Текст книги "Время для жизни 2 (СИ)"

Автор книги: taramans

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Чтобы занять себя чем-то, Косов решил заполнить уже изрядно опустевший портсигар, открыл ранец, достал пачку папирос, принялся перекладывать их.

– Гля… и ранец у тебя отличный. У нас в селе, у дядьки моего похожий был. С Империалистической с собой принес, германский. Еще телячьей шкурой клапан обшит! Потрепался уже, конечно… Слышь! А чем это так… пахнет, а рот слюной захлестнуло! – продолжал разглядывать его «богачества» Камылин. Вот – сидит, носом водит!

– Это я на рынке, у вокзала – сало купил, да хлеб. На всякий случай – мало ли… когда еще покормят. Будешь?

– Спрашиваешь! Конечно! Нет, так-то… нас здесь подходяще кормят. Только подхарчиться – никогда не помешает!

«А вот это – совершенно точно!».

Иван развернул серую оберточную бумагу, которой базарный дядька упаковал сало, достал нож, принялся отрезать пласт копченого, в сантиметр толщиной, не меньше.

– Ни хрена ж себе, у тебя «свинорез»! Дай посмотреть! – «загорелся» Петр.

– Сейчас, погоди, сооружу бутерброды! – «дурень! и нож «засветил»!».

Отрезав пару ломтей хлеба, накрыл салом. Один – подал курсанту. Обтер нож уже изрядно пропитанной пятнами бумагой, протянул Камылину:

– Смотри… Только осторожно, острый! – сам принялся жевать, хотя есть еще и не хотелось.

«Армейский принцип – «Ешь не тогда, когда хочешь, а тогда, когда есть чего съесть!».

– Шикарный нож! Просто – кабздец! – вертел клинок в руках восхищенный Петр.

– Подарок…

– Гля… какой ты запасливый! Все-то у тебя есть! – отложив нож в сторону, Камылин аккуратно взял бутерброд двумя руками, с удовольствием осмотрел его со всех сторон, и с наидовольнейшей улыбкой вгрызся в него.

Косов засмеялся:

– Слышь! У тебя щеки так не лопнут? Куда ж ты так… Вон и ушей не видно, все щеками скрыло!

– Фто? – приостановился в работе челюстей курсант.

– Фто, фто… Подавишься, говорю! Глотай пореже!

– А-а-а фон фего… Это – да! Это я дело люблю! Фолько ведко… дофофиться такую фкуснятину…, – Петр чуть прожевал, – Говорю же… кормят-то нас… хорошо! Только столько бегать приходиться… что и на горшок сходить нечем. Толи ел, толи не ел! А уж сальца-то… и фофсе… ф фимы не ел!

– Чего? – не понял Иван.

– С зимы, говорю… не ел сала! Нам, когда на огневую зимой… на стрельбище… фыдфигаемся… быфает, как допфаек… выдают. Но – не всегда!

Тут «любитель фала» замер, не дожевав.

– Ты чего, Петя? – удивился Косов.

Камылин, уставившись в стену, пробормотал:

– Бли-и-и-н… перед парнями-то как не удобно! Это ж я здесь сало трескаю, а они… Учуют же, точно – учуют! Дух-то какой! Его – никаким мылом с рожи не смоешь!

– Да ладно тебе! Ты сейчас о Семенове и этом… Сене, да?

Петя молча кивнул.

– Давай я еще тебе бутербродов сделаю! Сколько нужно? Два?

– Три…, – чуть слышно сказал Камылин, – там еще… подсменный! А себе что оставишь? Неудобно мне!

– Не переживай! Неудобно штаны через голову одевать! И на потолке спать неудобно – одеяло спадывает! А себе… Тут мне… если одному… то и за неделю не съесть! – отмахнулся Косов.

– Так как одному-то? Там же таких как ты, человек десять уже! Что же ты… ночью под одеялом жрать будешь, что ли? Да и негде хранить продукты! В каптерку – не примут, в тумбочке – нельзя. Что принес – то сегодня же и съесть надо!

– Ну значит и съедим! Чего там есть-то… если на десять человек? – усмехнулся Иван.

– Это правильно… конечно. Только жалко, что все так быстро кончится, – вздохнул с сожалением Петр.

