Текст книги "Становление на крыло (СИ)"

Автор книги: Svir

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

В первый раз Влад увидел Кощея в раннем детстве: наверное, не исполнилось ему еще и шести годков. Только и запомнил стать молодецкую, широкий разворот плеч, пояс узкий, чуть ли не девичий, да волосы черные, доходившие едва не до середины спины. Красив был Кощей. Как взглянет – ноги откажут, а слово молвит – заслушаешься.

В тереме говорили, приплыл он из-за моря-океана на трех невиданных доселе ладьях со змеиными головами. Чем-то ладьи походили на драккары варяжские, однако борта их переливались металлом, а парусов и в помине не было: не под силой ветра шли, а благодаря колдунству чужеземному. Еще сказывали – богат Кощей безмерно, дворец его, сплошь из хрусталя, спрятан в Синих горах, во дворе растет яблоня с молодильными яблоками, а на верхушке ее сидит Жар-птица. Кто-то, правда, уверял, будто то дуб мокрецкий, но Влад не верил: на дубу не родятся яблоки, а желуди на вкус та еще гадость, не стал бы ими лакомиться Кощей даже ради бессмертия.

Влад столкнулся с ним всего однажды. Он тогда пробрался в княжескую горницу и случайно разбил чашу с квасом. Непростая то была чаша: кто из нее отопьет, солгать не сможет. Князь наверняка специально приготовил ее для гостя. Владу же попросту хотелось посмотреть на узор, прочитать замысловатые руны – взял в руки, а та возьми да и выскользни.

Испугался Влад не на шутку. Конечно, он и сам не простого роду – вряд ли за проступок его выпорют на главной площади при всем честном народе, но и не спустят. Влад киевскому правителю – не сын и даже не дитя побратима. Заложник он, третий сын князя Олега, отданный по договору в обучение: пока живет здесь – войны не начнется, а обращаться с ним станут со всеми почестями. Только ведь чашу из самого Константинополя везли, заговоренную злым волхвом чужой веры.

Влад не уходил: сидел возле черепков, чтобы не дать слабины и сразу сознаться в случившемся, разбередил себе душу вконец, думал – лучше бы все разрешилось уже. Когда раздались шаги, сжал кулаки и поднялся с пола, да пришел вовсе не князь.

Отворились двери, и раздался зычный голос одного из бояр:

– Просим здеся обождать. Князь скорехонько сам будет.

Короткое «благодарю», легкие быстрые шаги, а затем двери закрылись, оставляя гостя в одиночестве, не считая столбом застывшего Влада.

– Так-так… – протянул Кощей, склонил голову к плечу и принялся пристально его разглядывать, потом подошел почти вплотную и присел перед Владом на корточки.

Странные у него оказались глаза. Раньше Влад полагал, что Кощей родом из восточных племен: волосы цвета воронова крыла, издали и взор черным казался, да и ресницы с бровями – мгла кромешная. А вот сейчас посмотрел вблизи: взгляд стальной, обжигающий, а в глубине так и сверкают синие искры.

– И кто ж ты есть, добрый молодец? – спросил Кощей со скрытым смехом в голосе.

В тереме говаривали, нельзя чародею имени своего раскрывать, даже того, с каким среди людей ходишь, а истинное – тем более. Только оно почему-то само с языка спрыгнуло.

– Вран, – проронил он и вздрогнул. – То есть Влад! Влад я, сын князя Олега, русич! Влад!

– Тсс… – Кощей улыбнулся уголками губ, глазами сверкнул, но не страшно, а весело. – Не кричи, добрый молодец, нам же не нужно, чтобы стража сбежалась?

Влад закрыл ладонями рот и замотал головой.

– Умница, – похвалил Кощей. – И… Влад так Влад, я ж не спорю.

Затем он протянул руку к одному из черепков, но не дотронулся совсем чуть – отдернул, словно от змеищи ядовитой.

– А ведь ты спас меня, Влад. Чаша-то зачарована, – произнес он задумчиво. – Колдовство чужое, черное и скрытое, я мог бы и не заметить, если бы не ты.

– Она лгать не позволяет.

– Да ну? Кто тебе эту чушь сказал?! – рассердился Кощей.

