Текст книги "Истинная игрушка для Альф (СИ)"
Автор книги: Tommy Glub
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)
Tommy Glub
Истинная игрушка для Альф
1 глава
Все события, герои, названия организаций, заведений и иных объектов являются вымышленными. Любое совпадение с реально существующими людьми или местами – случайность.
Как и любой мир в фантастических романах, этот тоже полностью выдуман автором.
В тексте присутствуют откровенные сцены, эмоциональные моменты.
Автор не преследует цели пропаганды нетрадиционных отношений. И подчеркивает, что произведение является художественным вымыслом.
Дождь хлещет по лицу, смешиваясь со слезами.
Перед глазами двоится.
Я иду по узкой улочке, мимо желтых фонарей, мимо закрытых витрин, мимо чьих-то окон, за которыми горит теплый свет и кто-то живет. Кто-то ужинает. Кто-то смеется. Кто-то обнимает кого-то.
А у меня больше никого нет…
Мама.
Мамочка.
Я сжимаю в кулаке мокрый пакет с ее вещами – тапочки, халат, расческа, недочитанная книга – и не могу вдохнуть. Грудную клетку будто стянули стальными обручами, и каждый вдох – как удар. Четыре часа назад она еще держала меня за руку. Четыре часа назад я обещала ей, что все будет хорошо, что она поправится, что мы поедем летом на море, как мечтали. Врала. Мы обе знали, что я вру. Но она улыбалась, и я улыбалась, и мы обе делали вид, что верим.
А потом монитор запищал.
А потом прибежали врачи.
А потом мне сказали выйти.
А потом…
Я всхлипываю так громко, что звук пугает меня саму. Горло горит, глаза распухли, и мир вокруг – мутное, размазанное пятно из огней и теней. Ноги несут меня куда-то сами, я даже не знаю куда. Домой? Какой дом? Пустая однушка с мамиными цветами на подоконнике, которые теперь некому поливать? С ее кружкой на сушилке, с ее недопитым мятным чаем?
У меня никого не осталось…
Это ощущение – не пустота. Пустота – это было бы слишком просто. Это обвал. Это когда земля уходит из-под ног и ты падаешь в черную дыру, и летишь, и знаешь, что дна нет, и лететь тебе вечно…
Папа ушел, когда мне было семь. Нет, он не умер – просто ушел. Завел новую семью, новых детей, начал новую жизнь, в которой для меня не нашлось места. Бабушка ушла три года назад. Инсульт. Быстро и страшно. И вот теперь мама. Рак. Мы долго боролись, но в итоге он победил нас обеих…
Мне всего восемнадцать, и я уже одна в этом мире.
Дождь усиливается. Я не открываю зонт – он где-то в сумке, но какая разница? Мокрые волосы облепили лицо, плащ промок насквозь, вода хлюпает в ботинках. Холодно. Хотя нет – мне все равно.
Мне вообще теперь все равно…
Пакет с мамиными вещами я прижимаю к груди, как настоящую драгоценность, и иду. Просто иду, потому что не могу остановиться. Остановиться – значит понять, что все. Точка. Некому позвонить, некому сказать «мам, я дошла», некому…
Я зажмуриваюсь.
Перекресток.
Я выхожу на дорогу, даже не подняв головы, даже не посмотрев по сторонам. В ушах – только шум дождя и собственное хриплое дыхание.
Визг тормозов.
Я успеваю повернуть голову – и фары бьют в глаза, два желтых пожектора, огромных, слепых, летящих прямо на меня. Кто-то кричит. Может, я. А может, и нет, потому что в следующий миг мир взрывается.
Удар.
Мое тело взлетает, и на мгновение я чувствую странную легкость, невесомость, почти свободу – а потом удар об асфальт. Затылок раскалывается от боли, и во рту – медный привкус крови. Пакет с мамиными вещами вылетает из рук, и я вижу как ее маленькие и стоптанные тапочки разлетаются по мокрой дороге.
Мамочка…
Больно. Так сильно, что заполняет меня от кончиков пальцев до макушки до онемения. Я лежу в луже, дождь бьет по лицу, и надо мной – черное небо и расплывающиеся пятна фонарей.
Кто-то бежит ко мне. Я слышу голоса, которые постепенно стихают.
– Скорую! Вызовите скорую!
Чьи-то руки касаются моего плеча, и мне хочется сказать: «не надо». Не надо скорую. Не надо ничего. Я устала. Мне больше некуда возвращаться…
И тогда появляется свет…
2 глава
Он меня ослепляет. Я окончательно теряю связь с реальностью и погружаюсь в мрак. Только этот мрак вовсе не мрачный…
Новая боль пронзает каждую клетку. Словно меня разбирают на атомы, выворачивают наизнанку и собирают заново. Я пытаюсь закричать, но звук не выходит. Пытаюсь вцепиться в мокрый асфальт, но пальцы ни за что не цепляются.
А потом темнота.
Густая, вязкая, абсолютная темнота.
Я умерла?
Может, это и к лучшему. Может, я сейчас увижу маму…
Но темнота не отпускает.
Вокруг ничего нет. Ничего… Нет и боли – и это пугает больше всего. Секунду назад я умирала на мокром асфальте, а теперь – ничего. Как будто меня выключили.
А потом – вибрация.
Тонкая, мерная, проникающая в каждый нерв. Она идет откуда-то снизу и мягко поднимается по позвоночнику, разливается по ребрам, касается затылка. Она неприятно отдает в кончики пальцев и мне становится не по себе.
И голос.
Механический. Ровный.
Лишенный всего человеческого – интонаций, пауз, дыхания. И при этом странно мелодичный, с переливами, которых я никогда не слышала ни от машины, ни от живого существа. Он звучит словно вокруг меня, я не понимаю что слышу и почему тут такое необычное эхо…
– Активация объекта завершена. Биометрические параметры – в пределах установленной нормы. Нейронная интеграция – сто процентов. Совместимость матрицы с носителем – девяносто восемь целых четыре десятых. Отклонения в допустимом диапазоне. Сознание – пробуждено. Сенсорная сетка – откалибрована. Двигательный контур – заблокирован. Все настройки верны. Объект готов к первичному осмотру.
Каждое слово – отчетливое, ровное, но ужасающе безразличное. Как диктор, что зачитывает сводку новостей.
Язык. Я понимаю язык, но это вообще ни разу не один из тех, что я когда-либо слышала. Слова незнакомые, звуки чужие – но смысл приходит сам, минуя уши, минуя логику, загружаясь прямо в мозг…
Мои глаза открываются.
И я вижу.
Каюта. Нет – зал. Нет… я не знаю, как это назвать.
Огромное пространство, освещаемое световыми линиями на стенах. Потолок уходит вверх, и по нему бегут переливающиеся линии, как нервная система живого существа, – голубые, лиловые, белые. Они пульсируют, и мне кажется, пульсируют в такт моему сердцу. Оно, к слову, бьется очень ровно. Вдоль стен – панели, покрытые символами, которых я не знаю, но которые кажутся мне почему-то до болезненного знакомыми. Они мерцают и на экранах что-то отображается…
Это не Земля.
Это точно не Земля.
Это что-то такое, что человеческий мозг не способен был бы выдумать. Каждая поверхность – органическая, плавная, без единого острого угла, без стыков, без швов. Футуристические фильмы, которые я смотрела, – жалкая картонная декорация по сравнению с тем, что я вижу прямо сейчас.
Космический корабль? Станция? Другое измерение?
Я хочу повернуть голову и осмотреться, но не могу.
Тело. Мое тело мне не подчиняется. Я чувствую его – ноги стоят на чем-то гладком и теплом, руки опущены вдоль тела, спина выпрямлена, – но я не могу пошевелить ни единым мускулом. Как будто кто-то нажал паузу. Как будто я – кукла, которую поставили в красивую позу и забыли о ней.
Паника поднимается откуда-то из живота, горячая и неприятная. Я пытаюсь дернуть рукой – ничего. Пытаюсь согнуть пальцы – ничего. Пытаюсь закричать – и рот мой не открывается, язык прилип к небу, и горло сжато невидимыми тисками.
Что со мной⁈
Где я⁈
Что происходит⁈
– Витальные показатели в пределах нормы, – снова этот мелодичный голос. – Объект готов к эксплуатации.
Объект? Я – объект⁈
Шаги.
Четкие, размеренные, уверенные. Кто-то идет ко мне, и я не могу повернуться, не могу посмотреть, и от этого хочется выть. Шаги приближаются. Останавливаются.
И тогда он входит в мое поле зрения.
Мужчина.
И первое, что рождается в моем парализованном сознании – жгучая, абсурдная, неуместная мысль: таких красивых мужчин просто не существует.
Высокий. Настолько высокий, что мне пришлось бы задрать голову, если бы я могла двигаться. Широкие плечи, затянутые в китель – темный, почти черный, с серебристым шитьем. Ткань облегает его тело как вторая кожа, подчеркивая каждый рельеф – широкую грудь, узкие бедра, мощные руки. Китель застегнут до горла высоким стоячим воротником, и от этой строгости, от этой военной безупречности что-то во мне – что-то глупое, что-то первобытное – вздрагивает.
Волосы – темные, почти черные, коротко стрижены на висках, длиннее наверху, зачесаны назад. Лицо… Я не могу подобрать слов. Скулы – острые, высокие, как будто вырезаны из мрамора. Нос – прямой, с аристократической горбинкой. Губы – чуть полнее, чем ожидаешь на таком жестком лице, и от этого контраста бросает в жар. Подбородок – волевой, с едва заметной ямочкой. Кожа – бледная, с легким золотистым оттенком.
Но глаза.
Его глаза – вот что останавливает мысль и отключает мозг.
Они нечеловеческие. Радужка – голубо-фиолетовая, глубокая, с золотыми прожилками. И глаза сужаются, когда он смотрит на меня.
А он смотрит на меня.
Прямо на меня.
В его взгляде нет тепла. Нет любопытства. Нет даже жестокости. Только расчет. Только холодная, скользящая оценка, как будто я механизм, и он проверяет, все ли шестеренки на месте.
Он обходит меня медленно. Я слышу его шаги – позади, справа, снова впереди. Он осматривает меня со всех сторон, и я не могу повернуться, не могу закрыться, не могу даже сжаться, и мне хочется плакать от стыда и беспомощности.
И тогда он останавливается передо мной.
И говорит.
Его голос не похож на тот мелодичный голос, который звучал раньше. Его голос – низкий, глубокий, с хрипотцой. Всего одно слово он произносит четко, тяжело и невероятно властно, от чего все внутри бы у меня сжалось, если бы не было парализовано.
– Идеально.
Потом он поворачивается к кому-то, кого я не вижу – кто-то за пределами моего поля зрения, – и его губы трогает улыбка. Не теплая. Не добрая. Хищная. Острая. Такая, от которой хочется бежать…
– Этот проект – идеальный вариант, – говорит он, и в его голосе слышится что-то похожее на предвкушение. – Именно то, что нам нужно, чтобы обмануть систему. Это была гениальная идея.
Проект.
Он сказал «проект».
Обо мне.
Я – проект?
Я хочу кричать. Хочу спросить, что происходит, где я, кто он, что за система, о чем он вообще говорит. Хочу сказать, что меня зовут Лера, мне восемнадцать лет, моя мама только что умерла, и мне нужно домой, мне нужно похоронить ее, мне нужно полить ее цветы, мне нужно…
Но тело молчит.
Губы не двигаются. Язык не шевелится. Пальцы не сжимаются.
Я стою, как манекен в витрине, а этот невозможно красивый нечеловеческий мужчина смотрит на меня своими нереальными глазами с золотыми прожилками, и в этом взгляде – ни капли сочувствия, ни грамма человечности…
Господи, что же со мной случилось?
Листаем)
3 глава
Темнота возвращается и забирает меня в свои сети… Мне снова становится немного легче и лучше.
Я не сплю. Я точно не сплю, потому что сон – это когда отпускает, когда мысли тают и растворяются, и можно немного отдохнуть. А здесь ничего не отпускает. Я в сознании, я думаю, я пытаюсь хоть что-то сделать.
Пошевелить пальцем.
Одним.
Мизинцем хотя бы.
Я чувствую его. Чувствую, как он лежит на чем-то гладком, чувствую прохладу поверхности подушечкой. Но сколько бы я ни посылала приказ – согнись, двинься, дернись – ничего не происходит. Сигнал уходит из мозга и исчезает где-то по дороге.
Тело лежит и не подчиняется.
Я чувствую все. В этом-то и ужас – я чувствую абсолютно все. Тяжесть собственных рук, вес головы на подушке. Чувствую, как по коже бежит холодок, и мурашки поднимаются по предплечьям. Но я ничего не могу сделать. Не могу сглотнуть. Горло делает это само, рефлекторно, когда ему вздумается, а не когда хочу я.
Это как быть похороненной заживо в теле.
Я уже сильно сомневаюсь, что это тело вообще мое.
Холод усиливается. Забирается под лопатки, щекочет ребра, и я чувствую его каждой клеточкой своего тела. Я лежу на чем-то гладком и жестком и мне холодно, и я не могу натянуть на себя одеяло, не могу свернуться, не могу даже поежиться.
