Текст книги "Двадцать два несчастья 13"
Автор книги: А. Фонд
Соавторы: Данияр Сугралинов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 5
Ко двору Карасева мы подъехали минут через десять.
По своему обыкновению он неспешно вышел к нам на дорогу – в спортивном костюме и наброшенной поверх фуфайке, расстегнутой, невзирая на лютый холод. Начинался период крещенских морозов, и было так зябко, что мерзли даже щеки и нос, а он стоял в легкой одежде и, казалось, не обращал на стужу никакого внимания.
– Здравствуйте, Филипп, – сказал я. – Мы ненадолго, хотим поздравить вас с Новым годом и с рождественскими праздниками. Хотя не знаю, празднуете ли вы Рождество, но все равно – с праздником.
– Боги едины, – медленно молвил Карасев, и темные глаза его блеснули. – Помощники богов тоже одни и те же, просто называются по-разному. Если ты дружишь с одними богами, то и другие будут к тебе хорошо относиться.
Тут, пританцовывая от холода, вперед выступила Элен с нарядной коробкой в руках.
– А это вам, – с улыбкой протянула она подарок.
– Благодарствую, – степенно сказал Карасев, принимая коробку. – Рад, что вы приехали. Я уж думал, совсем забыли.
– Нет, что вы! Спасибо вам, Филипп, за поддержку и за то, что вы о нас помните, – сказал я, намекая на его вклад в разборку с ижевскими.
Он отстраненно улыбнулся и сказал:
– Пока вы выполняете все договоренности, и я буду выполнять свои. Главное – священная роща. Не забывайте об этом. Это одна из самых важных рощ для народа мари.
– Помню, – кивнул я.
– А ты? – Карасев перевел взгляд на Япара, своего племянника. – Все хорошо там? Порядок?
Тот кивнул.
– Уже совсем ихним стал, я смотрю, – покачал головой Карасев, и непонятно было, сердится он или, наоборот, одобряет.
– Да, – усмехнулся Япар. – Мне там нравится, это правильные люди, и они делают правильное дело.
– Я слышал, – снова кивнул Карасев. – «Клуб здоровья», помощь людям…
– Да, – сказала Элен и не удержалась, чтобы не похвастаться. – И это только начало.
– Мы сейчас в дом престарелых едем, – сообщил Япар.
Я даже глазом не успел моргнуть.
– Поеду с вами. Будем вместе Ротозеева выгонять, – сказал вдруг Карасев.
Вот тут я опешил. Ротозеева, конечно, надо было приструнить – но чтобы вот так сразу выгонять?.. Когда говорил с Елисеем, я прикидывал, что со временем его можно будет поставить директором дома престарелых, но не так же быстро. Он ведь и освоиться здесь толком не успел.
– Ротозеев хоть на месте? – Карасев требовательно зыркнул на Япара.
– На месте, – ответил тот.
– Подождите, я оденусь. – Карасев подхватил подаренную коробку и ушел в дом.
Мы загрузились в машины, переглядываясь, но вслух ничего не обсуждая, – уж очень стремительно все завертелось. Через несколько минут Карасев подсел в машину к Наилю, где ехал Япар, и мы тронулись.
Подкатив к дому престарелых, мы опять наткнулись на давешнего охранника – того самого, что теперь был глазами и ушами Элен. Они перемигнулись, и она сказала с глубоким удовлетворением:
– Ротозеев на месте.
– Ну? Идемте, – сказал я и первым вошел в дом престарелых.
За мной двинулись Терновский с Марусей, потом все остальные, а замыкали процессию Япар с Карасевым. Да, с такой группой поддержки, как говорится, и батьку хорошо бить.
Мы поднялись наверх. Старики при виде нас обрадовались, заулыбались, побросали свои дела и принялись засыпать нас разными вопросами. Прохор Евграфович с двумя увесистыми пакетами протянул их Трутню и строго сказал:
– Надо раздать всем ватрушки и рогалики. Смотря по тому, кто что больше любит.
– Сделаем! – пообещал тот в предвкушении, поймал какую-то юркую бабульку, и вдвоем они принялись раздавать угощение.
