Автор книги: Valine
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)
Всё время, что Шошанна занималась подготовкой, Марсель, подобно преданному псу, следовал за ней, выполняя каждое её поручение с присущими ему прилежанием и рвением. Не особенно отдавая себе отчёт и даже не задумываясь о последствиях, он тем не менее делал всё возможное, помогая Шошанне в осуществлении её кровавой и воистину прекрасной в своей жестокости мести. Попроси Дрейфус сжечь весь Берлин дотла, Марсель, наверное, сделал бы это без раздумий, словно безумец, окрылённый навязчивой, укоренившейся в нём идеей.
Шошанна ценила в Марселе его преданность и какое-то странное — чуть ли не рабское — послушание. Конечно, он мог спорить, мог препираться, но в конечном итоге всегда делал так, как того хотела она. Это бесспорно льстило Шошанне, но демонстрировать перед ним свои эмоции она не хотела… Да и разучилась за последние годы. Все чувства и эмоции Дрейфус привыкла держать в себе, за семью замками, не желая, чтобы хоть кто-нибудь посмел воспользоваться её слабостями и превратить те в смертоносное оружие против неё. Даже злость и ненависть она старалась прятать, понимая, что, демонстрируя их, доказывает собственную беспомощность и уязвимость.
И только с одним человеком Шошанна вела себя неосторожно, опрометчиво и порой совершенно безрассудно, не стесняясь в выражениях и не сдерживая презрения и ненависти…
Впрочем, честности ради, Шошанна была способна не только на злость и ненависть. Несмотря на то, что судьба обошлась с ней слишком жестоко, не скупясь на горести и лишения, она не до конца утратила светлые чувства. Только держала их глубоко в себе, подобно секретной информации. И хотя Шошанна ценила и по-своему любила Марселя, ответить взаимностью на его пылкие и преданные чувства она не могла. Он и так слишком много сделал для неё. Теперь же был готов умереть во имя идеи — её идеи. Идеи расправы над фашистской элитой, столь легко подписывающей своей костлявой рукой смертные приговоры безвинным людям. Расправы над жестоким и бесчеловечным зверьём, ставящим себя выше всех.
Ради этой идеи следовало пожертвовать всем. Ради кровавой и беспощадной мести, задуманной Шошанной, стоило отдать жизнь.
И лишь когда Шошанна завершила запланированную на этот день работу, она позволила себе наконец отдохнуть. Выйдя в холл кинотеатра, девушка устало оперлась на холодную стену и прикрыла глаза, закурив сигарету. Делая глубокие затяжки и медленно выдыхая клубы табачного дыма, Шошанна равнодушно — даже несколько отрешённо — смотрела на киноафиши. Мысленно она была далеко отсюда… Она в ярких красках представляла день, когда это здание превратится в настоящую ловушку для фашистов. Кинотеатр будет полыхать и утопать в языках пламени, пока собравшиеся в нём звери будут истошно кричать и сходить с ума, пытаясь избежать мучительной смерти. Картина, достойная быть запечатлённой лучшим из художников…
Шошанна натянуто улыбнулась своим мыслям: только они приносили ей радость в последние несколько дней, только они приятно грели сердце, вселяя веру, даруя силы идти до конца.
— Ты как? Всё хорошо? — подойдя к Шошанне, с искренней заинтересованностью спросил Марсель, с некоторой подозрительностью, даже недоверием, посматривая на неё исподлобья. Девушка в ответ лишь неопределённо пожала плечами, сделав новую затяжку.
— Будет хорошо, если нам удастся осуществить задуманное, — стряхнув пепел на пол, серьёзно произнесла Шошанна, избегая взгляда Марселя, словно не желая, чтобы он догадался о чём-то…
— Думаю, тогда уже это будет не важно, — горько усмехнувшись, проговорил Марсель, с удивлением отметив, что Шошанна даже бровью не повела, услышав его слова.
— Забавно… — вперив изучающий взгляд в Дрейфус, задумчиво протянул Марсель, пытаясь разгадать, что же всё-таки творилось на душе у этой девушки.
Он знал её несколько лет и вместе с тем не знал вовсе. Шошанна всегда держала его на расстоянии, не позволяя приближаться. Он помнил, как она отдалась ему, — с таким рвением, желанием, не задумавшись даже на несколько секунд, словно свою невинность она ни во что не ставила. Но открыть ему сердце Шошанна не желала, как бы он ни просил и как бы ни пытался доказать свою преданность ей. И это огорчало Марселя, ранило его, но ничего сделать он не мог. Давить на Шошанну было не просто бесполезно — это было неправильно.
— Что именно? — наконец бросив на Марселя беглый и несколько безразличный взгляд, спросила Дрейфус, лениво крутя в пальцах сигарету.
— Неужели ты совсем не боишься смерти? Тебе настолько безразлична твоя жизнь? — обернувшись всем телом к Шошанне, поинтересовался Марсель, заметив, как нервно дёрнулся уголок женских губ, а в больших глазах отразились отблески горечи.
— Будь у тебя такая же жизнь, как у меня, ты бы сам не особо-то за неё цеплялся, — удивительно спокойно — почти безэмоционально — ответила Шошанна, в разуме которой неожиданно всплыли воспоминания о визите Дитера Хельштрома, который он нанёс ей вчера.
Это случилось на следующий же день после его первого визита, закончившегося сексом на старом скрипучем диване. Конечно, Шошанна не была наивной дурочкой — она предполагала, что майор, так легко получив желаемое, даже без особого сопротивления, придёт снова, но не думала, что это произойдёт так скоро… В некотором роде Дрейфус даже удивлял столь сильный интерес к её персоне со стороны Дитера Хельштрома.
Имея возможность взять для собственных утех любую француженку, какую только пожелает, он почему-то выбрал именно её. Было ли это частью какого-то хитрого плана, или же штурмбаннфюреру действительно так приглянулась она, невзрачная и неказистая еврейка, Шошанна не знала. Но факт оставался фактом: добившись своего, Хельштром не утратил к ней интереса, а наоборот, подпитал его. Казалось, жестокая и извращённая игра, в которую он ввёл Шошанну, сделав ключевой фигурой на поле, вызывала в нём азарт.
Дитер Хельштром был очень умным человеком — изощрённым, лицемерным, хитрым, жестоким, опасным. Искусный манипулятор и непревзойдённый игрок, он просчитывал наперёд каждый свой шаг, делая всё возможное, чтобы выбраться из воды сухим. Однако были ему присущи и недостатки, самым ужасным из которых была жажда риска. Азарт являлся для Хельштрома своеобразным наркотиком, державшим его в тонусе и приносившим ему ни с чем не сравнимое наслаждение.
Даже в самые рискованные, непростые и опасные моменты Хельштром оставался в трезвом уме, не позволяя эмоциям взять верх над холодной расчётливостью и непоколебимым спокойствием. И только одна девушка вынуждала его терять самообладание…
Хельштром мог с лёгкостью сокрыть свои эмоции от кого угодно, и даже дуло пистолета, направленное ему прямо в лоб, не заставило бы ни одну мышцу на его лице дрогнуть. И только Шошанна Дрейфус, именующая себя француженкой Эммануэль Мимьё, вызывала в нём столько эмоций, вынуждая терять над собой контроль.
Эта девчонка с оленьими глазами, умело скрывающая свою истинную сущность, была для него куда опаснее, нежели кто бы то ни было другой. Потому что ей нечего было терять. А те, кто ничем не рискуют, опаснее вооружённых до зубов головорезов. Собственная жизнь для них ничего не стоит, а вот возможность отомстить, принести обидчикам смерть, причинить палачам боль — бесценна.
Рядом с ней Хельштром всегда был в опасности. И осознание этого, осознание того, что девушка представляет для него нешуточную угрозу, вызывало в нём интерес к её персоне. А её ненависть, злоба, ярость и откровенная враждебность приводили его в восторг. Никто и никогда не вызывал в Дитере столь сильные и противоречивые эмоции… Никому и никогда не хватало мужества дать ему отпор, в открытую продемонстрировать неповиновение.
Дрейфус была всего лишь жалкой еврейкой, недостойной даже жить. Но силы, мужества, упорства и гордости в ней было больше, чем во многих офицерах СС. И это не могло не вызывать в Хельштроме уважения к ней, даже восхищения. Он видел в Шошанне достойного и сильного соперника, который остаётся победителем даже тогда, когда сталкивается с поражением. И сколько бы он ни старался её сломить, сколько бы ни пытался унизить её, сравняв с грязью, душой она останется непоколебима.
Осознание этого вызывало в Хельштроме неподдельный интерес к еврейке. Вначале ему казалось, что, когда он добьётся своего, то успокоится и потеряет весь азарт, однако всё пошло по совершенно иному сценарию. Добившись того, что так хотел, Хельштром понял, что ему этого мало.
