Автор книги: Valine
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)
Однако насмешка тотчас исчезла, стоило только Хельштрому заметить гордый и уверенный взгляд Шошанны. Нет, она не блефовала и не шутила…
— Я сожгла его, — чеканя каждое слово, повторила свой ответ Дрейфус, одарив Хельштрома злорадной и презрительной улыбкой.
И только эти слова сорвались с её губ, как Хельштром, резко поднявшись с дивана, сделал несколько твёрдых, чеканных шагов по направлению к ней. Смелость и бесстрашие Шошанны испарились вмиг, стоило лишь немцу приблизиться к ней вплотную, с нескрываемой злостью и кипучей яростью посмотрев на неё сверху вниз. Однако Шошанна продолжала храбриться, не позволяя себе ни одной лишней эмоции, ни одного трусливого порыва.
Наконец тонкие губы Хельштрома скривились в презрительном и надменном оскале, и он, небрежно кинув бычок в сторону, выпустил клуб табачного дыма прямо ей в лицо.
— Какая же ты дрянь, — злобно выплюнул Хельштром и, не дав Шошанне и слова вставить против, ударил её наотмашь.
Шошанна ожидала чего-то подобного, однако удар, пришедшийся по щеке, оказался настолько звонким и сильным, что она едва устояла на ногах. Закрыв обеими ладонями горящую щёку, девушка, бросив на стоящего совсем близко немца уничижительный и испепеляющий взгляд, не думая ни секунды, плюнула ему в лицо, вынудив его поражённо отшатнуться.
Воспользовавшись дарованными ей секундами «форы», Шошанна бросилась в сторону входной двери, намереваясь выбежать из квартиры в одном лишь халате (если потребуется). Однако, не успела она даже коснуться медной ручки, как мужская ладонь резко и грубо схватила её за ворот халата, рванув на себя. В то же мгновение послышался треск ткани и выразительный вскрик Шошанны, преисполненный возмущения, гнева и страха.
— Ну уж нет! — яростно произнёс Хельштром, сковывая девушку в кольце своих рук, не обращая даже внимания ни на её ругательства, ни на явные и отчаянные попытки вырваться из его хватки. — Похоже, никто так и не научил тебя манерам, — прошипел на ухо девушки штурмбаннфюрер, кривя лицо от череды ударов, которые та наносила хаотично, целясь то в грудь, то в пах.
— Пусти меня, мерзкий фашист! Не смей ко мне прикасаться! — Шошанна отчаянно брыкалась, извивалась, царапалась, наивно полагая, что Хельштром отступится от своего… Не то чтобы она верила, что подобное вообще возможно, просто инстинкт самосохранения настойчиво твердил ей, что она обязана бороться.
— Я уже к тебе прикасаюсь, — с силой сжав Шошанну в кольце своих рук и обхватив её запястья ладонью, с нескрываемым самодовольством и торжеством победителя прошипел ей на ухо Дитер. И, словно в доказательство своих слов, провёл языком по шее девушки, от открытого участка плеча и до мочки уха, оставив горячий влажный след.
— И что ты мне сделаешь? — скривив тонкие губы в хищном и лукавом оскале, спросил Хельштром, заметив, как презрительно поморщилась Шошанна, стоило только его языку коснуться её кожи.
Шошанна продолжала сопротивляться, однако теперь делала это не так уверенно, в глубине души понимая, что её попытки не приведут ни к чему хорошему — только к боли и унижению. Хельштром же, словно почувствовав это, протянул к лицу девушки свободную ладонь и, с силой сжав острый подбородок, вынудил её посмотреть на него через плечо.
— Чтоб ты сдох! — с нескрываемой ненавистью выплюнула Шошанна, заметив, как губы Хельштрома скривились в насмешливой ухмылке: он знал, что победил.
— Не одна ты жаждешь моей смерти… Но, как видишь, я всё ещё живее всех живых, — проведя пальцем по губе Дрейфус, самодовольно, с издёвкой произнёс Хельштром и, не дожидаясь нового потока проклятий от дерзкой и наглой еврейки, впился ей в губы грубым и болезненным поцелуем, сразу же услышав недовольное и протестующее мычание.
Грубый и жёсткий поцелуй немца, насквозь пропитанный привкусом сигаретного дыма и крепкого алкоголя, казалось, отрезвил Шошанну, заставив её возобновить свои попытки выбраться из его «объятий». Когда же она поняла, что её действия не приносят ровным счётом никакого результата — только сильнее раззадоривают Хельштрома — то решила пойти на отчаянный шаг: она с силой, до крови, укусила его за губу.
В ту же секунду Хельштром оторвался от губ Шошанны и что есть силы толкнул её на диван. Больно ударившись подбородком о спинку, девушка приглушённо зашипела, даже не обращая внимания на громкую ругань и проклятия немца, который, грозно возвышаясь над ней, пытался вытереть пальцами стекающую по губе кровь.
— Какая же ты идиотка… — буквально кипя от злости, процедил сквозь зубы Хельштром, наваливаясь телом на Шошанну, припечатывая её грудью к спинке дивана, вынуждая предпринимать последние жалкие попытки выбраться.
Теперь уже Хельштром не тратил драгоценного времени на обуздание строптивой еврейки. Гнев и злость закипали в нём с новой силой, чуть ли не магмой растекаясь по жилам, а от напускной — равнодушной и спокойной — маски не осталось и следа. Как, впрочем, не осталось и следа от того Дитера Хельштрома, каким Шошанна привыкла его видеть. Сдержанным, холодным, всегда собранным и пугающе спокойным, напоминающим акулу, что, почуяв запах крови, бросается на несчастную жертву.
Сейчас Хельштром больше походил на голодного и яростного хищника: расширенные от возбуждения зрачки, пугающий блеск в глазах, учащённое и рваное дыхание, покрывший его лицо лихорадочный румянец и волосы, всегда идеально уложенные, теперь же растрепавшиеся, с небрежно торчавшими прядями.
Хельштром был не просто зол… Он был опасен. И Шошанна, в которой всё ещё сохранились остатки инстинкта самосохранения, наконец осознала, что такого, как Дитер Хельштром, дразнить не стоит. А потому, когда немец, плотно прижавшись к ней своим телом, принялся резкими и рваными движениями срывать с неё халат, она не стала противиться. Хотя всё внутри неё буквально кипело от злости, ненависти, отвращения и осознания собственного бессилия.
Дитер не церемонился с Шошанной, разгневанный её «дикарскими» повадками. Оскорблённая гордость, сплетясь с иступлённой похотью и свирепым гневом, вынуждали его проявлять грубость и резкость. Не особо заботясь о желаниях и ощущениях девушки, Хельштром небрежно сорвал с неё халат и бюстгальтер, оставив её практически полностью обнажённой.
Шошанна по-прежнему была повёрнута к нему спиной, однако Хельштрома сей факт, казалось, нисколько не смущал. Наоборот, придавал происходящему оттенки извращённой и дикой игры, в которой руководит и властвует первобытный инстинкт. Хельштром целовал Дрейфус так, как никто и никогда не целовал. Даже Марсель, с которым она делила постель не один раз…
Губы немца, на которых всё ещё остались кровавые разводы, настойчиво скользили по её шее, а язык оставлял влажный и горячий след на коже… Хельштром играл с Шошанной, оттягивая момент неизбежного, вынуждая думать, что он сменил гнев на милость. Однако, стоило только ей потерять бдительность хотя бы на доли секунды, как эсэсовец впивался ей в шею болезненным и долгим поцелуем, принимаясь покусывать и посасывать чувствительную и нежную кожу.
От столь контрастных ласк, одновременно грубых и страстных, Шошанна буквально разрывалась на части, одна из которых требовала продолжения этой извращённой любовной игры, другая же приказывала бороться до победного конца и не отдаваться проклятому фашисту. Но как бы ни был настойчив голос рассудка, подпитываемый испепеляющей ненавистью ко всем, носящим форму СС, девушка с каждой секундой всё более и более поддавалась влиянию Хельштрома. Вот только манили и привлекали её отнюдь не нежность и сладость прикосновений — их попросту не было — но грубость и резкость, что скользили на тонкой грани с болью…
Шошанна никогда прежде не замечала в себе мазохистских наклонностей, уверенная в том, что в её жизни и так было слишком много болезненных и неприятных ощущений, чтобы искать их в сексе. Однако в этот момент, стоя на коленях на старом диване вплотную к своему насильнику, чувствуя обнажённой кожей его сбивчивое дыхание и грубые и настойчивые прикосновения, девушка с горечью и презрением к самой себе осознавала, что в глубине души наслаждается происходящим.