Старики воодушевились, начали делить между собой сладости. А одна из старушек озабоченно сказала:
– Надо бы чайник включить.
Они захлопотали, засуетились, и, пока отвлеклись от нас, мы прошли в кабинет Ротозеева.
Видимо, охранник его не предупредил о нашем появлении, поэтому директор, не подозревая, что сейчас начнется, сидел у себя, играл в какую-то компьютерную игру и пил чай. На столе стояла изящная чашка премиального костяного фарфора с хорошим черным чаем, а на блюдечке лежали два бутерброда с густо наложенной красной икрой. «А неплохо устроился Ротозеев», – неприязненно подумал я. Еще бы: сэкономил на новогоднем ужине для стариков – вот и может теперь жрать икру ложкой.
– Здравствуйте! – сказал я, открывая кабинет без стука.
Ротозеев подпрыгнул от неожиданности и разлил чай прямо на клавиатуру.
– Что же вы так, без предупреждения? – возмутился он. – У вас письмо есть, чтобы пройти? У нас режимный объект!
Он опять завел старую пластинку – видно, забыл, что его показания лежат у меня. Или, что вернее, кто-то решил его поддержать: говорить он вдруг стал совсем иначе, ловко переобувшись в прыжке.
– У меня есть кое-что похуже.
Мы набились в кабинет, и от такого количества народу сразу стало тесно.
Ротозеев поначалу еще возбухал и взбрыкивал, попробовал качать права, но при виде Борьки Терновского, а следом и Филиппа Карасева резко сдулся и побледнел.
– Как так получилось, что у стариков не было новогоднего ужина? – спросил я.
– Ужин был! – возмущенно взвизгнул Ротозеев. – Все согласно нормативам!
– Праздничный ужин, – едко уточнил я.
Ротозеев покраснел, но сдаваться не собирался:
– Это пожилые и старые люди! У них много хронических заболеваний. Многие на пороге смерти! – завопил он. – Какие им могут быть праздничные застолья⁈ Вы хотите, чтобы я им пьянки устраивал, а потом половину сразу на погост⁈
– О хронических заболеваниях мы лучше знаем, – вроде бы мягко сказал Терновский, но Ротозеев аж икнул.
А когда я выговаривал ему за то, что старики остались на Новый год без праздника, он почти не огрызался – только тяжело вздохнул и сумрачно посмотрел в окно.
– А почему ты стариков в наш Дом культуры на концерт не привез? – гневно спросил Карасев.
Смотреть на это дальше я уже не мог и сказал:
– Отойду на секундочку. – И вышел из кабинета – как раз когда Ротозеева заставили выложить все бумаги Наилю, Еве и Карасеву, внимательно вникавшему в документы.
Я вернулся в холл, к старикам. Ситуация злила меня все сильнее, хотелось хоть на минуту выдохнуть.
– Сергей Николаевич! – услышал я и поднял голову.
Ко мне подошла опрятно одетая женщина с королевской осанкой. Я сразу узнал ее – Зинаида Германовна Мейр-Сафонова по прозвищу Душечка, известная столичная актриса, в свое время блиставшая на сцене и сводившая с ума тысячи поклонников.
– Какие люди! – радушно улыбнулся я, стараясь забыть о безобразной сцене, что только что произошла в кабинете Ротозеева. – Вы здесь? Я думал, что вы уже уехали.
– Почему это вы так думали? – удивилась она.
– На Новый год я вас здесь не видел.
– Ах, на Новый год… – Она немного запнулась, вильнула взглядом, а потом все-таки пояснила: – Просто как бы вам это объяснить… Я пела.
– В каком смысле «пела»?
Она помялась, а потом смущенно сказала:
– Вы понимаете, я же актриса…
– Знаю, – сказал я. – В интернете посмотрел – вы замечательная актриса. Так что то, что вы пели, – это прекрасно. Но почему же вас не было здесь? Мы подарки привозили и хороводы водили.
