчание. – На кухне, – сказала она. – Я была на кухне. Позднее. Варила ему суп. Он всегда охотно ел суп. Может, он опять принял наркотик. Не знаю. Услышала, как он встал у меня за спиной. Схватил меня за руку, прижал ладонь к разделочной доске и отрубил мне пальцы, пальцы, которыми я дотронулась до него, отрубил их мясным ножом. И вышел, голый, во двор.

Долгое время они сидели вместе в гостиной, солнце низко повисло на западном краю неба, широкие лучи света протянулись к земле, один ряд – над двором, другой ударил прямо в закрытые ставни, прошел за спиной у миссис Букхольдт, оставляя в тени журнальный столик с потускневшей пепельницей и темный круг в центре шерстяного ковра с густым узором.

Фрэнку показалось, что за время этого рассказа миссис Букхольдт словно съежилась, сделалась маленькой и совсем хрупкой. Куда подевалась внушавшая трепет осанка? В чужой, неведомой боли Фрэнк ощутил что-то знакомое, почти уютное: эта комната могла стать для него родным домом.

– Как умер ваш сын? – спросил он.

– Они вместе – он и Джимми – позаимствовали у кого-то из приятелей грузовик. Это произошло всего несколько дней спустя, он так и не вернулся домой. Выехали на шоссе, повернули на запад и врезались в стену виадука. Джимми отделался несколькими ожогами. Он по-прежнему живет на Валентайн. Иногда я с ним встречаюсь.

Какая– то часть его разума, повинуясь профессиональной привычке, составляла запись в карту миссис Букхольдт: пациент активно переживает травму, отмечаются навязчивые воспоминания, проявления депрессии, повышенная напряженность и общая тревожность. Диагноз: посттравматический стресс. Лечение: курс сертралина, сто миллиграммов в день, рекомендуется психотерапия, постепенное снижение дозы клоназепама.

Что думают про себя коллеги, когда мысленно произносят или выводят на бумаге подобные фразы? Спасает ли их умение описывать человека, с которым они беседуют, от всего услышанного? Избавляет ли от обязанности сочувствовать?

Они молчали, и в тишине Фрэнк вспоминал первую свою пациентку – женщину, чей муж погиб в авиакатастрофе. Весь сеанс она заполняла новостями о двух своих детях: сын-де играет в школьной пьесе, дочь начала работать в отеле, и так далее, вплоть до подробностей, во что они были одеты нынче с утра, но обо всем этом она говорила, не отводя взгляда от окна, словно излагала историю некоей далекой страны.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю