Текст книги "Бывший. Его брат. И я (СИ)"

Автор книги: Tommy Glub

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Tommy Glub
Бывший. Его брат. И я

Предисловие

Что делать, если ты узнала, что тебе изменил твой любимый? Да и не раз! Да еще и в канун Нового года!

Только отправиться в горы, и послать весь мир к черту…

Тогда, может, этот мир воздаст тебе сполна?

Все события, герои, названия организаций, заведений и иных объектов являются вымышленными. Любое совпадение с реально существующими людьми или местами – случайность.

В тексте присутствуют откровенные сцены, эмоциональные моменты и нецензурную брань.

Автор не преследует цели пропаганды нетрадиционных отношений. И подчеркивает, что произведение является художественным вымыслом.

Минник завершен, история случайная, герои могут вести себя так, как вам может показаться не правильно.

1 глава

Пузырьки в бокале поднимаются вверх – маленькие, золотистые, беззаботные. Им хорошо. Они не знают, что такое предательство.

Я делаю глоток и чувствую, как шампанское смешивается с солью на губах. Снова плачу. Господи, Мира, ты же обещала себе не реветь. Хотя бы сегодня.

За панорамным окном ресторана кружит снег – крупный, ленивый, сказочный. Горы тонут в синих сумерках, а на склонах уже зажглись фонари, превращая трассы в светящиеся реки. Красиво до боли в груди. Или это не от красоты болит?

Поправляю рукав пиджака – черного, приталенного, идеально сидящего на плечах. Под ним – платье цвета темного бордо, шелковое, с глубоким вырезом на спине. Я выгляжу так, словно собираюсь покорять мир. Или хотя бы чье-то сердце.

Ха. Смешно.

Официант проходит мимо с подносом, бросает на меня сочувственный взгляд. Еще бы. Девушка сидит одна в переполненном ресторане, в вечернем платье, с размазанной тушью – картина маслом под названием «Жалкое зрелище».

Промокаю глаза салфеткой. Тушь водостойкая – спасибо хоть на этом.

«Ничего, – говорю я себе, глядя на часы. Одиннадцать сорок. Двадцать минут до полуночи. – Ничего. Через двадцать минут этот год закончится. И все, что в нем случилось, останется там – в прошлом. Игорь, его измена, та рыжая из бухгалтерии с ее фальшивым сочувствием… Все это я оставлю за чертой.»

Новый год – новая жизнь. Так ведь говорят?

Делаю еще глоток. Бокал почти пуст.

Проблема в том, что я не была готова. Совсем. Три года отношений. Три года, черт возьми! Планы на свадьбу. Разговоры о детях, об ипотеке, о том, какого цвета будут шторы в нашей спальне. И вот так – одним сообщением в мессенджере от «доброжелательницы».

«Думаю, тебе стоит знать...»

Да, спасибо. Мне определенно стоило знать, что мой мужчина трахает коллегу в нашей с ним постели, пока я торчу на работе допоздна…

Горло сжимается, и я чувствую, как слезы снова подступают к глазам.

– Какого... – шепчу я, злясь на себя. – Хватит. Хватит, Мира.

Но слезы не слушаются. Они никогда не слушаются.

Что-то мелькает в периферийном зрении – движение, силуэт. Два силуэта. Высокие, широкоплечие, уверенные. Они приближаются к моему столику, и я, не поднимая головы, бросаю:

– Столик занят.

– Я вижу, – раздается голос. Низкий, бархатистый, до странного знакомый. – Вижу, что занят самой красивой девушкой в этом зале.

Поднимаю взгляд – и замираю.

Передо мной стоят двое мужчин. Оба – высокие, оба – в идеальных костюмах. Белые волосы – не седые, нет, именно белые – зачесаны назад. Светлые глаза – почти прозрачные, с розоватым отливом радужки. Альбиносы. Оба.

И один из них…

– Дан? – вырывается у меня.

Он улыбается – той самой улыбкой, от которой пять лет назад у меня подкашивались ноги. Правый уголок губ чуть выше левого. Ямочка на щеке.