– Мне рассказывали. Они до сих пор вспоминают. – Она с мягкой улыбкой чуть пожала плечами. – Понимаете, какая ситуация… Я же продала свою квартиру, и вырученной суммы мне вполне хватает на пожизненное содержание здесь. Это с учетом того, что я люблю комфорт и предпочитаю не делить комнату с другими. Понимаете?
– Ну, это вполне логично и нормально, – одобрительно сказал я. – С возрастом даже родные люди порой раздражают, особенно когда нездоровится. Что уж говорить о посторонних. И, конечно, хочется иметь свою отдушину, где тебя никто не тронет и не увидит.
– Вот и я так считаю, – согласилась она. – Но, понимаете, хоть этих денег мне и хватает, я ведь женщина, у меня есть определенные запросы и милые радости. То мне халвы захочется, то новый кружевной воротничок, то красивую фарфоровую чашку с голубыми цветочками. Люблю я все такое. Что нам уже в таком возрасте осталось? Разве что потакать вот таким своим слабостям…
– И здесь я вас вполне поддерживаю, – сказал я, вспомнив свою любимую чашку и то, с какой страстью Белла собирала милые безделушки – фарфоровые фигурки и прочую сувенирную мелочь, – расставляя все это добро по полкам и шкафам. – Это вполне нормально.
– Только это все стоит недешево, – сказала она. – Понимаете…
Я понимал.
– И поэтому вам приходится петь? – сообразил я.
– Ну да. Ротозеев часто отправляет меня как певицу на корпоративы своих знакомых или просто нужных людей. Я хорошо пою, голос вполне сохранился, и меня с удовольствием приглашают на подобные мероприятия. А я довольна. Пусть хоть десять-пятнадцать процентов попадает мне в руки – но эти полторы-две тысячи тоже ведь лишними не бывают. А на новогодние, рождественские, на Восьмое марта ставка еще вдвое поднимается. Вот за этот Новый год я заработала пять тысяч…
– То есть вы хотите сказать, что всю ночь пели и заработали пять тысяч? – еле сдерживаясь, спросил я.
– Ну да. Ведь Ротозееву тоже нужно и отвезти меня, и одеть, и самому одеться – он же, как агент, находит людей, которым это интересно. Ну и вот… А я им тогда пела романсы – старинные, народные, больше белогвардейские. Я всегда их очень хорошо исполняла, с юности…
Она еще что-то говорила, говорила, а меня словно током прошибло. И тут она сказала:
– Но не думайте, я же не одна езжу. Вон Исаак Маркович тоже со мной. – Она кивнула на сухонького старичка: тот стоял у стола с чашкой чая и с наслаждением ел рогалик.
– А он что, тоже поет?
– Нет, он сам пишет юмористические фельетоны и рассказывает их. Представляете, в таком возрасте у него замечательная память, он наизусть это все рассказывает. Людям очень нравится, они всегда смеются. Но, конечно, больше трех фельетонов он рассказать не может, поэтому и зарабатывает вполовину меньше моего. Ну, даже тысяча для него – это очень хорошо, он много курит, ему как раз хватает на сигареты.
Я чуть за сердце не схватился. Получается, Ротозеев сдает талантливых стариков на корпоративы, а деньги кладет себе в карман? Эксплуатирует пожилых людей?
– Вы говорите, десять-пятнадцать процентов? – пораженно сказал я.
– Ну, не всегда десять-пятнадцать, может, иногда и чуть меньше, смотря сколько номеров просят, – почему-то заюлила она.
– Сколько Ротозеев взял себе за этот Новый год? – напрямик спросил я.
– Ну, я думаю, тысяч сорок… – вздохнула она. – А может, и больше.
«Обалдеть», – подумал я. Ему – сорок, ей – всего пять, а она, вместо того чтобы праздновать Новый год, в таком возрасте всю ночь пела романсы.
– Простите, а чем еще промышляет Ротозеев? – вкрадчиво спросил я. – Кроме того, что возит вас петь на корпоративы?
– Ну, много чем. Вон, например, Кирилловна и Филипповна – руки золотые, вяжут платья ирландского кружева. Вы же представляете, сколько стоит одно такое изделие? Ну и вот…
– И он тоже все забирает себе?