– А что – на рынок сбегать нельзя? Ну… если не в «самоволку», а… в увольнение, к примеру?

– А я не знаю… будут ли Вас выпускать. Вот мы, допустим, почти до конца первого курса, до весны, увольнений и не видели! Вообще, представь! А в увольнении… Сколько нам там в месяц денежного довольствия? Слезки… В город вышел, в «киношку» сходил, газводы выпил… ну там – мороженое еще съел – и все! Кончились денежки! Где там того же сала купить…

– Решаемо это все! Ты мне, кстати, так и не рассказал про структуру училища… Давай – я пока буду парням бутерброды резать, хоть наспех мне что-то расскажи.

– Точно! Да и бежать уже надо! А то меня так и потеряют! Опять «вне очереди» схвачу! В общем, слушай! В училище – два курса. То есть и два батальона. Еще пару лет назад – был один батальон, но потом набор увеличили вдвое! В каждом батальоне – четыре роты. Три – пехотных, одна – минометно-пулеметная. В роте – четыре взвода, примерно по сорок человек. Ну – вот так, если вкратце…

– В «кубарях» – по сколько человек? – спросил Иван.

– В каких кубарях? – не понял Камылин.

– Ну… в спальных помещениях?

– А-а-а… а я не понял сразу-то. Рота! В спальном помещении – рота! Двухъярусные кровати стоят!

«Писец, мля! У нас в училище было по взводу. Это… какой же… «духан» там к утру стоит? Ну да… теперь понятно – такие потолки теплу не помеха! Где сто двадцать организмов спят – топить вообще не надо. И пятиметровые потолки – низкими покажутся!».

Получившиеся бутерброды Косов завернул в кусок все той же бумаги, передал Петру.

– Я их сейчас… в «заначку»! А потом, как в дежурке никого не будет – с парнями «схарчим»! – Камылин был доволен, аки слон!

– А Вы во сколько меняетесь? Или только заступили? – поинтересовался Иван.

– Не… развод в семнадцать нуль-нуль… Так что… Немного отстоять осталось! – продолжал знакомить Косова с училищем Камылин, – А ты, Иван, чем занимался?

– Да чем… Десятилетку закончил. Потом на Северах поработал, там, кстати и деньжат на это все заработал, – «объяснил» наличие всего у него Косов, – потом вот… зиму в Красно-Сибирске перекантовался, у знакомых, и – сюда.

– У тебя десятилетка? – удивился Петя, – ну… так-то сразу видно, по разговору. А лет тебе, получается, сколько?

– Да вот… весной девятнадцать исполнилось.

– А когда же ты на Северах поработать успел? Чтобы столько денег на все заработать?

«М-да… так вот и запутаться можно, в своих «сказках»!».

– Так я еще… пока в школе учился подрабатывать начал. У тетки, в Тобольске, когда жил. Потом уж… в Самарово, потом – в Обской губе.

– У тетки? А родители что?

– А родители, Петя, у меня померли… На Иртыше под лед провалились, на санях переезжая… Я еще малой был. Детдомовский я, Петруха. Вот так…

– Эвон как! Понятно…

Так, за разговорами, они дошли до выхода во двор училища. Как и следовало ожидать, построение уже закончилось, но и старшина, и сержант были еще здесь – разговаривали, покуривая в курилке, в тени елок.

Камылин доложился. Косов – представился. Испросив разрешения, Петруха удалился.

– Старшина Захаров, Мефодий Лукич! – проявляя вежливость, представился «пила».

– Сержант Ильичев! – коротко буркнул «серж», – временно исполняющий командира хозяйственного взвода.

«Старшина, сразу видно – матерый! «Пила» в петлицах, на груди – «За боевые заслуги» и «ХХ лет РККА». ЗБЗ сейчас еще не девальвировалась, как после Войны, и вполне уважаемая медаль».

Был старшина невысок, но ладный, весь какой-то… строевой. Обильная проседь в темных волосах короткой стрижкой, взгляд с прищуром, оценивающий.

Сержант – почти на голову выше старшего товарища, волосы цвета зрелой пшеницы, широкоплеч. Взгляд нахальный. На груди и впрямь – «За отвагу».

