Текст книги "Война и Мир (СИ)"

Автор книги: СкальдЪ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

– Миша! – он захохотал, отстранился, заглянул в глаза, затем вновь обнял меня, после чего принялся обниматься с Костенко и Некрасовым. И пока мой адъютант командовал нижними чинами и те доставали из переметных сумок зерновой кофе, чуреки, халву, колбасу и вино, мы углубились в прошлое, вспоминая минувшие веселые деньки.

– За нашу славную встречу! За старых друзей! – произнес первый тост Тельнов, поднимая стопку. С Изюмским гусарами мы провели остаток дня и ночь до рассвета, запалив костер и поставив на огонь казан с пловом. Нашлись гитара и скрипка, веселым историям про барышень не было конца. Прозвучало свыше дюжины анекдотов про поручика Ржевского. Удивительно, как с моей подачи быстро и широко разошлось имя этого вымышленного персонажа. Что характерно, гусары им гордились, считая своим, плоть от плоти, товарищем, и уже сами придумывали про него различные каламбуры, двусмысленности и озорные проделки. Хотя, тут и придумывать нечего не надо, просто бери нашу жизнь, литературно ее обыгрывай и подавай, как реальный случай.

Огненные языки плясали, как живые. Потрескивали дрова, а в отдаление фыркали кони. Тысячи искорок взлетали, устремляясь к далеким звездам. У изюмцев служил ротмистр Эраст Квитницкий, общепризнанный умелец готовить жженку. Он приготовил такой напиток, который бы не грех подать и за императорский стол. Да и провизия, которую подвезли мы и которая нашлась у изюмцев, не особо уступала солидным столичным ресторанам. Особый ажиотаж вызвал двухпудовый копченый лосось. Его ели, да знай нахваливали, а боевое братство крепло прямо на глазах.

Обратно Бессмертные гусары отправились после завтрака, договорившись, что изюмцы приедут к нам в гости через день. Если так подумать, то и на войне имелись свои плюсы. Жить можно было и здесь, причем жить хорошо, с немалыми удобствами. Главное было не лениться и организовать свой быт по уму.

Новый день начался с того, что я разругался с военным интендантом, отказавшись принимать сырой овес. Из-за малой эффективности и неповоротливости Интендантского ведомства, вопрос поставки в армию давался на откуп различным контрагентам, за процент предлагающим свои услуги. Среди них особое место занимало «Товарищество Грегер, Горвиц и Коган». Оно драло серьезные проценты за свои услуги, и пыталось сэкономить и обмануть на всем – на гнилой солонине, плесневом хлебе, истлевшем сукне и прочем. Подобное добавляло юдофобских настроений, в армии контрагентов буквально ненавидели, перекидывая подобное отношение с капиталистов на простых евреев, но следовало отметить факт, что столь выгодное предложение «Товарищество» получило благодаря связям с генералом Непокойчицкий, который имел там солидную долю. И что-то подсказывало, что связи простирались вплоть до Царской Семьи. Получив солидную мзду, какой-нибудь великий князь сумел организовать и успешно прикрывать всю эту аферу.

Тем временем Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич Старший вместе со штабом остановился в городке Плоешти, недалеко от Бухареста, откуда руководил действиями всей армии. Постоянно проводились смотры, молебны и литургии. Знакомые рассказывали, что жил главнокомандующий в походе просто, вместо фарфора, хрусталя и серебра использовали обычную металлическую посуду и стекло. Обеды состояли из четырех блюд, а пили красное вино или пиво.

В Бухаресте расположился 8-й корпус Радецкого. Генерал Столетов, которого я помнил по Красноводску занимался набором и обучением болгарского ополчения. Дела у него шли так себе – болгар записалось меньше пяти тысяч. Воевать они не хотели, предпочитая, чтобы свободу от турецкого ига им добыли русские штыки.

В Зимницах командовал Скобелев 1-й, а непосредственное планирование будущей переправы поручили Драгомирову. Секретность была на высоте, даже большая часть генералов не знала, где запланирована основная переправа. Назывались такие места, как Оряхов, Никополь, Рущук, Туртукай. Турки наверняка нервничали, пытаясь угадать, где им сосредотачивать силы.