Привыкшая жить в постоянном страхе, окружённая со всех сторон врагами, преисполненная болезненными воспоминаниями о жестоко убитой семье, Шошанна забыла, что значит быть нормальной… Боль, ненависть и жажда мести сплелись в ней так туго, что грань между ними стала едва различима. Чувства и эмоции исказились, приняли превратную форму: то, что раньше прельщало и манило, стало вызывать отторжение одним своим видом, а то, что было ненавистно, теперь привлекало своей недоступностью и неправильностью.
И если раньше юная Шошанна Дрейфус бежала в объятия матери, желая получить порцию тепла и нежности, то теперь, в этот самый момент, она стояла обнажённой перед фашистом, дрожа от каждого грубого поцелуя-укуса и болезненного прикосновения.
Осознав, что девчонка прекратила бесполезное и наивное сопротивление, Хельштром, хищно и напряжённо осклабившись, провёл ладонями по её рукам вверх, к плечам и ключицам. Резко дёрнув Шошанну на себя, он вынудил её откинуть голову на его плечо, упершись щекой в острый подбородок.
— Я всегда получаю то, что захочу… И ты не станешь исключением, — тихо и горячо произнёс Хельштром на ухо Дрейфус и, заметив отголоски презрения и злости на её лице, накрыл ладонями маленькие холмики груди, болезненно и грубо сдавив между пальцами напряжённые вершины, услышав несдержанный и резкий вздох в ответ на свои действия.
Самодовольно хмыкнув, Хельштром продолжил свою «забаву», однако теперь его прикосновения стали грубее, резче, ощутимее. Казалось, он желал подобным образом наказать Шошанну за её безрассудную глупость и неподчинение. Хельштром настойчиво терзал пальцами пики сосков, царапая ногтями чувствительные ареолы. Прикусывая и посасывая кожу на шее и плечах Шошанны, он в то же мгновение проводил по покрасневшему участку влажным языком, вызывая дрожь в её теле.
Однако прикосновения, которые должны были причинять дискомфорт, вызывали лишь неправильное и необъяснимое наслаждение, которое, пронизывая каждую клеточку тела Шошанны, разогревало в ней похоть — откровенную и низменную.
Она уже и сама плохо понимала, что с ней творится… Но разум упорно отказывался работать, а неудовлетворённое желание требовало немедленного выхода, вызывая болезненно-сладкие спазмы в лоне. И Шошанна, сама того не понимая, подавалась бёдрами назад, навстречу едва ощутимым движениям немца.
От осознания собственного положения — унизительного, недостойного и позорного — Шошанне становилось тошно. Но низменные потребности, подогреваемые близостью штурмбаннфюрера и его бесстыдными «ласками», брали верх над убеждениями и принципами, вынуждая уподобляться дешёвой проститутке, готовой отдаться первому встречному при виде купюр.
Дитер брал её грубо и жёстко, буквально вколачивая в спинку дивана, заставляя судорожно хватать ртом воздух, шипя и вздыхая от болезненных и глубоких толчков. Однако то была желанная боль — боль, предвещающая острое, но искажённое и порочное наслаждение. Физическая боль, столь необходимая той, что несколько лет держала и копила в себе душевные страдания и тяжёлые воспоминания.
Сжав одной рукой плечо девушки, а другой — её бедро, Хельштром совершал резкие и грубые толчки, тяжело дыша и прикрывая глаза при каждом глубоком проникновении. Когда же Шошанна, неловко вывернув руку, вцепилась пальцами в его тёмные волосы, с силой дёрнув их от нетерпения, Дитер и вовсе не смог сдержать низкого и глухого стона. Боль прошибла его на какую-то пару секунд, но этого было достаточно, чтобы обострить мазохистское удовольствие.
Не прекращая ритмичных фрикций, Дитер сильнее раздвинул ноги Шошанны, вынудив её прижаться грудью к спинке дивана, и, окинув затуманенным и тяжёлым взглядом обнажённое тело девушки, провёл ладонью от плоского живота к самой шее, несильно, но ощутимо сжав её. От подобного движения Дрейфус судорожно и часто задышала, однако отстраняться или противиться не стала: уже ничего не казалось ей ненормальным или недопустимым.
Нехватка кислорода, однако, лишь сильнее разожгла возбуждение. А резкие и жёсткие толчки доводили Шошанну до исступления, стирая тонкую грань между насилием и обоюдным желанием. Грубость и боль должны были испугать её, вызвать отторжение, страх, ненависть к насильнику… Однако происходящее безумие нельзя было объяснить с помощью логики — девушка, ставшая жертвой обстоятельств и жестокости нацистов, столкнулась с мужчиной, привыкшим быть палачом для таких, как она.