– Да ведь сами смотрите: он предоставляет им нитки, бусины, крючки, все вот эти доски, специальные манекены, он находит клиентов, делает рекламу… – неуверенно перечисляла она и запнулась. – В общем, где-то они, конечно, имеют больше, но одно платье ирландского кружева полгода делают.
– И сколько же они конкретно имеют?
Она задумалась:
– Как-то Кирилловна говорила, в прошлый раз она восемь тысяч пятьсот получила.
Я едва не задохнулся от возмущения. Я знал, сколько стоят такие платья: у Беллы было одно, еще в те времена, несколько лет назад, и обошлось оно тысяч в сто шестьдесят, а то и больше. Сейчас они и того дороже. То есть эти милые старушки полгода вяжут тонюсенькими крючками ирландское кружево, мотив за мотивом, потом иголками собирают все в платье – а Ротозеев его продает и кладет деньги себе в карман. А старушкам сует какие-то копейки – на мармелад да на крем для рук. Это же просто ужас!
– Что еще? – отчетливо скрипнули у меня зубы.
– Нет, нет, нет! – замахала руками актриса, увидев выражение моего лица. – Я и так вам уже чересчур много рассказала. Дальше я молчок!
– Достаточно, – сказал я и решительно направился обратно в кабинет. Больше сомнений в том, правильно ли мы поступаем, у меня не было.
– Это безобразие! Вы еще пожалеете! Вы не имеете права! Меня оклеветали! – верещал, брызгая слюной, Ротозеев, когда я открыл дверь. Ему что-то пытался доказать Терновский, но директор впал в истерику и никого не слушал.
– А ну тихо! – рявкнул я, все еще под впечатлением от рассказа Зинаиды Германовны.
От неожиданности Ротозеев заткнулся на полуслове, из него словно воздух выкачали.
– «Не виноват»? Что ж, возможно, мы ошибаемся.
– Вот! – аж подпрыгнул Ротозеев. – Я всегда считал вас разумным человеком.
– Подождите, – оборвал его я. – Давайте поступим иначе. Может, действительно мы ошибаемся. – Я проигнорировал изумленный взгляд Карасева и задумчивый – Капитолины Леопольдовны. – Поэтому давайте-ка сейчас выйдем в холл и спросим у стариков. Пусть они сами скажут.
– Что⁈ Что вы такое говорите⁈ Я никуда не пойду! – возмутился Ротозеев. – Вы не имеете права!
Но Прохор Евграфович схватил его за шкирку и, легонько подталкивая к выходу, поволок в холл. Мы все устремились следом.
Когда мы появились в зале, старики как раз уже разделили рогалики и пили чай, радостно переговариваясь. Актриса задумчиво стояла у окна, барабаня пальцами по замерзшему стеклу, и о чем-то размышляла – возможно, уже жалела, что все мне рассказала.
– Уважаемые товарищи! – громко, на весь холл, сказал я.
Какой-то старичок одобрительно кивнул – советское прошлое было у всех, и такое обращение им нравилось.
– Прошу буквально минуточку внимания! Сейчас перед нами стоит ваш директор. И он утверждает, что вас не обижает и ко всем прекрасно относится. Поэтому я попрошу вас: глядя ему в лицо, пусть каждый скажет все, что о нем думает. Наша комиссия должна разобраться, действительно ли мы оклеветали человека, считая, что он не дает вам нормального питания и лишает праздников. Скажите сами!
Старики подхватились с мест и плотным кольцом окружили нас.
– Да он обманывает вас!
– А меня на мою надбавку за ветерана труда облапошил! – воскликнула старушка, гневно потрясая сухеньким кулачком.
– А меня летом на рыбалку не отпустил! – проворчал какой-то дед.
– А у меня уже два раза всю пенсию забрал! Я хотел двоюродному племяннику на рождение ребенка послать немножко – а он не дал даже трех тысяч! – пожаловалась еще одна старушка.
– А я…
– И у меня!.. – полетели со всех сторон возмущенные крики.