Время тянется.
Или нет. Может, проходит минута. Может, час. В неподвижности и темноте без ориентиров я не понимаю сколько времени проходит. Только холод на коже и мысли, мысли, мысли – по кругу, они и те же…
Мама.
Мамочка, как же мне страшно.
Мне так страшно… Я чувствую, как сердце колотится, но тем не менее, не по моей воле. Я ничего не могу с ним сделать. Даже дыхание – не мое. Оно ровное, размеренное, как у спящего человека, а внутрия́словно задыхаюсь от паники.
А потом становится легче. Нет, я все еще не могу пошевелить своим телом, но…
Мне тепло.
Мне тепло, и это так невозможно хорошо после стерильного холода, что внутри все сжимается. Я чувствую, как тепло ложится на кожу, как прогревает скулы, как скользит по шее к ключицам. Каждый миллиметр кожи нагревается. И ни одним миллиметром я не управляю…
Птицы.
Птицы поют. Заливисто, многоголосо, с трелями и переливами, и мелодия… странная, незнакомая, не воробьи и не синицы, это другие птицы, но такое живое, такое прекрасное пение, что я несколько секунд просто слушаю и наслаждаюсь.
Я чувствую, что сейчас заплачу, но даже этого не происходит. Глаза не подчиняются, тело не дает мне даже этого – даже поплакать…
Ветерок касается моей кожи – щеки, шеи, ключиц – легкий, ласковый и теплый. Он пахнет иначе. Чем-то чистым, высоким, цветочным и чуть пряным, как если бы жасмин и корицу смешали вместе. И я ощущаю этот запах так ярко, так детально, как никогда раньше, словно обоняние выкрутили на максимум.
Мои глаза открываются.
Конечно, не я их открываю. Они открываются сами как по команде, которую отдал кто-то другой.
И я вижу.
Потолок. Высокий, сводчатый, покрытый переплетением ветвей. Они оплетают свод, как виноградная лоза, и между ними мерцают крохотные огоньки – то ли светильники, то ли что-то живое. Красиво. Так красиво, что на секунду я забываю обо всем – о страхе, о плене, о том, что это тело мне не принадлежит.
Спальня.
Я в какой-то спальне. И в чей же я кровати⁈
Я буду очень рада, если вы поддержите мою новинку своими звездочками, пишите в комментарии свои впечатления))
Проверьте, что книга у вас в библиотеке, чтобы не пропустить новые главы! Ваша реакция только радует моего фантастического Муза))
4 глава
Я в какой-то спальне. И в чей же я кровати⁈
Огромной, светлой, утопающей в мягких тканях и теплых оттенках. Широкая кровать подо мной – не кушетка, не медицинская поверхность, а именно кровать, застеленная чем-то невесомым, шелковистым, красивого цвета топленого молока. Я чувствую эту мягкую, прохладную ткань всей спиной. Чувствую, как она собирается складками под поясницей, чувствую подушку под затылком – упругую, чуть прогретую теплом моей головы.
Стены – высокие, плавные, светлые, почти кремовые, и по ним виднеются тонкие золотые прожилки. Окно – огромное, от пола до потолка, и за ним… За ним небо. Нежно-сиреневое, с проблесками розового и оранжевых цветов. И в этом небе – два солнца.
Два солнца.
Я чувствую, как сердце подскакивает – бьется у самого горла, и пульс отдается в висках, в кончиках пальцев, которые я ощущаю, но не могу пошевелить.
Это не Земля. Тут два солнца. Сиреневое небо…
Я пытаюсь поднять руку. Пытаюсь – из последних сил, со всей яростью, со всем отчаянием, которые умещаются в моем запертом сознании. Поднять руку и посмотреть на свои пальцы. Убедиться, что они мои. Что кожа – моя. Что я – это я.
Я чувствую руку. Чувствую тяжесть кисти, чувствую, как одеяло касается костяшек, чувствую легкое натяжение сухожилий. Все на месте. Все живое.
Но рука лежит. Как чугунная. Как пришитая к кровати.
Не двигается.
И… Голоса.
Два женских голоса звучат откуда-то справа. Они говорят на языке, которого я не знаю – плавном, с длинными гласными и мягкими согласными. И снова – смысл приходит сам, просачивается в сознание.
– Лиэнн, посмотри на нее. Бледная совсем. И дрожит, видишь?
Я дрожу? Я не чувствую, что дрожу. Или чувствую – мелкая, едва заметная вибрация в мышцах, которую я приняла за собственный страх. Но нет, это тело дрожит. Само. Без моей команды.
– Конечно, дрожит. Бедняжка только из медицинского. Ты слышала, что сказала старшая? Ее привезли без сознания, в тяжелом состоянии. Интеграция шла больше двенадцати оборотов.
– Двенадцать⁈ Обычно для нас хватает четырех…
– Вот именно. Организм на пределе. Ей бы еще отдыхать и отдыхать, но…
– Но ор-Найтин сказал приготовить ее к церемонии. И значит, ей не дадут много времени.
Тишина. Короткая, тяжелая.
– Бедная девочка, – шепчет первый голос, и в нем слышится настоящее, неподдельное сочувствие. – Она же совсем молоденькая. Откуда ее привезли, не знаешь?
– Дальний сектор, кажется. Подробностей не говорили. Ты же знаешь, как у них в медицинском – все засекречено. Но старшая сказала, что состояние было критическое. Едва вытянули.
– И вместо того чтобы дать ей прийти в себя, ее тащат на церемонию… Иногда мне кажется, что наши лорды забывают, что перед ними живые существа, а не…
– Тише! – резко обрывает вторая. – Ты забываешь, где мы. Давай скорее, пока мы не получили…
Пауза. Шелест ткани. Шаги – легкие, почти бесшумные.
– Давай просто поможем ей, – говорит она же. – Чем быстрее подготовим, тем больше времени у нее будет, чтобы прийти в себя перед… перед всем этим.
Они приближаются. Я слышу их шаги, чувствую, как меняется воздух – становится чуть теплее от присутствия двух тел рядом. Чувствую легкий запах – цветочный, нежный, как духи, но тоньше, естественнее.
Прикосновение.
Пальцы касаются моего плеча – теплые, маленькие, осторожные, – и тело реагирует мгновенно. Мышцы, которые секунду назад были каменными, оживают. Голова поворачивается вправо – плавно, медленно. Глаза чуть сильнее раскрываются и расширяются. Дыхание учащается. Плечи слегка приподнимаются, как будто я хочу отстраниться, но не решаюсь.
Все это делает не Лера. Лера кричит внутри. А тело – играет. Осторожно, тонко, безупречно. Оно изображает испуганную девушку, которая очнулась в незнакомом месте. И самое страшное – оно изображает это правильно. Именно так я бы и себя повела, если бы могла. Вздрогнула бы. Отстранилась бы. Посмотрела бы широко распахнутыми глазами.
Только это не я.
Две девушки стоят у кровати. Молодые, хрупкие, в одинаковых светлых одеяниях – что-то среднее между туникой и платьем, перехваченное на талии тонким серебристым поясом. Лица – красивые, тонкие, с чуть вытянутыми к вискам глазами и кожей, которая отливает мягким золотом. Уши – чуть заостренные кверху.
Рыженькая, та, что коснулась моего плеча, с большими зелеными глазами, полными тревоги. Она убрала руку и теперь смотрит на меня с жалостью и желанием помочь.
И от этого взгляда, от этой жалости, внутри меня что-то обрывается, и невыплаканные слезы стоят в горле комом.
Она меня жалеет. Она думает, что я – настоящая. Живая. Что я – девушка, которую привезли из медицинского в тяжелом состоянии. Странно…
Мне бы увидеть хотя бы, как я выгляжу…
Но от этого и так больно, что хочется выть.
Вторая – выше, стройнее, с темно-синими волосами, заплетенными в сложную косу. Ее лицо строже, собраннее, но глаза – теплые, карие, с длинными ресницами – смотрят с профессиональным участием.
Лиэнн первой приходит в себя. Она медленно, показательно, поднимает обе ладони – открытые, пустые – и улыбается. Широко, искренне, как улыбаются детям.
– Все хорошо, – говорит она, и голос у нее мягкий, теплый, обволакивающий. – Ты в безопасности. Тебе нечего бояться. Ты в резиденции. Меня зовут Лиэнн, а это – Рэйва. Мы будем о тебе заботиться.
Мое тело – не я, тело – чуть опускает подбородок. Сглатывает. Ресницы подрагивают. Идеальная имитация робкого доверия.
А я чувствую все – и сглатывание, и движение век, и как ногти впиваются в ладони от сжатых кулаков. Нет. Кулаки тоже не мои. Тело сжало их само.
Рэйва подходит ближе, садится на край кровати. Я чувствую, как матрас прогибается под ее весом, чувствую тепло ее бедра в сантиметрах от моей руки.