«Сейчас это – круть неимоверная! Для рядового и младшего комсостава. Звезда Героя? Ну да, есть такая. Но она же… Для летчиков всяких, заслуженных и весьма героических. А для пехотного Вани – вот эта медаль заменяет героическую звезду небожителей. Это что же нужно было совершить там, на Хасане?».

Молчание затягивалось. Младшие командиры продолжали изучать внешний вид вновь прибывшего. Косов кашлянул, и старшина повернулся к сержанту:

– Ну что, Степан, принимай бойца в свою команду. Сейчас мы с ним пройдем, я его размещу, экипирую для хозяйственных работ, вещички его приму в каптерку…

– Есть принять бойца в команду, тащ старшина! – не отрывая от Косова взгляда ответил «серж», – После того, как с тобой закончат, боец Косов, найдешь нас во-о-о-н там, на хоздворе. Понятно?

Иван проследил, куда указал рукой сержант, кивнул:

– Так точно, товарищ сержант, понятно!

Следом за старшиной, Иван зашел в здание училища через другой вход. Увидел его удивление, старшина пояснил:

– Здесь отдельный вход в столовую… Это – на первом этаже. Второй и третий этаж – расположения батальонов. Спальные и служебные помещения. За мной, не отставай! С непривычки здесь заблудиться – очень просто. И спросить будет не у кого… почти пустое здание сейчас.

Иван обратил внимание, что старшина при ходьбе отчетливо прихрамывает.

«Ну да, Петруха же говорил, что он – после госпиталя. Они с Ильичевым воевали, что ли, вместе? Тогда понятно, отчего они – знакомцы!».

Лестница была и широкая, и высокая. Они поднялись на второй этаж и повернули налево.

«Ох, ни хрена себе – вот это «взлетка»! А еще – здесь все тот же дранный, мать его! паркет! А значит – циклевка, мастика, «машенька»! Вот такой ностальгией я точно не страдал!».

Косов скорчил морду, как от зубной боли. Это же сколько времени он провел, занимаясь в прошлом, в училище, всеми этими «половыми» вопросами! Подавляющему большинству населения этой страны было вовсе невдомек, что значит – привести место построения, или же… по-другому – «средний проход»! «в надлежащий вид»! А вот курсанты разных училищ, в большинстве своем – это знали! И Сергей Елизаров, ака Иван Косов, прекрасно помнил, как они, будучи зелеными «душками», искренне недоумевали – «ну сколько можно мыть этот паркет?». Как оказалось… мыть его можно… и нужно! много раз, чтобы ни малейшей грязи не осталось! А лучше – и пыли тоже! И это – только первый подготовительный этап!

Потом… всей ротой, босиком, чтобы – не дай Бог! от резиновых подошв курсантских ботинок черных полос не осталось! они елозили нарезанными кусками старых пожарных рукавов эту «взлетку». Куски рукава… сантиметров по тридцать длиной, прорезались еще и вдоль одной из сторон. Получались… этакие «тапочки», с двумя дырками – впереди и сзади. Тапки надеваются на ноги и… вперед, как на лыжах! Только вот пространство ты бороздишь в пределах отведенного – примерно квадратный метр!

Высыхая, такой паркет становится ослепительно белого цвета. Это… второй подготовительный этап, ага!

И-и-и! Самый цимес! Циклевка паркета! Когда старшина притаскивает несколько больших кусков стекла… и – шварк! его об паркет.

«Ну что, товарищи курсанты?! Не стесняемся, подходим, наклоняемся, выбираем кусочек стекла по вкусу… или виду… или – запаху… и начинаем – тщательно, аккуратно… не пропуская ни миллиметра паркета! Ни миллиметра, я сказал! Иначе вся рота будет ночевать на этом паркете! Лично буду проверять! Не постесняюсь, извиняюсь за выражение, раком проползти всю «взлетку»! И не дай Бог… увижу хоть одну… самую тонкую полосочку… не циклеванного паркета, мля!

И так… по сантиметру… всей ротой, подвывая и матерясь сквозь зубы!

И раз за разом… ежевечерне, до отбоя… и даже некоторое время после – потому как учебных занятий, нарядов, и прочих военно-морских премудростей – никто не отменял! А времени другого – нету, товарищи курсанты!