– Привет, Мира.

Да ладно. Серьезно?

Закатываю глаза так сильно, что, кажется, могу разглядеть собственный мозг.

– Нет, – качаю головой. – Нет, нет и нет. Я не планировала ни с кем отмечать.

– Заметно, – Даниил придвигает стул и садится напротив. Без приглашения. Без разрешения. Так, словно имеет на это полное право. – Поэтому мы здесь.

– Это не…

– Это моя вина, – вступает второй. Голос похож на голос Дана, но чуть ниже, чуть глубже. Он садится рядом с братом и виновато разводит руками. – Точнее, наша. Мы хотели бы загладить вину за… инцидент.

Моргаю.

– Инцидент?

– На склоне, – Дан морщится. – Днем. Синяя трасса.

И тут до меня доходит.

Синяя трасса. Два идиота на снегоходах, которые вылетели откуда-то сбоку и впечатали меня в сугроб.

– Это были вы?! – я едва не подскакиваю на месте. – Я чуть лыжу не сломала!

– Но не сломала же, – мягко замечает второй мужчина. И протягивает руку: – Дамиан. Младший брат этого... – он кивает на Даниеля, – придурка.

– Эй!

– Что? Я просто честен.

Несмотря на все, я чувствую, как уголки губ дрожат. Не от слез – от улыбки.

– Нельзя грустить в Новый год, – Дан подает знак официанту. – Это все-таки Новый год.

– Можно, – упрямо возражаю я. – Мне, например, можно.

– Тебе – нельзя, – он смотрит на меня этими своими нечеловечески светлыми глазами, и что-то екает в груди. – Особенно тебе, Мира.

– Шампанского, – говорит Дамиан официанту. – Три бокала. И устрицы. И что там еще есть новогоднего.

– Я не…

– Сдавайся, – перебивает Дан. – Ничего плохого не произойдет.

Смотрю на него. На Дамиана. На часы – одиннадцать сорок семь.

Тринадцать минут до Нового года. Бывший парень из университета, его брат-близнец, и я – с размазанной тушью и разбитым сердцем.

Если это не знак – то я не знаю, что это.

– Ладно, – вздыхаю я, сдаваясь. – Ладно, поите меня шампанским. Но только потому, что вы чуть не убили меня на склоне.

Дан улыбается шире.

– Годится.

2 глава

День назад

Все начинается с сообщения.

Одного маленького, паршивого сообщения от номера, который не записан в моих контактах. Которое взрывает мою жизнь изнутри, как мина замедленного действия.

«Думаю, тебе стоит знать. Сегодня в 17:00, кофейня „Корица". Просто приди и посмотри».

Я смотрю на экран телефона добрых пять минут. Сижу в офисе, отчет горит красным дедлайном на мониторе, коллеги шуршат бумагами за тонкими перегородками, а я – смотрю на эти буквы и пытаюсь убедить себя, что это какой-то розыгрыш. Дурная шутка. Спам. Что угодно.

Но внутри – там, где живет интуиция, которую я так старательно игнорировала последние месяцы – что-то холодное сжимается в тугой узел.

Приди и посмотри.

На что?

Сердце начинает биться чаще. Глупо. Это глупо. Я взрослая женщина, мне двадцать восемь, у меня стабильные отношения и планы на будущее. Мне не нужно...

Пальцы набирают ответ сами, помимо воли: «Кто вы?»

Сообщение улетает. Тишина. Ни галочек о прочтении, ничего. Экран насмешливо гаснет, прекратив освещать мое лицо.

Нажимаю кнопку блокировки.

Четыре тридцать.

«Не ходи, – говорит здравый смысл голосом моей мамы. – Это бред. У тебя отчет. У тебя дедлайн. У тебя жизнь, которую ты строила три года.»

«Сходи, – шепчет что-то темное и тревожное внутри, что-то древнее, что знает правду раньше, чем разум готов ее принять. – Сходи и убедись, что это ерунда. Сходи – и перестань просыпаться в три часа ночи с ощущением, что ты что-то упускаешь.»