Он и сейчас наказывал её. Вот только казнь эта была куда более изощрённая, неправильная и постыдная. Казнь, от которой получали наслаждение и жертва, и палач. Злая и жестокая превратность судьбы…
Хватка на шее стала сильнее, и перед глазами начали плыть круги. Шошанна дышала негромко, но часто и прерывисто. Слабые стоны срывались с её губ, пока она подавалась навстречу толчкам Хельштрома, сильнее сжимая ладонью его волосы, причиняя хоть и не сильную, но всё же боль. Боль, которая вынуждала его шипеть сквозь стиснутые зубы, ускоряя движения.
Когда же наслаждение достигло своего пика, Шошанна, прогнувшись в спине, протяжно и выразительно застонала, в ту же секунду испытав приступ кашля. Хельштром же, распахнув рот в немом крике, излился в неё, прижавшись покрывшимся испариной лбом меж её лопаток. Ладонь его наконец соскользнула с шеи девушки, и та смогла сделать глубокий вдох.
— Говорил же… Я всегда получаю то, что захочу, — тяжело дыша, прошептал Хельштром, медленно, словно нехотя, отстраняясь от Шошанны и поднимаясь с дивана.
Шошанна в ответ не произнесла ни слова, лишь нахмурилась, сжав губы в тонкую линию: признавать победу немца она бы ни за что не стала. Поднявшись на ноги, что теперь казались ей ватными, Дрейфус, не обращая ни малейшего внимания на собственную наготу, прошла к столику, на котором лежала почти пустая пачка сигарет, и, достав одну, закурила. Табачный дым в ту же секунду змейкой заструился в воздухе, и Шошанна, не желая, чтобы квартира провоняла им, медленно подошла к приоткрытому окну.
Хельштром же, заправив рубашку в штаны и надев на себя китель, принялся молча поправлять растрепавшиеся волосы, то и дело бросая косые взгляды в сторону обнажённой фигуры Шошанны, словно порываясь что-то сказать. Впрочем, ей было плевать: штурмбаннфюрер получил, что хотел, и теперь мог со спокойной совестью убираться.
— До скорой встречи, Эммануэль, — уже у двери спокойно, даже бесцветно произнёс Хельштром, вызвав своими словами приглушённый и горький смешок Шошанны.
Впрочем, тон, которым произнёс эти слова Хельштром, немало удивил Шошанну: никакой издёвки или иронии, никакого злорадства или самодовольства… Неужто он не гордится собой? Неужто не радуется ещё одной маленькой победе?
— Само собой… — сделав затяжку, отстранённо ответила Шошанна, не отрывая взгляда от окна, не желая даже смотреть в сторону немца.
Шошанна предполагала, что за прощанием майора последует ещё что-то: слова или же действия — не имеет значения. Однако, к её превеликому удивлению, Хельштром не произнёс больше ни слова, почти бесшумно, подобно тени, покинув квартиру, оставив девушку стоять возле окна и смотреть сквозь слёзную пелену на то, как он садится в хорошо знакомую ей машину.
Лучше бы он пустил пулю ей в лоб ещё тогда, в день их встречи в кафе. Так было бы проще… По крайней мере, тогда Шошанне не пришлось бы с презрением и ненавистью к самой себе вспоминать то, что произошло между ними и то, как она реагировала на грубые и болезненные действия немца. Тогда ей не пришлось бы стыдиться удовольствия, испытанного во время этого чистой воды безумия. Да, так было бы проще…
========== Глава 3. Два дня до долгожданной мести, или Всё становится только сложнее ==========
Шошанна провела несколько часов в закрытой и тёмной каморке, подготавливаясь к долгожданному дню мести, — так называемому дню «Х». Лаконичное и не претенциозное название, которое, однако, вызывало приятную сладость на кончике языка, стоило только произнести его вслух. Впрочем, само слово «месть» казалось Дрейфус таким желанным, таким манящим, таким сладким… Оно приятно грело ожесточившееся и наполнившееся льдом сердце, задевая самые чувствительные струны души, вынуждая вновь и вновь проговаривать его про себя, смакуя каждый звук и наслаждаясь им. Только осознание скорого возмездия придавало Шошанне сил, позволяя работать без передышки, продумывая каждый момент назначенного вечера.