Я слушал это, и волосы шевелились у меня на голове. Столько прегрешений – вроде и по мелочи, но над кем? Над беззащитными стариками! У которых всей радости-то – редкий поход на рыбалку да новый носовой платок.
– И у нас в столовой нет рыбного дня! Вместо этого постная каша в четверг! – наябедничал сутулый дедок. – А я рыбу очень люблю! Но не помню, когда и ел.
– И мясо у нас очень редко бывает, – свирепо сказала низенькая старушка в платке.
Я кивнул своим мыслям – по состоянию этих людей и без анализов видно было, что белка они недополучают.
– А еще он нам видик не дает смотреть! Говорит, электричества много уходит! – закричала другая старушка. – А я из дома привезла свой любимый видик, мне покойный муж еще в двухтысячном подарил! И у меня двести кассет с индийскими фильмами! Про Зиту и Гиту и про Джимми! А он не разрешает, говорит: смотрите телевизор. А что там сейчас показывают – ерунду только!
– А нам не разрешил кошку во дворе кормить! – опять неслись обиды стариков. Они припоминали все, каждую мелочь – даже оторванную пуговицу, взамен которой не дали новой.
Одна особенно бойкая старушка настолько разохотилась, что подскочила к Ротозееву и гневно в него плюнула. Это послужило сигналом: старики начали подходить и тыкать его сухонькими кулачками, плеваться и грозить разными нехорошими словами. Если бы не Прохор Евграфович с парнями, мне кажется, они бы Ротозеева на месте разорвали.
Его затащили обратно в кабинет – бледного, перепуганного. Директор вытирал лицо платком, комкая его в трясущихся руках. Глаза у него бегали. В том, что он виноват, сомнений больше не оставалось.
– Так, – сказал Карасев, с презрением глядя на Ротозеева. – Собирайся и уходи.
Без пяти минут бывший директор ошалело уставился на него.
– Ты здесь больше работать не будешь, – тихо говоря каждое слово, сказал Карасев. – Община считает, что ты плохо относишься к нашим старикам. Мы тебе их доверили – а ты вот как! Зато сам икру жрешь, скотина. Пошел вон!
– Да вы, да вы… – забормотал Ротозеев.
– Это только начало, – со скрытой угрозой добавил Терновский; вся эта сцена его потрясла. – Мы еще перепроверим показатели здоровья у всех пациентов этого дома престарелых и подадим на вас в суд.
– Руки коротки! – вякнул Ротозеев, но прозвучало это неубедительно.
– У нас, если что, и юрист рядом, – поддержала жениха Маруся, кивнув на Наиля, потом посмотрела на Еву и добавила: – Точнее, два юриста.
Ева улыбнулась – ей это понравилось.
В общем, очень быстро Ротозеев сообразил, что сопротивляться бессмысленно.
Карасев посмотрел на него и сказал:
– Сроку тебе – неделя. Потому что праздники. Чтоб через неделю духу твоего на территории Моркинского района не было!
– Ну как же, у меня семья, дом…
– Дом у тебя до завтра купят, – сказал Карасев. – За это не беспокойся, и цену дадут нормальную. Мы не обманываем и не наживаемся. Но видеть тебя здесь не желаем – ни тебя, ни твою семью. Все.
Сказав это, он кивнул мне на прощание и молча вышел из кабинета. Ротозеев сидел за столом, обхватив голову руками, и слезы текли у него по щекам. Видимо, осознал наконец, что за серьезная сила этот Карасев. Поняли это и все наши – и прониклись.
А возвратившись в санаторий, мы обнаружили возле забора группу людей и большой фургон. Охранник стоял и виновато разводил руками, что-то пытаясь объяснить. Я подошел поближе:
– Что такое?
– Сергей Николаевич, – сказал дядя Юра. – Я вам звоню, звоню и дозвониться не могу.
Я удивился, полез в карман – и правда, телефон разрядился. За всеми переживаниями и не заметил.
– Извините, телефон сел. Так что тут у вас случилось?
– Да вот приехали, говорят, что привезли груз. А мне никто ничего не сказал. Вы мне не говорили, вот я и не знаю, что делать. Вам звоню, звоню…
– Мы из Казани, – сказал рыжеватый мужичок. – Фирма «Казань-Логистик», привезли вам сейф. Распишитесь и примите товар. Куда грузить?