До «Корицы» пятнадцать минут на машине.

Я закрываю ноутбук. Руки не дрожат. Пока не дрожат.

* * *

Кофейня маленькая, уютная, с запотевшими окнами и запахом корицы – логично – и свежей выпечки. Теплый свет льется сквозь стекла, внутри смеются люди, звенят чашки, играет что-то джазовое. Рождественская идиллия.

Я стою на противоположной стороне улицы, спрятавшись за газетным киоском, как последняя идиотка. Декабрьский ветер забирается под пальто, кусает щеки, но я не чувствую холода. Я вообще мало что чувствую – только гулкое биение сердца в ушах.

Что я здесь делаю?

Хороший вопрос. Отличный вопрос. Взрослые люди не прячутся за киосками. Взрослые люди доверяют своим партнерам. Взрослые люди...

А потом я вижу его.

Игорь выходит из кофейни – в своем сером пальто, которое мы выбирали вместе в прошлом ноябре. Я помню, как он крутился перед зеркалом, как я смеялась, как продавщица сказала: «Вы такая красивая пара». Он улыбается. Той самой улыбкой – мягкой, открытой, настоящей.

Не мне.

Рыжая.

Конечно. Конечно, это она.

Время замедляется и я вижу все с болезненной четкостью: ее рыжие кудри, выбивающиеся из-под берета. Ее смех – я не слышу его отсюда, но вижу, как она запрокидывает голову. Ее руку на его локте.

Алина из бухгалтерии. Та самая Алина, которая смотрела на меня с таким сочувствием на корпоративе, подливала мне шампанское и говорила своим медовым голоском: «Мира, ты такая молодец, так много работаешь, Игорю повезло с тобой».

Повезло.

Игорь наклоняется и целует ее.

Не в щеку. Не дружески. Он целует ее так, как целовал меня – давно, в самом начале, когда мы еще не стали «уставшей парой с планами на ипотеку». Когда он еще смотрел на меня так, будто я – центр его вселенной.

Мир вокруг меня замирает.

Звуки исчезают. Остается только этот кадр, выжженный на сетчатке: серое пальто, рыжие кудри, сплетенные силуэты. Я чувствую, как что-то внутри меня – что-то важное, несущее, как балка в старом доме – с тихим треском ломается пополам.

А потом… Ничего. Белый шум вместо мыслей.

Как, черт побери, я оказалась в машине?

Слезы текут по щекам – горячие, злые, они капают на руль, и я смотрю на них с каким-то отстраненным удивлением, будто это не мои слезы. Руки трясутся так сильно, что ключ не сразу попадает в зажигание. Я даже не помню, как дошла до парковки. Не помню, как открыла дверь. Не помню, как села.

Три года.

Три года.

Поворот направо. Какая-то улица. Какие-то машины. Мир за стеклом кажется ненастоящим, нарисованным.

Светофор. Красный.

Три года, Игорь. Три чертовых года я строила нашу жизнь, как дом – кирпичик за кирпичиком, компромисс за компромиссом. А ты…

Зеленый. Газ.

Я отказалась от повышения, потому что тебе не нравилось, что я много работаю. «Мира, мы совсем не видимся, я скучаю». Я перестала общаться с Викой, потому что ты считал ее «плохим влиянием»…

«Она разведенка, она тебя настраивает против меня».

Я перестала ходить на танцы, потому что тебе не нравился мой партнер. Я перестала... я перестала быть собой.

А ты в это время… Как долго вы оба смеетесь надо мной? Играете со мной?

Гудок сзади. Я вздрагиваю, понимая, что стою на зеленом. Сколько? Секунду? Минуту? Не знаю.

Домой. Мне нужно домой. Мне нужно... я не знаю, что мне нужно.

* * *

Квартира встречает меня тишиной и запахом его одеколона. Тем самым, древесно-пряным, который я подарила ему на прошлый Новый год.

Он повсюду.