Это, конечно, не «Шишнадцать тон-н-н-н!» товарища Луи Армстронга! Но… немногим лучше! И херня все это… самая настоящая «байда», «ботва» и прочая… Что если человека «про себя», сквозь зубы, поминать тихим, ласковым словом – он икать начинает! Вон он – пример! Старший мичман Чубарь, собственной персоной! Его тут сто двадцать молодых языков всячески… а он – и не чешется, хотя помереть уже в корчах должен!

А еще, периодически, командир роты, капитан третьего ранга Шестаков Прокофий Прокопьевич, лично! Выходит, из командирской комнаты, и этак укоризненно и огорченно вопрошает:

– Товарищ старший мичман! Александр Григорьевич! Что-то в этом году… как-то… неважнецки работа организована, а? Ну сколько можно приводить в порядок этих несколько несчастных метров?

М-да… несколько несчастных метров… примерно с двести квадратов!

И мичман, разводя руками, виновато гундит:

– Тащ командир! Ну дык… личный состав – ну просто никуда не годится! Они ж… на ходу засыпают! Вон… елозят-елозят… и никакого толка! Как только… с женами потом управляться будут? И ведь… тащ ктранг… с каждым набором – все хуже и хуже! Куда катится наш Краснознаменный флот? Какие из них будущие флотоводцы и командиры боевых кораблей? Какие там боевые стрельбы… или… ракетные пуски? Если они… деревяшку стеколкой… поскоблить толком не могут! Папа Карла – вон – мальца какого заделал! А эти… Буратины…

Потом, когда огорченный перспективами развития родного флота командир скрывался в глубине предназначенного ему помещения, мичман командовал:

– Старшины учебных взводов! Ко мне!

И начинал ипать мозг бедным старшинам!

«Это что за нах? Это как понимать, мля! Я это воспринимаю как диверсию против меня лично!».

А старшины… это, как правило, матросы, поступившие в училище с кораблей! Службу знают! И научать младших – должны уметь!

Потом… потом, после тщательнейших и неоднократных проверок, мичман вытаскивал сорокалитровые бачки с мастикой ядовито оранжевого цвета и с мерзким чесночным запахом. И намазанные этой мастикой паркетины тщательно натирались кусками списанных шинелей. Вот только тогда средний проход приобретал должный вид!

И в течении года, наряд по роте развлекался с уже готовым паркетом и «машенькой».

– Вы не знаете «машу»? И кто Вы после этого?

«Маша» – это такая чугунная плита, килограммов десяти весом, с прикрученными снизу щетками, и длинным железным черенком. Хотя… «Маши» бывают – малыми и большими. Десять «кэгэ» – это малая «Маша»! Натирают «машей» паркет! А чтобы лучше натирался – один «курок» становится на плиту сверху, присаживается, держится за черен, а еще двое курсантиков, ухватившись за тот же черен, катают боевого товарища по «взлетке». Весело! Бегом! Бегом, я сказал, мля!

А потому как днем это сделать сложно – личный состав мешает, снует туда-сюда, производиться все это – ночью. Звуки… соответствуют. Хорошо еще, что разбудить «отбитого» курсанта не в состоянии даже нападение условного противника, с применением всех средств поражения, включая ОМП. Только команда «Рота! Подъем!» его может разбудить. Но и это – не точно!

И это только паркетная «взлетка»! А впереди у «курков» были еще взводные кубрики, в числе – четыре!

Две недели! Две недели продолжался этот… «половой» марафон на первом курсе!

Но! Что характерно… Вот и называй это – военно-морской долбоебизм! Или – армейский, как вариант.

«Правильная и четкая отработка поставленной задачи достигается многократными, не ограниченными в количестве повторений, тренировками!».

На втором курсе – та же задача была выполнена за неделю. А на третьем – вообще за три дня! Вот и кто тут дурак? Старший мичман Чубарь? Или подобные ему мичмана и прапорщики? Как бы не так, яйцеголовые умники! Результат достигнут? Навыки – привиты? Так точно! Что и следовало доказать!

«А Вы, физики и лирики, ни хрена не понимаете в суровой прозе жизни! И даже строем ходить не умеете!».