24 мая император пересек на поезде русско-румынскую границу в Яссах и 26 мая уже был в Плоешти, а затем и в Бухаресте, где ему устроили торжественную встречу и общевойсковой смотр. С ним находился канцлер Горчаков, наследник Николай и его младшие братья – Александр, Владимир, Алексей и Сергей. Хорошо хоть, что на смотр нас решили не вызывать, хотя такие слухи, учитывая статус Бессмертных гусар, ходили.

Многочисленные генералы, послы, корреспонденты различных стран, военные представители десятка стран, православные монахи, делегации болгар и румын во главе с князем Карлом, сербская группа с князем Миланом досаждали императора день и ночь. В Плоештах, где император остановился, появился даже японский военный посланник подполковник Сего-Йамазо. Нам было только в радость, что такой бедлам обошелся без нас, хотя с японцем я бы с удовольствием поговорил о самураях и различных традициях страны Восходящего Солнца.

Постоянно участвуя в разъездах, мы неплохо разбирались в обстановке и могли видеть собственными глазами, как тут и там вырастают береговые батареи. Тем более, все офицеры щеголяли новенькими биноклями восьмикратного увеличения, выпущенными господином Цейсом. Цесаревич Николай закупил их на весь полк. Бинокли считались дорогой статусной вещицей, и не всем она была по карману, так как в розничной торговли продавалась по 58 рублей.

Наши орудия устраивали с турками ежедневные артиллерийские дуэли через Дунай и спустя неделю даже необстрелянные полки освоились и перестали обращать внимание на грохот. К тому же турки стреляли плохо, за все время у нас погиб лишь один гусар, да двое оказались ранеными.

Главные действия происходили на реке. Наши канонерки пытались потопить турецкие мониторы, одновременно с этим перекрывая проходы минными заграждениями. Фарватер закрыли у Гирсова, верховьях Мачинского рукава, у острова Мечки, у Фламунды и Зимницы, а также чуть выше Рущука. Минный катер лейтенанта Федора Дубасова сумел потопить монитор «Сейфи», чья грозная слава оказалась пустышкой. Десятки моряков за свои героические действия удостоились орденов и Георгиевских крестов, первых в эту войну.

7 июня командующий 14-м корпусом генерал-лейтенант Циммерман отдал приказ к ночному форсированию Дуная в его нижнем течении у города Галаца. Река там имела ширину в версту, но благодаря канонеркам, артиллерии, многочисленным пароходам, баржам, лодкам и неплохой организации, Рязанский и Ряжский полки успешно заняли турецкий берег. Командовал там генерал Жуков, проявивший себя блестяще. Продолжающаяся всю ночь перестрелка закончилась тем, что турки отошли, а Циммерман получил возможность беспрепятственно перекидывать войска.

Но обо всем этом гусары Смерти узнали чуть позже. Мы жили обычной походной жизнью и утро 6 июня не предвещало ничего необычного. Я выслушал доклады ротмистром и поручил подполковнику Костенко оформить полученные сведения ежедневной запиской, подаваемой в штаб Скобелева. Затем начался обход.

– Всем ли довольны, ребята? – спрашивал я, останавливаясь у палаток первого эскадрона.

– Так точно, всем довольны, вашблагородие! – дружно отвечали гусары. У полковых кухонь я отведал завтрак – пшенную кашу, хлеб с маслом и соленой рыбой, а также сладкий чай, все вкусное и свежее. По примеру Скобелева я два раза в неделю беседовал с нижними чинами, узнавая, нет ли у кого в чем нужды. Сегодня с просьбами никто не обратился. С чувством выполненного долга я вернулся к собственной палатке, у входа в которую Снегирев уже разгонял сапогом объёмный, на ведро, самовар.

Полковник в русской армии получал неплохо, но нес внушительные представительские расходы. Ему приходилось, что называется, соответствовать. У меня имелся солидный доход и поэтому трудностей не ощущалось. Более того, по мере сил я постоянно поддерживал нижних чинов. За удачные действия покупая им то ведро водки на эскадрон, то давай рубль или два за геройство. На мои завтраки и обеды приходили все офицеры и денег с них я за подобное не брал. Богатые товарищи, такие, как граф Шувалов могли и сами по себе позаботиться, но для большей части других, особенно корнетов и поручиков, такая помощь выглядела весьма существенной.