Вернувшись домой, он никак не мог перестать думать о ней, никак не мог выбить из головы наслаждение, которое испытал, имея её. Никогда прежде он не испытывал подобного… Что-то неумолимо тянуло его к ней, вынуждая воскрешать в памяти образ хитрой еврейки, сумевшей обвести вокруг пальца даже Ганса Ланду, которого, как ему казалось раньше, обмануть было просто невозможно. Что ж, у так называемой Эммануэль Мимьё это получилось, и за это он снимал перед ней шляпу.
Дитеру Хельштрому доставляли особое удовольствие редкие — даже единичные — промахи Ланды. Он был готов сделать что угодно, только бы тот остался в дураках. Даже настоящую личность француженки Дитер отчасти скрывал потому, что его тёмную душу тешило осознание того, что великий Охотник на евреев на самом деле не так велик, как себя преподносит.
Как бы то ни было, Эммануэль Мимьё зацепила Хельштрома. «Очаровала» — так он сам называл с нескрываемой иронией то, что сделала с ним эта еврейка, кривя тонкие губы на одну сторону.
Он не смог отказать себе в удовольствии прийти к псевдо-Эммануэль на следующий же день. Хельштром сам точно не мог объяснить, зачем это делал. Наверное, он просто скучал, а она была самым интересным развлечением за последние месяцы. А может, им двигали куда более приземлённые порывы: похоть, тёмная страсть, азарт, желание вновь увидеть протест и почувствовать сопротивление.
Хельштрому даже не пришлось долго ждать, прежде чем она открыла дверь, встретив его взглядом, который, казалось, мог с лёгкостью испепелить кого угодно. Ухмыльнувшись в ответ на подобное негласное приветствие, он зашёл в квартиру и, резко и громко захлопнув за собой дверь, прижал Дрейфус к деревянной поверхности, впившись жёстким и грубым поцелуем в её губы, краем уха уловив нечто, отдалённо напоминающее стон протеста и негодования.
Хельштром не стал даже церемониться и растрачиваться на никому не нужные формальности и приветствия — он просто брал то, за чем пришёл. Грубо сжав бёдра Шошанны, штурмбаннфюрер резко оторвал её от пола, заставив крепко обхватить его талию ногами.
Он даже одежду не снял с неё — лишь задрал до самого живота юбку, спустив вниз по худым ногам белые трусы. Шошанна, однако, не противилась, прекрасно понимая, что это бесполезно. Хельштром в её дозволении не нуждался — он сам устанавливал границы дозволенного. Стоило ему только появиться на пороге, Шошанна уже знала, что произойдёт дальше.
Избавившись от кожаного ремня и приспустив штаны, Хельштром одним резким толчком вошёл в Дрейфус, вынудив её сдержанно прошипеть, уцепившись пальцами за его волосы. Она не была готова к подобному, поэтому чувствовала, как лоно болезненно режет от грубого проникновения, а низ живота неприятно горит… Но Хельштрома это мало волновало, а если точнее, то состояние еврейки его нисколько не интересовало. Он пришёл затем, чтобы получать, а не отдавать.
С силой — до синяков — сжав тощие бёдра Дрейфус, Хельштром принялся совершать резкие и быстрые толчки, стараясь не смотреть девушке в глаза.
Стыдился? Был сбит с толку? Не хотел увидеть в её глазах ненависть и злость? Боялся, что, взглянув на неё, почувствует угрызения совести? Нет… По крайней мере, Шошанна сомневалась, что этот человек способен испытывать стыд, сожаление или ненависть к себе. Дитер Хельштром любил себя больше, чем кого бы то ни было, и прощал себе все грехи и преступления. Но почему же тогда он избегал встречаться с ней взглядом сейчас, когда грубо трахал её прямо у входной двери?
От резких и грубых толчков Шошанна невольно ударялась головой о поверхность двери, шипя, подобно змее, и извиваясь от довольно-таки болезненных ощущений. Желая отплатить штурмбаннфюреру той же монетой, она впивалась пальцами одной руки в его волосы, с силой оттягивая их и резко дёргая на себя, а другой царапала мужскую шею, с наслаждением слушая, как Хельштром, поверхностно и часто дыша, ругается сквозь стиснутые зубы. Однако остановить её даже не пытается.
Он не целовал её, почти не прикасался к ней, даже не смотрел на неё. Шошанна вслушивалась в его рваное дыхание, сдерживаемые стоны, непристойные влажные шлепки, частые удары о поверхность двери и думала лишь о том, что предпочла бы заниматься этим на кровати… Ни злости, ни ненависти, ни желания вонзить нож в глотку Хельштрома в этот момент в ней не было.