Влад аж вздрогнул и пролепетал:

– В тереме говаривали…

– Чего только в ваших теремах не наслушаешься, – фыркнул Кощей. – Наверняка и обо мне плетут, как двор метут. Мой тебе совет, – длинный узловатый палец коснулся лба Влада над переносицей, – слушать слушай, но на веру не принимай, думай лишь своим умом. Понял?

Влад кивнул. Прикосновение исчезло.

– Волхвов, ложь видящих, у твоего князя более дюжины, не нужна ему еще и такая чаша, – решил пояснить Кощей. – Здесь же заложено совершенно иное колдовство. Воли она лишает: людей сильных на чуть совсем, но иной раз большего и не нужно, – он снова протянул руку и дернул Влада за темно-русую прядь. – Не киевского ты роду-племени, верно?

– Верно, – ответил-откликнулся Влад со вздохом и подумал: не пил ли отец из чаши этой, когда соглашался отдать его в заложники? Говаривали, раньше князь Олег никогда не разбрасывался своей кровью. – Значит, правильно все, – добавил он, процедив сквозь зубы: – Теперь и лишения терпеть сподручней станет – не простая ведь оплошность, колдунство мерзкое чужеземное порушил. Только когда чашу бил, я о том не думал.

– Ни дать ни взять герой! – хмыкнул Кощей. – Молоко на губах не обсохло, а туда же.

Влад насупился, но долго злиться не стал: правда ведь.

– Зря намекаешь на то, будто я ничем тебе не обязан. Все в этом мире связано. И ты сюда явился – такой замечательный, смышленый, с умением скрытое видеть, хоть о том и не ведаешь, – тоже неслучайно, – сказал Кощей, повел пальцами в воздухе – и черепки словно ожили, поползли друг к другу, срастаясь. Стала чаша прежней с виду, однако заговоров, на чужом языке написанных, больше на ней не было. – А сила-то немалая, раз византийская пакость от тебя сама шарахнулась. Когда сильнее проявляться начнет, – Кощей оглядел Влада снова, – к волхву не иди. Не сумеет он тебя вырастить, а если обучать возьмется – изломает всего.

– П-почему? – вырвалось у Влада.

– Волхвы в большинстве своем колдуны сплошные, в травах да обрядах силу черпают, чурбанам бездуховным молятся и полагают, будто через них разговаривают с богами. У тебя же сила от сердца идет, из самой глубины души и потаенной сути. Магом тебе прозываться бы, да в Киеве не ведают слова такого. В наставники тебе нужен настоящий чародей.

Влад нахмурился. Не знал он до этого никого сильнее главного волхва Златоуста. Тот, казалось, все мог, даже тучи перед сбором урожая разогнать, дабы ни капли из них не пролилось.

– Колдун никогда не сумеет обучить пользоваться внутренней силой, – не позволив Владу перечить, произнес Кощей, – поскольку черпает ее из мира внешнего, заимствуя у камней, трав, ветра и солнца или других людей, а вот завистью черной воспылает – это уж точно. Не любят волхвы княжеские, когда ученики превосходят их в чем-либо: больно страшатся лишиться места хлебного в тереме высоком.

За время, что он говорил, чаша собрала в себя квас, разлитый по полу, да на прежнее место на столе прыгнула.

– Вот и все, – улыбнулся Кощей. – И заметь: больше эта пакость византийская никому худа не сделает, разве лишь князь недоволен окажется, но с тебя какой спрос? Понял ли ты мое объяснение, Влад, сын князя Олега?

– Понял. Не пойду к волхвам. Только где же мне найти чародея в наставники?

– Не тревожься, – Кощей мягко улыбнулся и погладил его по волосам. – Все придет чередом: почувствуешь, как я сам когда-то, а теперь ступай, – и в глазах огонь сверкнул цвета листьев, едва-едва родившихся из почек. Влад хотел спросить, когда же с ним все это случится, но ноги вынесли его за порог и не останавливались до самых покоев, а потом навалился сон. Влад проснулся лишь к вечеру следующего дня, напугав няньку почти до смерти.

Помнится, князь темнее тучи ходил, а бояре по углам шушукались: мол, Кощей оказался сильнее византийского кудесника, а значит, все разговоры о вере в восточного бога – чушь, и не нужна та на Руси. А уж когда какой-то заезжий богатырь, отхлебнув кваса из чаши, отказался идти в княжескую дружину за одни лишь почет и уважение, князь сам разбил ее вдребезги и даже хотел идти войной на Константинополь. Вовремя бояре отговорили его, необходимые траты подсчитав.

С тех пор минуло лет десять. Из мальчишки превратился Влад в юношу, учился ратному мастерству, а вот волхвам старался не попадаться на глаза – чисто на всякий случай, помнил совет Кощея. Сам чародей в Киев приезжал, да больше не заглядывал в княжеский терем. Пару раз видел его Влад на Сенной улице: скакал он на вороном коне, огромном да злющем, словно демон арийский, ничуть не изменившийся внешне, только волосы до пояса отрастил и носил распущенными, а не завязывал в хвост, как раньше. В полном светловолосых людей Киеве выделялся он разительно, однако гордился своей инаковостью, а глядя на него, перестал переживать из-за внешности и Влад. Он ведь тоже нездешний. Еще в пятнадцать вымахал на голову выше князя, а в телосложении оказался тонок, даже изящен. Старая нянька все вздыхала да малохольным кликала, а бояре шутили: мол, не в коня корм. Темным цветом волос не походил Влад ни на кого в княжеском тереме, и если с мальчонки спрос невелик, то на юношу уже косились не по-доброму. Чужеродных киевляне привечали лишь на словах, а на деле подозревали во всех бедах, предательствах да сглазе-порче.

– Ночь совершеннолетия наступит, – повторял ему князь, и чем ближе к празднику зрелости, тем чаще, – тогда и свободным ты станешь от договора, мной и отцом твоим, князем Олегом, заключенного. Да только ведь и покровительству моему настанет конец, а нужен ли ты отцу спустя столько лет?

Влад на эти слова пожимал плечами. От отца он не получал никаких вестей, но и в Киеве оставаться не хотел.

А князь все гнул свое:

– На празднике ты в дружину и попросишься, кровь на угли костра прольешь, клятву принесешь, а я приму – как не принять, ты ж в тереме моем вырос, – и станешь ты богатырем русским.

Влад не отвечал ни «да», ни «нет», пусть и видел, что князю не нравится молчание. Если и занимало его недовольство, то не особенно, гораздо сильнее радовало исполнившееся Кощеево обещание: сначала сны явились странные, а потом проснулась и сила. Влад мог лучину в горнице запалить взглядом, а запершись в опочивальне, оставлял тело свое человеческое как бы спать, сам же носился в небе черным вороном. Именно в этом обличии приходили к нему пророчества и видения; казалось, он все про всех знает, и даже если к самому солнцу поднимется – не опалит крыльев, а в Правь попадет и побеседует с богами.

Очень хотелось ему Кощея отыскать – хоть в человеческом облике, хоть в птичьем, – но тот, видно, сильный отворот на себя навел. Множество раз, завидев издали черного всадника, отправлялся Влад к нему навстречу, да только на полпути забывал напрочь, к кому шел и что желал, а Кощей тем временем уже за его спиной оказывался.

Ох и гневался же Влад на подобные выкрутасы, и нет-нет, а в сердцах невольно желал Кощею плохого. Самому чародею точно от того не делалось ни тепло ни холодно: кроме Влада, зла ему желал и сам князь, и его волхвы, и бояре – скопом и по отдельности, – и не получалось у них ничего. Впрочем, если не колдунством смертным, то молвой черной окутать его вполне вышло. Каких только ни ходило слухов по Киеву.

За молодость да стать, не ушедшие с годами, принялись величать Кощея Бессмертным. Поговаривали, вид его, глазу лепый, – лишь морок, а на самом деле Кощей – высохший старик, живущий на свете невесть сколько лет. Утверждали, что Хрустальный дворец охраняют тридцать богатырок, сплошь его дочерей, под предводительством синеглазой царевны, нет которой среди мужей достойного поединщика. Сказывали, отвернулись от Кощея сами боги, а потому сына зачать ему не удастся никогда. Впрочем, ему и не надобно, потому как на ложе тешиться предпочитает чародей с добрыми молодцами.