– Какой еще сейф? – удивился я.
Пока я разговаривал, из остальных машин повыходили все и окружили нас.
– Что за сейф? – переспросил я.
– Ой, Сергей Николаевич! – охнула Ева. – Это я заказала.
– Зачем? – Я даже растерялся: у нас не настолько много денег, чтобы заказывать такой огромный сейф – он был размером почти с холодильник.
– Ну, для вашего порошка, – тихо пояснила она.
Я невольно восхитился: какая же она молодец, умница! «Вазорелаксин-икс» стоял у меня в запертой комнате. Но если те трое придурков сумели залезть во флигель, то, узнав об эффекте порошка, найдутся и другие желающие – взломают любую дверь. А так, в сейфе, его никто не достанет.
– Отлично, – одобрил я и велел охраннику: – Открывайте ворота! Кстати, погрузка оплачена?
– Оплачена, – с тяжким вздохом сказал один из мужиков и скривился: сейф и впрямь был неподъемный.
– Ну так выполняйте, – сказал я с улыбкой. – Несите в тридцать шестой кабинет, это на втором этаже. Япар, покажи куда…
А через двадцать минут мы все собрались в этой комнате: я, Терновский, Александра Ивановна, Самарцев и даже Маруся. Она была бледная и то сжимала, то разжимала пальцы – очевидно, ей сделалось не по себе. Райка сидела на краю кушетки, уже настроившаяся. Плечи ее были опущены, как и уголки губ. Пальцы слегка подрагивали.
– Раиса Васильевна, спрашиваю в последний раз, – мягко сказал я. – Вы точно решили? Еще не поздно передумать. Мы предупреждали: риски могут быть какие угодно.
Она вскинула на меня полные боли глаза.
– Сергей Николаевич, – хрипло сказала она. – А для меня и выхода другого нету. Или сопьюсь и стану овощем, или что-то пойдет не туда с этим порошком. Но тут хоть есть шанс, что все будет хорошо, как у тех мужиков. А там уже никакого шанса нет, теперь я это понимаю очень хорошо.
Я вздохнул. Маруся забрала у Райки подписанную расписку о том, что та предупреждена о возможных рисках. Самарцев протянул ей мерный стаканчик с разведенным порошком «Вазорелаксина», а Александра Ивановна подала стакан воды, чтобы запить. Маруся отвернулась к стенке, стараясь не смотреть, губы ее дрожали.
Раиса взяла стаканчик, выпила и прикрыла глаза.
Мы все затаили дыхание. Проходила секунда, две, три… Райка сидела, и на лице ее не двигался ни один мускул. «Господи, неужели превратилась в овощ?» – Видимо, такая мысль возникла не только у меня, а у всех наших, потому что Самарцев и Сашуля быстро переглянулись и опустили глаза. У меня сжалось сердце, и я уже прикидывал, что скажу ее сыну Борьке и как буду потом смотреть ему в глаза.
Но тут Райка выдохнула и посмотрела на нас нормальным, осмысленным взглядом.
– Ну, как ты? – озабоченно спросил Терновский, не выдержав первым.
Она пожала плечами, посмотрела удивленно и сказала:
– Да нормально, как и было.
– Ты что-то чувствуешь?
– Да нет вроде… чуть-чуть изжога мучает. Ну так это меня с утра: поела жареных беляшей. А так все нормально.
Мы просидели возле Райки еще часа три. Говорили о всяком, спорили о дальнейшей судьбе Ротозеева, возмущались его отношением к старикам, прикидывали, что делать дальше. А Райка все это время сидела, слушала нас с живым интересом – и хоть бы что.
Наконец мы разошлись. По графику первым сегодня дежурил Самарцев – полтора часа, а потом его сменял я. Я пошел к себе и лег: хоть эти полтора часа подремлю. Вымотался за день так, что сил уже не осталось.
И только-только я смежил веки, как меня разбудил крик:
– Священная роща горит!