У палатки стоял стол, я сел на складной стул, закинул ногу на ногу, вытащил портсигар и закурил, прислушиваясь к разговору. От костерка пахло дымом. Легкий ветерок играл с волосами, а в небе светило солнышко. Денек обещал быть жарким, но пока что можно было сполна насладиться утренней свежестью.

– Как по мне, приезд Государя сильно связал руки Главнокомандующему, – рассуждал ротмистр Озерский. – Скажите на милость, как командовать, когда тебя непременно закидывают различными советами, которые на самом деле обязательны к исполнению?

– Заканчивай ты уже эти политесы разводить, Ян, – насмешливо фыркнул Некрасов, разливая по бокалам красное болгарское вино. – Что у тебя вечно голова забита всякой чушью? Какая нам разница, что происходит на Главной Квартире?

– Нет, господа, в этом есть определенный смысл, – возразил Костенко. – Нельзя же быть такими приземленными.

– Ну, Андрюша наш никогда не интересовался ничем иным, кроме коней, женщин и войны, – хохотнул Егоров. – Так ведь?

Офицеры дружно заржали, как жеребцы. Все знали, что Некрасов – надежный и сто раз проверенный друг, который категорически отказывался расширять свой кругозор. На самом деле, он даже в чем-то соответствовал массово растиражированному образу лихого, красивого и малость недалекого гусара.

Завтракали просто. Кроме вина на столе стояла мамалыга*, грудинка, отварные куриные яйца, сыр, масло и гусиный паштет. Прискакавший из Зимницы вестовой привез письма. Те счастливчики, которые получили весточки из дома, тут же закончили завтрак и торопливо разошлись по палаткам.Удивительно, но как сильно на войне возрастает роль даже двух-трех строчек от родных и близких.

Я переписывался с родителями, Митькой и Полиной, Пашино, Скалоном и еще несколькими друзьями, не считая инженеров Волкова и Баранова. Сегодня посланий от них я не дождался, но зато вестовой вручил мне письмо от графини Софьи Шуваловой.

– Это что такое, Павел? – я помахал конвертом перед Шуваловым.

– А, так маман давно хотела тебе написать, еще с того дня, как я к вам перевелся. Ты ознакомься, а потом поговорим, если захочешь.

Вскрыв конверт, я углубился в чтение. Письмо оказалось выдержано в дружески-деловом стиле. Графиня благодарила меня за то, что ее сын нашел среди гусар Смерти верных друзей, а я стал для него наставником, которого тот искренне уважает. Шувалова радовалась, что у ее сына так все замечательно сложилась и выражала надежду, что если у меня будет время, то я отвечу на письмо. Впрочем, если я занят, то всё, что требуется передаст Павлуша. Заканчивалось оно тем, что графиня и ее дочь, которую так же звали Софья, желали мне здоровья и благополучной службы. В целом, подобные письма были достаточно распространены в русской армии. От родителей офицеров я получал их неоднократно, да и мама писала нечто подобное моим прежним командирам, Дике и Оффенбергу.

– Пойдем-ка, прогуляемся, Павлуша, – я встал и отвел графа в сторонку. – И что же все это значит, позволь узнать? Здесь чувствуется недосказанность. Ты что, мил человек, заговор устроил?

– Так и есть, – Шувалов и не думал смущаться. Короткостриженый, с усами и бородкой, он вел себя естественно и непринужденно. – Матушка действительна благодарна. Они прекрасно знают, что это еще с Хивы у меня появилась мечта стать гусаром Смерти. Вот я им и стал, попутно заразив семью своими мыслями. Матушка и Софья перечитали все, что только можно было по Азиатским походам и подвигам Бессмертных гусар. Они купили книжки Тургенева, твоего брата и собирают вырезки из газет, касающихся нашего полка.

– Доводи до конца, коль начал, – поторопил я.

– Изволь… Моя сестра Софья весьма заинтересовалась твоей персоной, хотя и никогда не признается в этом. Я был бы рад, начни вы переписку, – выпалил он с гусарской откровенностью. Хотя, секретов у нас меж собой особых нет, мы многое про друг друга знаем, и это касалось всех офицеров, а не только нас с Шуваловым. Это и было одно из проявлений знаменитого боевого братства, которое я всячески поддерживал и развивал.

– Красивое у нее имя…Что она за человек? – на самом деле, я не особенно и удивился. Говоря откровенно, Шувалов не стал первым и единственным человеком, который захотел познакомить меня с перспективной девушкой. Что говорить, если сам цесаревич Николай активно сватал за меня фрейлин своей матушки. Просто мне никто особо не нравился, хотя я все отчетливей понимал, что жениться пора.

– Софья – просто чудо, вся семья ее любит. Она красива, умна и воспитана. Её двадцать лет и матушка начала приглядывать ей жениха.

– Клан блистательных Шуваловых решил обратить внимание на рядового полковника!

– Брось, Михаил, ты прекрасно знаешь, что все совсем не так, ты отнюдь не рядовой полковник, – отсмеявшись, серьезно ответил граф. – Мы прекрасно знаем, кто за тобой стоит, но дело совсем в другом, ты – славный человек, и это главное.

– Хорошо, я отвечу твоей маменьки и чиркну пару строк сестре – что-нибудь про удивительные Дунайские воды, благодатные южные вечера и местную романтику. Есть у тебя фотография Софьи?

– Конечно, – я мог бы поклясться, что улыбка у Шувалова вышла кровожадной. Все указывало на то, что обложили меня качественно, со всех сторон.

На фотографии Софья мне понравилась. Девушка выглядела приятной, задумчивой и серьезной особой, хотя понятно, что позу и выражение лица она заранее продумала.

Через час я велел седлать лошадей. В сопровождении Седова, Некрасова, Шувалова, Озерского, Егорова, адъютанта Фалька и трех нижних чинов под командованием Снегиря я отправился к Скобелеву 1-му для ознакомления с ежедневным положением дел и получением новых приказов.

Скобелева я нашел сидящим над картой в небольшой комнате. Его сын отсутствовал, вновь отправившись на очередную рекогносцировку. Странно, но генерал принял меня наедине.

– Пришел секретный приказ, Михаил, – сказал он. – Ты должен взять эскадрон и завтра в десять утра быть в Александрии, встречая цесаревича Николая Александровича. Вот здесь, – и ткнул карандашом в карту.

– А почему такая секретность? – удивился я.

– Понятие не имею, – генерал развел руками. – Никто кроме меня об этом не знает, так что и ты не распространяйся.

– Слушаюсь. А как сами думаете, Дмитрий Иванович, в чем дело?

– А что тут гадать, в ставке Главнокомандующего что-то назревает. Скоро сам все узнаешь. Так что с Богом!

– Князь Кропоткин знает?

– Я ему скажу, что у тебя особое поручение.

– Мне ему докладывать не надо? – с генералом Кропоткиным у меня отношения не складывались, и я не хотел еще больше их портить.

– Нет, не надо, и волноваться об этом не стоит.

Александрия располагалась по дороге на Бухарест и считалась небольшим городком с населением менее пяти тысяч человек. От Зимнево до неё было меньше сорока верст. В тот же вечер я взял Седова, Некрасова с первым эскадроном и выдвинулся к Александрии.

Неспешно ехали часть ночи, затем встали на четырехчасовой привал, поели, вздремнули и выдвинулись дальше, достигнув пункта назначения к восьми утра. Расчет оказался верным, мы прибыли вовремя и не устали, у нас было время позавтракать, немного размяться и дождаться цесаревича. От нечего делать я предвкушал радость от нашей встречи и начал прикидывать, что же нам поручат.

Мамалыга* – каша из кукурузной муки, широко распространена в Румынии, Молдавии и западной Украине.

Глава 5

Глава 5

– Ваша императорское высочество! – я вытянулся и щелкнул каблуками, увидев, что нежданно-негаданно предстал перед великим князем НикНиком Старшим.

Выдвигаясь в Александрию, я рассчитывал на дружескую встречу с цесаревичем. Появление его дяди, Главнокомандующего всей Дунайской армией, стало для меня полнейшей неожиданностью. Кроме цесаревича Николая, рядом с ним находились сын НикНик Младший, генералы Непокойчицкий и Левицкий, флигель-адъютант подполковник Штакельберг, полковники Струков и Битов, командующий двумя десятками донцов. Забавно, но в казачьей форме были не только сами казаки, но и Главком, цесаревич и все прочие, причем последние находились без орденов и знаков отличия, из чего сразу же становилось ясно, что затевается что-то интересное.