Многое говорили, да только сам Кощей лишь посмеивался и улыбался широко, белоснежным оскалом сверкая. Влад дивился такому отношению, но и восхищался тоже. Он-то все больше в драку лез, стоило кому-нибудь его обидеть. Иногда – с троими разом. Нянька тогда расстраивалась и слезы лила горькие, пророчила, будто забьют «дитятко» до смерти.

Наступила весна, осталось Владу под опекой в Киеве сидеть всего полгодика. Однажды на пиру подали ему чашу, по ободу которой шли письмена, очень похожие на те, какие видел в детстве. Влад поначалу не пил, а когда здравицу подняли и отказаться стало невозможно, разбил чашу, словно бы случайно. Ничего не сказал на это князь. Бояре лишь посмеялись над неуклюжестью, и нахмурился главный волхв, Златоуст, но с тех пор опасался Влад тешиться с тайной силой в тереме. Все казалось – следят за ним неустанно.

Рано утром седлал он коня и выезжал из города к реке или лесу. Соглядатаев за ним высылали, а потом перестали. Видать, те сообщили князю, будто ничего странного не происходит, ни с кем Влад не встречается, а спит богатырским сном. По Киеву ползли слухи про недуг княжеского воспитанника да леность его, но если уж Кощей на срамную молву откровенно плевал да посмеивался, то и Влад лишь мысленно махнул рукой.

Кощей в то же время утер нос всем злословцам, а заодно и боярам (те совсем не прочь были с ним породниться и в чужие богатства руки загребущие запустить), сосватав в жены Настасью, дочь купца Дмитрия. Сам же отбыл в свое царство – к свадьбе готовиться.

Вроде и считалась Настасья первой красавицей в Киеве, да только не понимал Влад выбора такого. Высока, стройна, русая коса до пят, взгляд голубой и добрый, но дура дурой же! Одно слово – девка сенная. И в чистоте себя не блюла – то почти всем известно было. А не понесла еще ни разу, «невзначай выпив росинку или съев зернышко» после праздника Купала, лишь благодаря случайности да травкам, которыми потчевал ее сердобольный родитель. Видя, как вздыхают по Настасье знакомые отроки и молодцы, Влад лишь хмыкал, даже драться пару раз пришлось, правда не до крови: наставили друг другу синяков и разошлись, все равно никто не решился бы спорить с Кощеем за руку купеческой дочери.

Влад, носясь вороном в синей вышине, часто думал, что неправильно он свадьбу расстроить хочет и несчастья молодым желает. Разве волнует его эта девка? А Кощей? Получалось, он намерен спасти чародея от Настасьи. А с чего бы вдруг, раз тот ему ни сват ни брат и даже не побратим ратный? Не за склеенную же чашу да напутственное слово?

Навыдумывал Влад себе с три короба: все ждал, что подрастет малость, силы проявятся, и Кощей его в ученики возьмет. Но тот и знать его не желал, и чем дальше – тем то становилось яснее. А потом стряслась беда. Приехал во двор к купцу Дмитрию заезжий богатырь – Иван сын Годиныч. Настасья воды ему подала, глаза потупивши, речи молвила ласковые, плечиком повела на прощание. Влад, сидя на заборе, только диву давался. Вот уж о ком говорят: ни стыда ни совести! Он даже каркнул от избытка чувств, а Иван обернулся и сказал:

– А ты нечего здесь черную ворожбу мутить, волчья сыть! Завтра же моей будет, – и замахнулся, подобрав с земли тяжелый камень.

Влад не успел улететь – камень настиг раньше. Запущенный с такой силой, он перебил бы крыло, а возможно, лишил жизни, но произошло странное. Коснувшись черного оперения, рассыпался он песком. У Влада от неожиданности и неверия перед глазами помутилось. Иван Годиныч раскрыл рот да перекрестился (видать, в Византии чужеродную веру принял). Слышал Влад проповедников, что в терем князя наезжали, вели они льстивые речи о том, как справедлив и милосерден их единый бог. Да только сами неправдивы были, как деготь черен, мечтали если не покорить Русь силой мечей, то через веру рабскую. Иван Годиныч тоже богатырем лишь прикидывался, много зла за свои немногие лета сделал и еще больше собирался, однако именно сейчас и именно Влад мог помешать этому.

– Нет уж! – выкрикнул он. Иван Годиныч вмиг с лица спал. – Видят боги, не творил я злой волшбы, не призывал несчастий на твою голову. Но раз уж ты первым решил меня жизни лишить, знай: не бывать тебе мужем красной девицы, а коль не отступишься – убитым в землю ляжешь!

Каркнул он напоследок и сорвался в небо. Сердце маленькое птичье металось так, будто разорваться собралось, перед глазами кружилось все, в голове туманилось. Казалось, забыл он самого себя. Очнулся на закате, поднялся с трудом, только конь и спас: подошел, преклонил колени и смирно ждал, когда заберется. По пути Владу снова дурно стало. Вроде помнил, как старался держать спину прямо, в городские ворота въезжая, а в следующий миг уже падал на руки стражам подле крыльца княжеского терема.

– Вот, посмотри на своего малохольного, – высказывал князь няньке тем же вечером. – Как я его в дружину возьму, если он с коня валится?

– Не пойду я в дружину твою, князь, – отозвался Влад, едва глаза открыв. Он не хотел говорить, да словно кто за язык потянул. – Уеду сразу после праздника совершеннолетия.

– Для начала я тебя отпустить должен, – нахмурился князь, сощурился нехорошо и ушел.

– Зря ты, внучок, – прошамкала нянька, когда закрылась за ним дверь. – Князь наш злопамятен и очень не любит, когда не по-егойному делается. Молчал бы уж лучше, как раньше, – может, и сумел бы уехать.

– Не могу молчать, – прошептал Влад. – И врать не в силах, хоть режь. Если слышу неправду, рот открывается словно сам собою.

– Ай, не сглазил ли кто?! – ужаснулась нянька, положила руку на лоб, головой покачала.

– Скорее, сам виноват, – проронил Влад и взмолился: – Только не спрашивай, как умудрился. Прошу! Я ж отвечу сейчас, а тебе с того лишь горе будет.

– Не тебе меня, старую, горем пугать, – проворчала нянька. – Но так уж и быть, не стану расспрашивать для твоего же успокоения. Ты смотри, побледнел, будто умертвие. Я ж тебя с младенчества растила, нашел кого бояться. На вот, попей лучше, травки заговоренные, всю хворь из тебя высосут.

В губы уперся твердый обод чаши, и Влад не стал противиться. Зелье оказалось на удивление приятным, со вкусом перечной мяты и кислицы с клюквой, а больше ничего распознать он не сумел.

– А вообще хорошо, что ты в горенке отлеживаешься, – заметила нянька. – Ты ж, сокол мой, всюду летаешь, а в Киеве нынче беда великая.

Влад попробовал сесть, но руки в локтях подломились, а голова тотчас закружилась.

– Лежи! – прикрикнула нянька. – И так расскажу, без твоих очередных подвигов.

Влад вздохнул и лег удобнее.

– Сказывай.

– Значит, посватался вечером к дочке купеческой Настасье Иван Годиныч, да Дмитрий ему от ворот поворот дал, сказал – мужем ее будет сам Кощей Бессмертный, поскольку слово купеческое крепкое, а договор дороже денег, – начала нянька. – Потом, конечно, смирился, решил у дочки спросить, кто ей более люб.

– А она?

– А что с нее взять? На лицо смазлива, в голове – ветер, а нутро гнилое. Все равно за кого идти. Она и в девках гуляла, и при муже собиралась. Кощея, правда, побаивалась немного: чародей все-таки. Да только Годиныч не столь богат, у него хрустального замка нет. Короче, порешила она идти за Кощея.

– Ох, нянюшка, неужто все девицы в Киеве такие? – проронил Влад.

– Девицы не такие, – наставительно проговорила нянька, – вот девки – случаются, а Настасья сама не особо и виновата, уму-разуму ее никто не учил. Дмитрий постоянно повторял, что ума бабе и не надо: коли сарафан красный да побрякушки на шее и в ушах, то и так сладится все. Добрые и честные, мол, лишь в сказках, да еще те, которые ничем иным мужика прельстить не в состоянии, а любовь вообще выдумали кощуны.

– Князь только о том и говорит, – заметил Влад, – но Забава не слушает.