Его кружка на сушилке – синяя, с дурацкой надписью «Лучший программист». Его тапочки у дивана, стоптанные, уютные. Его чертов свитер на спинке стула – тот самый, серый, крупной вязки, в котором он был таким домашним, таким моим.

Меня скручивает.

Я сползаю по стене прямо в коридоре, не снимая пальто, не разуваясь, и рыдаю. Громко, некрасиво, с всхлипами и соплями, с воем, который сама не узнаю. Так, как не плакала, наверное, с детства – когда умерла моя собака, когда папа уехал в командировку на полгода, когда мир впервые показал мне, что он бывает несправедлив.

Грудь разрывается от боли – настоящей, физической, будто кто-то сжимает сердце в кулаке. Горло саднит от крика. Глаза горят.

Почему? Что я сделала не так? Чем она лучше?

Телефон вибрирует в кармане.

Достаю, вытирая лицо рукавом.

Игорь.

«Буду поздно, совещание затянулось. Не жди».

Совещание. Ага. С Алиной и ее рыжими кудрями. С ее смехом и ее руками на его локте. С ее губами на его губах.

Меня снова скручивает – но уже не от боли. От ярости.

Швыряю телефон на пол.

Сижу, прислонившись к стене, смотрю на потолок. Лампа мигает – давно пора заменить. Обои в углу чуть отошли – ремонт, который мы все откладывали. Трещина на плинтусе. Пыль на люстре.

Как я раньше не видела, что все это – декорации? Что весь этот «дом» – просто съемная квартира с чужой мебелью?

И вот тогда я вспоминаю.

Горы.

Путевка, которую я купила два месяца назад – на двоих, на Новый год, сюрприз для Игоря. Горнолыжный курорт, пять дней, номер с видом на склон. Я так радовалась, когда бронировала. Представляла его лицо, когда он увидит билеты. Представляла, как мы будем кататься днем, а вечером – сидеть у камина с глинтвейном.

Он не знал. Я хотела подарить ему на годовщину – тридцатого декабря, завтра.

Иронично, да?

Смех вырывается из горла – хриплый, страшный, совсем не похожий на смех. Больше на всхлип.

Поднимаюсь с пола. Ноги не держат – держусь за стену. Иду в спальню. Достаю чемодан – тот самый, фиолетовый, который мы покупали для нашей первой совместной поездки в Турцию.

– Я никуда не поеду, – говорю я вслух, мой голос звучит странно в пустой квартире. – Это глупо. Это...

«Это именно то, что тебе нужно», – отвечает что-то внутри. Что-то, что устало молчать.

Через час чемодан собран.

* * *

Три часа ночи. Я за рулем.

Город остался позади – со своими огнями, своими счастливыми людьми, своими лживыми улыбками. Трасса пустая, темная, только мои фары режут черноту впереди, вырывая из темноты то разметку, то придорожные кусты, то силуэты деревьев.

Снег начинается где-то после второй сотни километров – сначала редкий, ленивый, отдельные снежинки кружатся в свете фар. Потом все гуще, все настойчивей, пока дорога не превращается в тоннель из белой взвеси.

Радио играет что-то новогоднее – «Last Christmas», конечно, что же еще.

I gave you my heart, but the very next day you gave it away...

– Издеваешься? – рычу я на магнитолу и тыкаю в кнопку переключения.

«All I Want for Christmas Is You».

Переключаю снова, с остервенением.

«Jingle Bells».

Выключаю радио вообще. Резко, с щелчком.

Тишина. Только шорох шин по асфальту, завывание ветра в щелях, и мое сопение – неровное, судорожное. Иногда – всхлип. Я уже не понимаю, плачу ли я еще или просто дышу.

«Ты сумасшедшая, – говорю я себе, глядя на свои руки на руле. Костяшки белые от напряжения. – Три часа ночи, одна, в горы, в истерике. Без плана. Без нормального разговора с ним… Без…»

Без него.

Да, без него. Впервые за три года – без него.

И это странным образом не пугает. Это... освобождает.

Я продолжаю ехать. Километр за километром. Снежинка за снежинкой.