– Вольно, Соколов, – НикНик Старший говорил неторопливо, с легкой ленцой. Ранее видел я его неоднократно, пару раз достаточно близко, как на Рождество в Зимнем, но вот так разговаривали мы впервые. Внешне холодный, он мог быть очень отзывчивым, особенно к своим любимцам. Цесаревич в приватном разговоре охарактеризовал дядю как человека добрейшей души, благородных стремлений, но слабого характером. Паренсов как-то рассказывал, что НикНик за рост называет его «мой маленький», постоянно приглашает обедать и всяческие ценит. Вот только все знали, что такая благодать обычно продолжалась до первой серьезной промашки, за которой следовала опала. – Цесаревич Николай Александрович мне тебя рекомендовал, и я ему поверил. Мы затеяли небольшую тайную рекогносцировку Дуная. Ты с твоими удалыми гусарами должен нас сопровождать.

– Слушаюсь!

– От ваших гусар не должно исходить никаких намеков на то, кого вы охраняете. Ваши люди должны молчать и беспрекословно выполнять приказы, – внушительно добавил генерал Левицкий. – По любым вопросам обращайтесь только ко мне, вы не должны произносить имен членов Царской Семьи.

– Будет исполнено, – заверил я.

Сразу же тронулись, направляясь к Турну. Главнокомандующий и его свита разместились в двух просторных закрытых колясках, по четыре лошади в каждой. Я обратил внимание, что начальник штаба Дунайской армии Непокойчицкий странно молчалив и постоянно хмурится. Цесаревич демонстративно с ним не общался и вообще, делал вид, что того не существует.

В дороге Николай Романов под предлогом разговора о любимом полку сел в седло, вырвался со мной вперед и рассказал, что происходит.

НикНик Старший для всех продолжал оставаться в Плоешти и якобы по состоянию здоровья не покидал своих комнат. Сам же Главнокомандующий решился на данную поездку с единственной целью – определить время и место основной переправы через Дунай.

Еще до открытия кампании главный штаб обдумывал общую стратегию и выбрал Зимницу в качестве наиболее желательного места. Но зима выдалась снежной, весенние разливы долго не хотели сходить, низкие берега оказались затоплены и заставили отказаться от первоначального плану. Ну, или по крайней мере перенести даты. В широкий доступ просочились слухи, что в качестве места переправы выбран Никополь, туда даже успели перевести парочку бригад, а неприятель возвел там целых тринадцать батарей, хотя раньше их было всего две.

Подобное соответствовало донесениям агентов, которые сообщали, что турки уверены, что Дунай мы начнем переходить именно там. На самом деле все это было большой игрой с целью запутать противника.

И вот НикНик Старший выбрался в рекогносцировку… Двое суток он осматривал реку, причем турки не подозревали, кого именно наблюдают на противоположном берегу. По нам если и стреляли, то всего три раза, да и то, с большим разбросом.

Естественно, свои Главнокомандующего и цесаревича узнавали – они не имели возможность полностью скрыть свою личности, а в армии было полно тех, кто их хорошо знал. Но в целом задумка великого князя удалась. Он тайно произвел осмотр и окончательно убедился, что у Зимницы вода хоть и стоит недостаточно низко, но переправа здесь возможна.

Все это время первый эскадрон Бессмертных гусар обеспечивал безопасность высоких лиц. Забавно, но форма и общая известность выдвигали нас на передней план, в то время, донские казаки и те, кого мы сопровождали, словно оставались в тени.

Напоследок Главнокомандующий пожал мне руку и выразил полное удовлетворение нашими действиями. Мы вновь проводили его до Александрии, после которой он самостоятельно отправился в Плоешти.

– Вы не имели права не поставить меня в известность относительно полученных приказов, – неожиданно разбушевался князь Кропоткин, когда мы вернулись к месту дислокации полка. Покрасневший от гнева, разгоряченный, он в бешенстве махал рукой, словно там у него была зажата сабля. Хорошо хоть, что разнос он устроил мне наедине, без лишних ушей. – Вы с ума сошли! Командир бригады узнает от третьих лиц о том, что непосредственно подчиненный ему полковник ускакал неизвестно куда, не поставив никого в известность! Дожили! Что дальше будет?