– Забава – гадючка умная и жаждет сама сесть княгиней в Киеве, – тихо-тихо произнесла нянька, лишь по губам прочитать и удалось. – Настька – нет. К тому же Забава – племянница, это другое несколько. Ты вот князя тоже не слишком слушаешь.

– Я все же в неволе здесь, – напомнил Влад.

– Вот-вот, – покивала нянька, – и, если с тобой сейчас что случится, войны не избежать. Да только ровно до восемнадцати годков, потом и воля, и все остальное – в твоих руках. Как закатится Хорс, разожгут в лесу большой костер, а там станешь ты либо дружинником княжьим, либо ляжешь в землю.

Влад вздрогнул.

– Однако если устоишь и продержишься до рассвета – не тронет тебя князь, – сказала нянька. – Вступятся за тебя совсем иные силы и защитники.

– Какие?..

– Много будешь знать, скоро состаришься, – фыркнула нянька. – Узнаешь в свое время, а теперь спи.

– Постой, – Влад ухватил ее за руку, хотя веки уже начали наливаться чугуном. – Дорасскажи про невесту Кощея.

– Да было бы о ком! – нянька в сердцах сплюнула прямо на чистый пол. – Осерчал Годиныч и той же ночью сжег терем Дмитрия, а Настасью с собой увез. Дмитрий, правда, уцелел и наверняка весточку Кощею отослал. Вот. Дальше неведомо, спи.

Веки закрылись сами собой, и Влад мгновенно во сне очутился. Оказался тот странным – слишком реальным.

Вокруг высились деревья, впереди раскинулась поляна с ручьем да озерцом круглым, словно тарелка. Влад ощущал гарь от костра, холодный ветер трепал его крылья. В образе ворона, уже привычном и любимом, сидел он на ветке дерева, а внизу происходило паскудство.

Настасья сначала отбивалась, показывая, будто не желает полюбовника, только то лишь игра была, потом кошкой выгибалась да выла в голос, ноги раздвигая, прося не останавливаться и называя Годиныча по имени. Тот рычал по-звериному и все мял пышные груди.

Любой птице безразлично совокупление человеческое, ворон и относился к этому ровно, зато Влад места себе не находил. И смотреть тошно, а взгляд отведешь – на душе делается еще муторнее. И взлететь неймется – если не убить обоих, то когтями исцарапать, – да не получается.

«Что же выходит?.. – подумал Влад. – Я переживаю из-за Кощея? Его обманули, а у меня весь мир встал с ног на голову? Но это же неправильно, ведь я…»

Докончить мысль он не успел. Дрогнула земля, и словно из ниоткуда возник на поляне вороной конь. Кощей спрыгнул с седла, меч выхватил и к полюбовникам направился, лицом грознее тучи и темнее ночи. Годиныч его не видел, зато Настасья глаза распахнула, рот раскрыла да заорала, будто кипятком ошпаренная. Тогда и Годиныч очухался, с нее скатился, первым делом потянулся к оружию.

– Уд прикрой, – бросил ему Кощей. – Я подожду, – рукой взмахнул и опустился в хрустальное кресло, возникшее перед ним прямо из воздуха.

Годиныч от вида такого рассвирепел вконец, порты наскоро поправил и кинулся на Кощея, а тот сидел спокойно и молча наблюдал, пристроив меч на коленях.

– Дерись же! – Влад сам не понял, как вырвались из горла слова, ядом разлилась боль в груди, сердце забилось раненым зверем, крылья сами собой расправились. Но когда он уже почти с ветки сорвался, чтобы если не заклевать Годиныча, то хотя бы прикрыть Кощея собственным телом, тот вскинул руку с мечом.

Клинки столкнулись и зазвенели. Годиныч держал тяжелый двуручник обеими руками и стоял, нависая над Кощеем. У того меч был немногим короче, однако управлялся с ним Кощей одной левой. К тому же он по-прежнему сидел.

– Ворог проклятый, колдун бессердечный! – пропыхтел Годиныч.

– Врешь. Сердце у меня, как у всех, в груди бьется, – ответил Кощей, – и от предательства больно ему нисколько не меньше, нежели любому другому.

– Значит, я вырву его, наземь кину и каблуком растопчу!

– Как кровожадно… – протянул Кощей и покачал головой. – Что ж я сделал тебе такого, добрый молодец, раз ты вначале невесту мою умыкнул, а потом и меня извести захотел?