– Тебя привезли из медицинского отделения, – говорит она ровно, спокойно, как врач, который объясняет процедуру. – Ты была в тяжелом состоянии. Сейчас тебе может казаться, что ты ослабла. Это пройдет. Мышцы еще слабые, нервная система восстанавливается.
Если бы она знала. Если бы она только знала, что тело слушается – еще как слушается. Только не меня…
– А пока, – Рэйва переглядывается с Лиэнн, – тебе нужно подготовиться. Сегодня церемония. Мы поможем тебе одеться.
Церемония?
Какая церемония?
Я хочу спросить. Хочу открыть рот и спросить: кто вы? Где я? Что за церемония? Что со мной? Верните меня домой!
Но губы – мои губы, которые я чувствую, теплые, пересохшие, чуть потрескавшиеся – не двигаются. Не размыкаются.
А тело послушно b покорно кивает.
Лиэнн тихонько выдыхает – с облегчением – и касается моей руки. Ее пальцы обхватывают мою ладонь, и я чувствую это прикосновение каждой клеткой. Она гладит мою кисть большим пальцем, как мама гладила, когда я болела в детстве, и горло сжимается так, что становится невыносимо больно.
– Бедная, – шепчет Лиэнн. – Руки ледяные. Рэйва, принеси отвар. Согревающий. И мягкое полотенце, я хочу обтереть ее перед одеванием. Смотри, у нее мурашки на коже.
Мурашки. Да. Я их чувствую – крошечные бугорки по всей поверхности рук, плеч, живота. Тело мерзнет, и я ощущаю этот холод – не снаружи, изнутри, – как будто кости заледенели. И не могу обхватить себя руками, не могу поджать колени, не могу сделать ничего из того, что делает любой замерзший человек.
Рэйва уходит куда-то и возвращается быстро. Звук льющейся жидкости, запах – терпкий, травяной, с нотками меда и чего-то хвойного.
– Попробуй дать ей несколько глотков, – говорит Рэйва. – Если она может глотать.
Лиэнн осторожно приподнимает мне голову – я чувствую ее ладонь на затылке, чувствую, как волосы скользят между ее пальцами. К губам прикасается край чашки и тело послушно приоткрывает рот.
Жидкость льется на язык – горячая, сладковато-горькая, с привкусом, которого я не знаю. Я чувствую каждый глоток, как она проходит по горлу, обжигает пищевод, согревает изнутри. Тепло разливается по грудной клетке, по животу, спускается к ногам.
И мне хочется плакать. Потому что это простая забота. Теплый отвар, мягкие руки, осторожный голос. Все то, чего у меня больше нет. Мамы больше нет. И дома нет. И Земли, кажется, тоже нет…
А есть – чужое небо с двумя солнцами, тело-тюрьма и церемония, к которой меня готовят, как какую-то куклу.
Лиэнн убирает чашку и начинает мягко обтирать мне плечи теплым влажным полотенцем. Я чувствую каждое движение ткани по коже – бережное, круговое. Чувствую, как она проводит по рукам, по ключицам, по шее. Как аккуратно промакивает лоб, виски.
– У нее красивая кожа, – замечает Лиэнн негромко. – Нежная очень. Светлая.
– О да… Поэтому мы и не подошли бы, даже если бы наши семьи были выше, – отзывается Рэйва, раскладывая на столике одежду.
Они собираются меня одеть.
Для какой-то церемонии.
Для какого-то ор-Найтина, чье имя заставляет их понижать голос.
И я не могу сказать ни слова. Не могу сопротивляться. Не могу заплакать – хотя слезы стоят в горле, горячие, тяжелые, готовые хлынуть. Тело не позволяет. Тело играет свою роль – тихая, послушная, испуганная девушка, – и играет блестяще.
Лиэнн откладывает полотенце и берет первый слой одежды – тонкую, почти прозрачную сорочку. Я чувствую, как ткань касается кожи – невесомая, прохладная, скользящая. Чувствую, как Лиэнн осторожно продевает мои руки в рукава, как расправляет ткань на плечах, как ее пальцы случайно касаются моей ключицы и тут же отдергиваются – виновато, бережно.
– Потерпи, милая, – шепчет она. – Осталось совсем немного.
Потерпи.
Я терплю. А что мне остается?
Мое тело покорно поворачивается, наклоняется, поднимает руки.
Как же мне вернуть контроль над своим телом? Или над этим телом?..