Где-то на четвертом часу пути начинается подъем. Серпантин. Узкая дорога, петляющая по склону горы, с одной стороны – скала, с другой – обрыв, скрытый темнотой. Моя маленькая «Мазда» – не то чтобы покоритель гор, но она старается. Двигатель натужно гудит на поворотах, колеса иногда проскальзывают, но держатся.

Я тоже стараюсь. Держусь.

– Давай, девочка, – уговариваю я машину на особенно крутом повороте, где дорога уходит почти вертикально вверх. – Ты сможешь. Мы сможем.

Колеса буксуют.

Машина дергается, рычит – и встает.

Я буксую. Жму на газ – колеса визжат, но машина не двигается ни на сантиметр.

– Да ладно! – кричу я, ударяя ладонями по рулю. – Да ладно тебе!

Выхожу. Ветер бьет в лицо, швыряет снегом в глаза. Холод обжигает – я в офисной блузке под пальто, без шарфа, без шапки.

Снег по щиколотку. Каблуки – потому что конечно я уехала в офисных туфлях, не переодевшись. Черные лодочки на семи сантиметрах, которые утопают в снегу с каждым шагом.

– Отлично, Мира, – бормочу я, ковыляя к багажнику за лопатой, проваливаясь, хватаясь за машину. – Просто отлично. Лучший побег в твоей жизни. Достойный финал.

Лопаты нет.

Конечно нет. С чего бы ей там быть? Это же Игорь занимался машиной. Игорь проверял багажник. Игорь возил ее на СТО…

Я стою посреди горной дороги, в туфлях на каблуках, в слезах, с красным носом и трясущимися руками, и понимаю, что моя жизнь – это плохая комедия. Или плохая драма. Или и то, и другое одновременно.

Смеюсь. Или плачу. Или и то, и другое.

Следующие двадцать минут я откапываю колеса руками. Голыми руками, потому что перчатки – в кармане пальто, которое осталось на заднем сиденье. И я слишком упряма, слишком зла, слишком по горло сыта всем этим, чтобы остановиться и подумать логически.

Снег жжет кожу, пальцы немеют, холод пробирается под ногти. Я рою, как собака, отбрасывая снег в стороны, ломая ногти, царапая костяшки о лед.

«Хорошо, – думаю я остервенело. – Больно – это хорошо. Злость – это хорошо. Лучше злость, чем эта пустота.»

Когда машина наконец трогается, мои пальцы красные и онемевшие, ногти обломаны, а я – злая настолько, что могла бы растопить этот чертов снег взглядом. Или Игоря.

Игоря – точно.

Сажусь обратно за руль. Включаю печку на максимум. Прижимаю руки к воздуховоду, и когда кровь начинает возвращаться в пальцы, боль такая, что я почти кричу.

Но еду.

3 глава

Курорт встречает меня рассветом.

Я останавливаюсь на смотровой площадке и какое-то время просто смотрю, забыв дышать.

Розовое небо, нежное, как акварелью нарисованное. Золотые вершины, тронутые первыми лучами солнца. Искрящийся снег – миллионы крошечных бриллиантов, рассыпанных по склонам. Открыточная красота, от которой должно захватывать дух.

Мой дух слишком занят рыданиями, чтобы захватываться. Или слишком пуст. Я смотрю на эту красоту и чувствую только усталость – глубокую, костную, такую, которая не лечится сном.

Заселяюсь. Администратор смотрит на меня с плохо скрытой тревогой – наверное, я выгляжу как персонаж фильма ужасов. Красные глаза, опухшее лицо, всклокоченные волосы, и эти чертовы офисные туфли, мокрые насквозь.

– Вам нужна помощь? – спрашивает она осторожно.

– Только ключ от номера.

Номер действительно с видом на склон – огромное панорамное окно, настоящий камин, кровать размером с мою старую комнату. Белоснежное белье, пушистые подушки, на столике – ваза с еловыми ветками и шишками.

Для двоих.