– Не бывать тебе, проклятому, в Киеве!

Кощей перестал улыбаться, поднялся с кресла – оно тотчас же в воздухе растворилось, словно и не существовало, – играючи отбил атаку Годиныча и спросил:

– А не князь ли послал тебя бесчинствовать? Я же знаю, давно не дают ему покоя мои корабли.

Ничего не сказал Годиныч, только челюсти стиснул и снова кинулся на Кощея. Тот отклонился с легкостью, пропустил богатыря мимо, подножку поставил да ускорения придал, шлепнув клинком плашмя чуть пониже спины.

– Так как? Может, расскажешь все же? – спросил он насмешливо. – Я долго могу развлекаться подобным образом.

Годиныч встал и бросился в бой. Ругаться и то перестал, пыхтел только. Кощей тоже молчал: вряд ли дыхание берег – скорее всего, смысла в беседе не видел и стремился измотать соперника. Хватило того от силы минут на пять, а затем размахнулся Кощей, ударил своим по мечу Годиныча и перерубил клинок пополам.

– Ах ты волчья сыть! – закричал тот.

Ничего не ответил Кощей на оскорбление, лишь рукой повел, и отросли у дерева, на котором Влад сидел, ветви гибкие, совершенно для дуба несвойственные. Вмиг дотянулись они до Годиныча и оплели, к стволу прижав.

– Почто не убиваешь?! – вновь закричал тот. – Уж я бы тебя не помиловал!

– А зачем? – Кощей покачал головой, будто дивился его глупости. – Обиду ты нанес мне большую, спорить не стану, но и показал многое: с кем я едва не породнился в том числе. К тому же мертвый ты мне о князе не расскажешь, а я все знать хочу. Да и девице теперь идти вроде как не за кого.

Как только сказал, Настасья выпью вскрикнула, бросилась к Кощею и повалилась ему в ноги. По пути чем-то на руки брызнула – Влад то отчетливо видел, пузырек запечатанный болтался на шее, – и полились из глаз ее горючие слезы.

«Луковый сок, наверное», – решил Влад, а Настасья тем временем запричитала.

Сложно девичьи крики слушать да на слезы смотреть. Даже у князя сердце ныло, если Забава капризничала. Владу сделалось противно, а душу сковала тоска. Кощей же стоял спокойно, кривил уголок губ, и если и удавалось понять, что ему неприятно, то только по сильной бледности.

Настасья причитаниями заливалась, в любви клялась, уверяла, будто не по собственной воле, а силой взяли ее невинность девичью.

Тут уж Влад не сдержался и выкрикнул:

– Врешь! Я высоко сидел, все видел! Могу перед ясным солнцем и синим небом поклясться: не было никакого насилия!

Настасья вздрогнула, взвыла, вцепилась в колени Кощея еще сильнее прежнего.

– Будто я нуждаюсь в наблюдателях, – покачал головой тот. – Ты, птенец, сидишь и сиди себе. Радуйся, что высоко и тянуться мне за тобой лень.

Влад аж каркнул от этих слов.

– А ведь злокозненная черная птица правду сказывает, – все так же спокойно сказал Кощей уже Настасье. – Кем бы ты была у Годиныча в тереме? Бабой далеко не боярских кровей. А я сделал бы тебя королевишной.

Настасья принялась руки заламывать и волосы на голове рвать. Кощей спокойно выслушал и про «сокол мой ясный» и про «свет в оконце»; пальцы, в штанину вцепившиеся, оторвал и проронил:

– Оставь в покое волосы, мне жена с тонкой косицей без надобности.

Влад снова каркнул. В сердце словно каленая стрела вошла, а мысли о том, что Кощей ему никто и жить может хоть со змеюкой подколодной, тотчас выветрились из головы.

– Да как ты можешь?! – закричал изо всех сил. – Видишь же, с кем век прожить собираешься! Зачем?!

Ничего не ответил Кощей, спиной к дереву повернулся, рукой повел, и выткался прямо из воздуха шатер, украшенный красным сургучом, черным бархатом да златом с серебром.

– Идем, – усмехнулся он, обхватил Настасью за плечи, поднял на руки и понес к шатру.