Кончив, Хельштром удивительно аккуратно поставил Шошанну на ноги, опустив задёрнувшуюся чуть ли не до самой груди юбку. Приведя себя в порядок, он посмотрел наконец ей в лицо, заметив лишь нечитаемый взгляд, устремлённый прямо на него. Шошанна не дерзила, не пыталась сострить, не усыпала его отборнейшими ругательствами и проклятиями — она молчала. И это молчание обескураживало Хельштрома больше всего: он был готов к любым выпадам и высказываниям (даже самым грубым), но не к молчанию. Оно обезоруживало, угнетало, воскрешало чувства и эмоции, о которых, как ему казалось, он уже успел забыть, вынуждало ощущать себя сбитым с толку, слабым.
Уже покидая маленькую квартирку, Хельштром остановился на пороге и, пробежав по хрупкой фигуре еврейки задумчивым взглядом, склонился к её лицу, почти целомудренно коснувшись её губ своими. Он хотел, чтобы это был просто прощальный поцелуй — как залог скорой встречи — но Шошанна поразила его вновь… Не дав ему отстраниться, она углубила поцелуй и, сомкнув ладонь на шее Дитера, болезненно прикусила его нижнюю губу, в ту же секунд скользнув по ней языком. Однако, стоило ему только взять инициативу в свои руки, как Шошанна резко отстранилась, отступив от него на пару шагов.
— До свидания, майор, — сухо произнесла Шошанна, смотря на него спокойно, даже равнодушно.
— До скорой встречи, Эммануэль, — не желая демонстрировать собственное замешательство, иронично произнёс Хельштром и вышел из квартиры.
Шошанна некоторое время смотрела ему вслед — задумчиво, напряжённо, прикусив губу и сведя брови к переносице. И лишь потом, когда он скрылся из виду, она позволила себе отвести взгляд, в ту же секунду заметив хозяйку дома, выглядывающую из-за приоткрытой двери одной из соседних квартир. Та смотрела на неё с неприкрытым презрением и откровенной злобой.
— Фашистская подстилка… — брезгливо бросила старая женщина, презрительно скривив лицо, из-за чего то стало выглядеть ещё некрасивее (хотя, казалось бы, куда ещё хуже).
Слова эти болезненно резанули слух Шошанны, вынудив её почувствовать злость и раздражение. Никто не имел права осуждать её. Никто не имел права так отзываться о ней. Для фашистов каждый француз был подстилкой — слабой, ничтожной, покорно смиряющейся с любыми издевательствами и насмешками, унижающейся и раболепствующей. Такие, как старая хозяйка дома, даже ничего не лишились — они проиграли войну без боя. Она же потеряла свою семью и свой дом, но тем не менее была готова бороться и даже пожертвовать жизнью ради мести.
— Если пожелаете, я спрошу у майора, есть ли среди его знакомых извращенцы, любящие старых беззубых гиен, — пугающе холодным тоном произнесла Шошанна, с потаённым наслаждением наблюдая, как презрение и ненависть на лице старухи сменяются изумлением и даже обидой.
Не сказав больше ни слова и не позволив хозяйке дома даже рот открыть, Шошанна вернулась в свою квартиру, заперев за собой дверь. Тяжело вздохнув и закрыв лицо руками, она устало сползла по деревянной поверхности, опустившись на пол…
— Шошанна, Шошанна… — вывел девушку из раздумий обеспокоенный голос Марселя, вынудив её выпустить из пальцев почти полностью догоревший бычок, сразу же потушив его подошвой.
— Что? — Шошанна хотела бы, чтобы её голос звучал спокойно и уверенно, однако вопрос, который она задала, был пронизан такой раздражительностью, что Марсель даже дёрнулся, отстранившись от неё.
— Что с тобой происходит в последнее время? Ты ничего мне не говоришь… Это неправильно. Мне казалось, что я уже давно заслужил твоё доверие, хотя бы малую его часть.
— Я не болтаю по пустякам, Марсель, и тебе не советую, — с показной холодностью ответила Шошанна, задумчиво смотря перед собой. — Ты мне ничем не поможешь, поэтому не стоит даже пытаться, — добавила она, надеясь, что Марсель не станет больше докучать ей своими речами.
Она крайне сомневалась, что Марсель сумеет адекватно воспринять то, что пытается выудить из неё. Да и что он сделает немецкому майору?