Тут отдельные, шибко умные, могут спросить: «Зачем это все? Что за мазохизм с садизмом? Есть же циклевочные машинки! Вот – еще Шурик, перевоспитывая Федю, ими паркет циклевал!».

Ну да, есть. Где-то. Только где эти машинки и где – Советская Армия и Военно-морской флот? В разных измерениях, не иначе. Скажите про них мичманам и прапорщикам, и они искренне удивятся: «На хрена? У нас же солдат/курсантов – в ассортименте! Лишнее это, от лукавого!» и покрутят пальцем у виска.

«Не множь сущего сверх необходимого!».

Вот такие Оккамы… в погонах.

Да и еще один аспект имеется… Дай такую машинку курсанту – много она отработает? Час, много – два! А то и вовсе – нисколько! Им же, что не дай – либо сломают, либо… потеряют. Не стоит забывать суровой армейской философии, выстраданной поколениями людей в погонах: «Солдаты – те же дети, только хуи у них большие, и автоматы – настоящие!».

Так что… не надо нам этого… всего. Ибо – не хер! Значит – на хер!

Внимательный старшина не упустил гримасы Косова:

– Ты чего, боец? Зубы болят? Или брюхо закрутило?

Косов покачал головой и кивнув вниз:

– Паркет!

– Ага! Опытный, значит! – хмыкнул «пила», – ну… значит тебе будет проще!

«Проще?! И чем же мне будет проще? Пониманием процесса и результата?».

– Это – расположение батальона! – мимоходом знакомил Косова старшина, – здесь пост дежурного по батальону. Это – комната комбата. Здесь – командирская комната. Дальше двери в расположение рот.

Хоть и прихрамывая, старшина шагал четко, почти как на плацу.

– Здесь – первая, там, дальше – третья и четвертая. Вот и наша… вторая рота. Запоминай – пост дневального, помещение комроты, Ленинская комната…

Косов мельком полюбопытствовал.

«Ни хрена ж себе, какое большое помещение! Не каждый читальный зал приличной библиотеки таким будет! У нас в роте Ленкомната была максимум на тридцать посадочных мест. А так… все привычно – плакаты и стенды по стенам. Шкафы с разной литературой… в основном агитационно-пропагандистской направленности; три ряда столов, уходящих в даль. Х-м-м… даже школьная доска в торце помещения есть! Тут что – какие-то занятия проводятся?».

Старшина терпеливо дождался, пока он удовлетворит свое любопытство.

– Пошли дальше! Здесь… спальное помещение первого взвода. Вы, пока, располагаетесь здесь.

«Ну да… двустворчатая деревянная дверь, здоровенная, уходящая под потолок. Толстая – такую «с ноги» хрен вышибешь! И помещение… соответствует. Какие-то, близкие к циклопическим, размеры. И здесь все привычно – кроме размеров, конечно! Двухъярусные «шконки» армейского образца, выкрашенные в оливковый цвет… у нас – синие были! Кровать называется – панцирно-пружинная. Скрипучая – страсть! По две тумбочки между кроватей, две табуретки… по-флотски – «баночки» – в торцах каждой. Матрасы на «шконках». А в углу – ряд кроватей заправлен серо-зелеными одеялами. Здесь, значит, располагается хозвзвод!».

– Вот твое место! – указал старшина на крайнюю к заправленным, кровать в нижнем ярусе, – вот тумбочка! Мыльно-рыльные все причиндалы – в тумбочку.

Косов покосился на старшину, который ждал выполнения распоряжения:

– Тащ старшина! У меня здесь… харчи с дороги остались. Куда их? Сюда же нельзя? Я правильно понимаю?

– Понимаешь правильно! Но…, – старшина поморщился, – первый день… Вечером чтобы все уничтожили… путем поедания!

– Есть уничтожить вечером путем поедания!

– Все? – старшина начинал излучать раздражение.

– Еще вопрос… в процессе уничтожения нам понадобиться некоторые инструменты. Вот…, – Косов показал старшине нож в ножнах.

– Ишь ты! – протянул старшина, – ну-ка… покажи!

Иван протянул «пиле» нож.

– М-да… знатный нож, ничего не скажешь! Откуда?

– Подарок… знакомого!