Все здесь – для двоих. Два халата на вешалке. Два комплекта тапочек. Два бокала для шампанского.

Я швыряю чемодан на эту кровать и падаю рядом, лицом в подушку.

Слезы находят меня снова. Тихие на этот раз, усталые. Я плачу, пока не засыпаю, а может, засыпаю, пока плачу – граница размывается, и я проваливаюсь в темноту.

* * *

Просыпаюсь от того, что солнце бьет в глаза.

Яркое, настойчивое, наглое. Оно пробивается сквозь огромное окно и заливает комнату золотом, и никуда от него не деться.

Часы показывают одиннадцать. За окном – идеальная погода. Небо такое синее, что больно смотреть. Склон искрится, по нему скользят разноцветные точки лыжников. Где-то смеются дети. Жизнь продолжается.

Без меня.

Лежу, уставившись в потолок. Белый потолок с лепниной. Красивый. Чужой.

«Можно провести весь день здесь, – думаю я. – Заказать еду в номер. Плакать. Жалеть себя. Листать его фотографии в телефоне, пока глаза не вытекут.»

Телефон.

Достаю его из кармана – экран в уведомлениях. Игорь: пять сообщений, три пропущенных звонка. Вика, которая сама не писала мне месяцами: «Мир, ты как? Что-то случилось?»

Откуда она знает?

Неважно.

Или…

Я сажусь на кровати. Тело протестует – все болит: спина, плечи, бедра. Голова гудит.

Или можно встать, надеть лыжи и вспомнить, кем ты была до Игоря.

Закрываю глаза. Воспоминание приходит само – яркое, теплое, пахнущее хвоей и папиными сигаретами.

Мне двенадцать, и папа впервые ставит меня на лыжи.

Склон кажется бесконечным – уходит вниз, вниз, вниз, в белую пропасть. Снег – скользким, предательским. Лыжи – неуправляемыми, чужими, будто приросли к ногам против моей воли.

– Не бойся, – говорит папа, придерживая меня за талию своими большими руками. – Я рядом.

А я боюсь. Колени трясутся. Сердце колотится. Хочется снять эти дурацкие лыжи и убежать в домик, где мама пьет какао.

– Я упаду!

– Упадешь – встанешь, – папа улыбается, и морщинки собираются вокруг его глаз. – Все падают, Мирка. Главное – вставать.

Он отпускает меня – и я еду. Неуклюже, криво, размахивая руками.

И падаю. Капюшон полный снега, сбитые колени, мокрые варежки.

Встаю.

Падаю снова. И снова. И снова. Семь раз за первый спуск.

И встаю. Семь раз.

К концу дня я уже качусь сама – не красиво, не быстро, но сама. Ветер холодит щеки, снег скрипит под лыжами, и я хохочу от восторга, от страха, от того невозможного ощущения свободы, которое бывает только когда летишь вниз по склону.

А папа машет мне снизу – маленькая фигурка в красной куртке.

– Вот видишь! – кричит он. – Ты можешь!

Я могу.

…Открываю глаза.

Я могу.

Открываю приложение курорта, изучаю карту трасс. Пальцы все еще дрожат, но уже меньше.

Синяя – средняя сложность. То, что нужно для начала. Для того, чтобы вспомнить.

Потом, может, красная. Потом – посмотрим.

Записываю себе план – в заметках, четко, по пунктам: синяя трасса до обеда, обед в кафе на вершине (там, судя по фото, безумно красивый вид), красная после обеда, вечером – спа. Горячий бассейн. Сауна. Что-нибудь с пузырьками.

План хороший. План правильный. План не включает мысли об Игоре.

Почти не включает.

Шаг за шагом, Мира. Как тогда – на склоне. Шаг за шагом.

* * *

Первый спуск – как возвращение домой.

Стою на вершине, смотрю вниз – и тело вспоминает раньше, чем разум успевает испугаться. Ветер в лицо, холодный, чистый, пахнущий снегом и свободой. Отталкиваюсь палками – и еду.