Владу подумалось: в тот же миг, как упадет за ними полог, он и сам грохнется с ветки на землю. Сердце в груди совсем раскалилось, того и гляди воспламенится и обратит ворона в феникса, однако никогда не возродиться ему из пепла.

– Не бывать тому! – выкрикнул Влад. – Не будешь ты с ней счастлив, Кощей! Погибнешь!

На краткий миг показалось ему, будто докричался, объяснил. Кощей на землю Настасью поставил, обернулся. Глаза нечеловеческими у него сделались, запылали синим огнем, а затем прямо средь ясного дня засверкало, раздался раскат грома, сорвалась ветвистая молния и ударила по дубу, да только не в него самого, а в ворона. Вроде бы и случилось все за одно мгновение, но то, как несется на него небесное пламя, Влад разглядел во всех подробностях, даже подумать успел: «Ну и пусть, все равно это не жизнь».

Огонь опалил бы его, пеплом разметал, не оставил бы ни косточки, однако Влад не ощутил ни боли, ни жара. Белая вспышка ослепила на мгновение, а потом прямо перед глазами возникла магическая преграда из синих и серебряных искр и отразила молнию. Отскочила она обратно и ударила в грудь Кощея, пошатнулся тот и как подкошенный повалился на землю.

«Лучше бы с Настасьей!» – мелькнуло в голове у Влада. Он застыл на ветке, не в силах даже дышать, лишь смотрел на распростертое тело и слушал.

– Действительно змея подколодная, – прошептал Годиныч. – Что ж, отвязывай меня, – сказал он уже громче, – все равно делать тебе больше нечего.

Настасья вздохнула, поглядела на шатер, подняла валявшийся в кустах обломок меча Годиныча и подошла к дубу. Только она примерилась к веткам – те вздрогнули и сами расступились, выпустив пленника.

– Знаешь, – сказал Годиныч, отойдя от дерева и потирая руки, – был я в граде стольном Константинополе, дивился на храмы высокие с золочеными куполами. Привечали меня люди святые, рассказывали о вере в единого бога: предал его на мучения и смерть один из учеников, а меня еще хуже – жена, – с этими словами выхватил он из рук Настасьи обломок меча и остаток клинка вогнал ей в живот. Вскрикнула Настасья и кулем на землю рухнула, в тот же миг спало оцепенение с Влада.

Годиныч глянул на шатер, хмыкнул и направился к Кощею. Тут уж Влад не выдержал, сорвался с ветки, сделал круг и бросился Годинычу в лицо. Тот вовремя отпрыгнул и рукой закрылся.

– Не смей! – закричал Влад.

Годиныч кинулся было к Кощееву мечу, но передумал.

– Жаждешь падалью полакомиться, птица черная? – рассмеялся он. – А и лакомись на здоровье, мешать не стану, – и направился к своему коню.

Тот не убежал, топтался между озером и лесом, затравленно кося глазом на вороного жеребца Кощея.

– Ах, хорош! – цокнул языком Годиныч, тоже того разглядывая, и было изменил направление движения. – Хозяин твой мертв, значит, мне теперь о тебе заботиться. Не обижу тебя, богатырский конь, коли станешь служить мне верой-правдою.

Вороной выгнул шею, всхрапнул, оглядел Годиныча с ног до головы и оскалился. Зубы у него оказались вовсе не лошадиные, а волчьи, глаза же вспыхнули, словно угли.

– С другой стороны, – произнес Годиныч, – от коня врага не жди ничего хорошего. Оставлю тебя здесь на расправу волкам, – повернулся и быстро-быстро побежал, только каблуки засверкали, к своему жеребцу.

Влад мог бы догнать его, клюнуть в темечко, но не захотел. Себя в смерти Кощея он винил всяко больше, нежели этого богатыря с насквозь прогнившей душой.

– Прости меня, – обратился он к Кощею, – если б мог, всю кровь отдал бы до единой капли, только бы ты ожил.

Вначале Влад решил, будто ему почудилось: грудь шелохнулась. Подпрыгал ближе, прижал голову к коже напротив сердца и ощутил неровный, словно неуверенный, стук.

– Почто мне кровь твоя, птица злокозненная? – прошептал Кощей, пока не открывая глаз. – Воды принеси напиться.