– Ладно… утром сдашь в каптерку, в твоих вещах будет хранится. Все? Пошли!

– Здесь… каптерка! – с натугой старшина открыл большой навесной замок.

«Тоже… немаленькое помещение! У нас это называлось – баталерка. А заведующий ею – баталер, значит. А здесь – каптерка, значит – каптер, каптенармус. Или – старшина, как сейчас. Хотя… может быть каптером и другой. У старшины и других же вопросов – масса!».

Все было знакомо – настенные дощатые стеллажи начинались от полутора метров и уходили к потолку. Под стеллажами – хранится в летний период в развешенном виде зимнее обмундирование.

«Вот на этих длинных горизонтальных трубах, на плечиках».

В торце помещения, у окна – большой, похоже – двухтумбовый стол. Место каптера, или – старшины.

Стеллажи, за исключением дальнего угла, были пустыми. Да и в углу какой-то формой было занято всего несколько ячеек.

– Здесь, – указал старшина, – моя комната!

«Ага! А дверь-то я сразу и не заметил!».

В правом стеллаже была выемка, в которой и скрывалась побеленная известью дверь в указанное «пилой» помещение.

– Так… все! Экскурсия окончена! – пристукнул ладонью по крышке стола старшина, – сейчас я тебе выдам форменное обмундирование… Второго срока службы. Это – чтобы свое, партикулярное платье, не пачкать, при производстве хозяйственных работ.

«Точно – строевик! И как бы – не до мозга костей! Не наплакаться бы… с таким уставником!».

Старшина окинул Косова внимательным взглядом, почесал пальцем подбородок, и уверенно подойдя к стеллажу, выбрал из одной из стопок гимнастерку, шаровары… они же – галифе. Потом – откуда-то снизу извлек ботинки черного цвета, из другой стопки набрал: два ремня, узкий брезентовый, и изрядно потертый кожаный, пилотку, и два тканевых рулончика.

«Ага… второго срока значит? Ну что сказать – очень сильно «бэу». Прямо вот – совсем сильно! Форма даже цвет почти полностью потеряла. Да и… порвано в некоторых местах, но, надо отдать должное – заштопано аккуратно. И еще – чистое, стиранное все. Похоже, что не второго, а как бы не четвертого срока это обмундирование! Но, что, верно, сказано – чтобы свое не рвать и не изгваздать! Ботинки… подметка хоть и изрядно стоптана, но без дыр, и каблук поменян, и подбит!».

– Вот! Давай, прямо здесь переодевайся! – распорядился «пила».

Косов споро скинул «гражданку», напялил форму, подпоясался, одернул гимнастерку.

Старшина одобрительно хмыкнул:

– Из родни кто служил? Ловко ты, привычно так…

– Нет, товарищ старшина, детдомовский я. Поэтому – не знаю, служил ли кто. А привычно… Может потому, что я с осени и до самого последнего дня в Красно-Сибирском «цэдэкэа» занимался. Сначала – стрелковый кружок, потом – зачеты сдавал на «Ворошиловского стрелка», потом – на Золотой значок ГТО. А там и в воинских частях бывать приходилось… часто. И форменное обмундирование носить… и кроссы, и походы, и на стрельбищах…

– Ага… Ну значит – не совсем «молодой необученный».

– Только вот…, – Иван показал на рулончики обмоток, – с этим дела не имел. Не знаю, как их наматывать.

– Ну… дело-то нехитрое.

Трижды старшина показывал Косову, как наматывать эти серые ленты.

«Хрень полная, конечно. Но… а что делать? Да и… и у французов, и у англичан – тоже были, или даже сейчас еще есть эта «трихомудия». Или у них гамаши? Или краги?».

Семь раз Захаров заставлял Косова наматывать обмотки. Поправлял, показывал…

«Рассказ, показ и отработка!».

На шестой-седьмой уже начало что-то получаться…

– Ну вот… теперь уже не стыдно людям на глаза показываться! – удовлетворенно осмотрел Ивана старшина, – Так… по распорядку сейчас обед скоро… А после обеда – вместе со всеми – хозработы! Понятно?

– Так точно, тащ старшина! – вытянулся Косов.

«А что – пора уже соответствовать, раз форму надел!».