Снег под лыжами поет – тот самый звук, хруст и шелест, который ни с чем не спутаешь. Скорость нарастает, и сердце подпрыгивает к горлу, но это другой страх – хороший, правильный, живой.

Я вспоминаю все: как держать баланс, чуть согнув колени. Как входить в поворот, перенося вес с ноги на ногу. Как дышать – глубоко, ровно, в ритме движения.

Тело помнит. Тело не предает.

Второй спуск – уже увереннее. Быстрее. Повороты четче, страха меньше.

Третий – я почти улыбаюсь. Почти.

«Ты можешь, – говорю я себе папиными словами, и голос в голове звучит его голосом. – Ты можешь, Мирка.»

Четвертый спуск. Синяя трасса, середина склона. Солнце слепит глаза, снег искрится, мир – огромный, белый, прекрасный – расстилается вокруг. Я набираю скорость, наслаждаясь тем, как все размывается по краям, как ветер воет в ушах, как...

Рев мотора.

Я не успеваю понять, откуда он – слева? справа? сзади? – как что-то врезается в меня сбоку. Удар – тупой, сильный, сбивающий с ног.

Мир переворачивается.

Снег в лицо, в нос, в рот – холодный, колючий, забивающий дыхание. Лыжа отстегивается с щелчком, палка улетает куда-то в сторону. Я кувыркаюсь – раз, два – небо и земля меняются местами – и наконец останавливаюсь, вписавшись спиной в сугроб.

Лежу. Смотрю в небо – оно синее, равнодушное, очень далекое.

Серьезно? Серьезно, вселенная?

– Какого…

Приподнимаюсь на локтях, отплевываясь от снега. Во рту – вкус крови, прикусила губу.

Два снегохода. Два человека – в шлемах, в темных комбинезонах, лиц не видно. Стоят в нескольких метрах, переминаются с ноги на ногу.

– Простите! – кричит один из них, и голос – низкий, с хрипотцой – кажется смутно знакомым, но я слишком злая, чтобы думать об этом. – Вы в порядке?

– В порядке?! – ору я в ответ, и голос срывается на визг. – Вы чуть не убили меня! На лыжной трассе! На снегоходах! Вы что, совсем…

– Извините, правда извините! – это второй, голос выше, моложе. – Мы не хотели...

Первый хватает его за плечо, что-то говорит – тихо, быстро, я не слышу слов, только интонацию: резкую, командную.

А потом они – они просто уезжают.

Моторы ревут, снегоходы разворачиваются, и через мгновение – только удаляющийся гул и снежная пыль, оседающая на мои волосы.

Я остаюсь лежать в сугробе, смотреть им вслед и думать о том, что этот день – эта неделя – вся моя жизнь – продолжает быть полным дерьмом.

– Отлично, – бормочу я в небо. – Просто прекрасно. Спасибо, вселенная. Очень ценю.

Небо не отвечает. Оно все такое же синее, все такое же равнодушное.

Пытаюсь встать – бедро прошивает болью. Ноющей, тупой, обещающей роскошный синяк.

Нахожу лыжу – метрах в пяти, застрявшую в сугробе. Нахожу палку – еще дальше, под елкой. Проверяю себя – руки, ноги, ребра – вроде цела. Ничего не сломано. Только бедро ноет, и губа саднит, и внутри – такая ярость, что хочется кричать.

«Синяк будет, – думаю я обреченно, ощупывая бедро. – Красивый, наверное. Во всю ногу. Как раз к Новому году.»

Стою на склоне, опираясь на палки. Снег тает на лице, смешиваясь с потом. Или со слезами. Уже и не разберешь.

Можно спуститься вниз. Вернуться в номер. Заказать вина и хватит на сегодня.

Или…

Встаю на лыжи. Ноги дрожат, но держат.

Все падают, Мирка. Главное – вставать.

Вдох. Глубокий, до самого дна легких. Горный воздух, холодный и чистый.

Выдох. Медленный. Вместе с выдохом – злость. Или часть злости. Маленькая часть.

Я отталкиваюсь палками и еду дальше.