– Позвольте заметить…

– Извольте молчать, когда я с вами разговариваю, – отрубил генерал. Пройдясь, он оттянул ворот мундира, который мешал ему дышать. На толстой шее Кропоткина набухла вена, и я невольно прикинул, не хватит ли его здесь удар. – Я и раньше имел все основания подозревать, насколько халатно вы относитесь к дисциплине, но нынешний инцидент перешел все границы! Итак, вам есть что сказать?

– Есть. Приказ мне отдал генерал-лейтенант Скобелев. Он же заверил, что сообщит вам о мое задании.

– Значит, по-вашему, виноват Дмитрий Иванович? В нем все дело? – Кропоткин надвинулся. Если он рассчитывал, что смутит меня и заставит покрыться холодным потом, то просчитался. И дело не в моей дружбе с цесаревичем, а в том, что подобные крикуны способны напугать исключительно трусливых людей. Как там в пословице: с овцой – молодца, а с молодцом и сам овца. Вот и князь Кропоткин, кабинетный генерал с пузом и неуемной жаждой славы, мог пугать разве что своих денщиков, адъютантов и холуев из числа фазанов. Он наверняка воображал, что устроил мне полноценный артиллерийский обстрел, я же воспринимал подобное как холостую стрельбу. Интересно, сможет ли он пойти дальше криков? Например, объявить взыскание или снять с полка – теоретически, такая власть у него имелась.

– Я ни на кого не перекладываю вины. Более того, твердо считаю, что никакой моей вины здесь нет, а причины вашего гнева остаются для меня тайной.

Услышав подобное, генерал вновь разошелся. Естественно, прямых оскорблений произнесено не было, но вот то, что я расшатываю устои и сотрясаю скрепы армейской дисциплины было озвучено ясно.

Говоря откровенно, в Царской России, как и в любой другой армии мира, хватало пустоголовых и туповатых генералов, которые умели грозно пучить глаза и орать так, что вороны в радиусе трех верст разлетались в испуге.

Например, генерал Лопатин, которого прозвали Молодчагой за то, что тот всех солдатиков называл молодцами, прославился тем, что едва не утопил в реке целый пехотный полк. Как-то раз Молодчага ехал на коляске и увидел, что пехота не может переправиться через один из притоков Дуная, небольшой, но относительно глубокий. «За мной молодцы! За мной, суворовские орлы!» приказал он и бесстрашно шагнул в воду. Генерал, с его-то гренадерским ростом, кое-как, но речку форсировал. А вот пехотным офицерам и солдатам пришлось куда тяжелее. Особенно «кирилкам», так называли низких и слабосильных солдатиков. Там, где генералу вода доходила до подбородка, их накрывало с головкой. Многие нахлебались воды и едва не утонули, но полк все же выполнил приказ. Довольный Молодчага сменил форму и укатил на своей коляске, считая себя истинным полководцем, который по-суворовски одолел преграду, а вот пехоте пришлось куда тяжелее. Им не нашлось во что переодеться, так как обоз отстал, а обсушиться получилось только на марше, так что добрая сотня заболевших кашлем и воспалением легких солдат заставила с сомнением относиться к подобный подвигам. Тем более, без всякой на то нужды. В общем, Молодчагу они потом долго костерили.

Вот и князь Кропоткин был примерно таким же доблестным генералом. Как я узнал чуть позже, причина для недовольства у него все же имелась. В запарке, заваленный десятком неотложных дел, Скобелев 1-й сообщил Кропоткину о моем задании с задержкой после того, как князь самолично заглянул в наш временный лагерь и не увидев меня, поднял крик. Скобелев, которого за тучность и осторожность прозвали «Пашой», действительно мог иной раз забыть что-то важное. Забывал он, а расплачивались другие. Так что подставил меня Дмитрий Иванович, тут двух мнений быть не могло.

Формально Кропоткин прав, но по существу его эмоции вызвал тот факт, что ему не удалось лично отправиться к Главнокомандующему и наследнику, дабы изыскать возможность оказать им услугу, которую они бы отметили.

Инцидент оказался исчерпан, когда Кропоткин выдохся и с видом оскорбленного в лучших чувствах сибарита повел рукой, позволяя удалиться. Он так и не решился отстранить меня от командования полком, и я его прекрасно понимал – отвечать-то придется перед цесаревичем. А тот вряд ли одобрит подобное.

– Честь имею! – напоследок добавил я, покидая комнату и успел увидеть, как князь вновь побагровел от злости.

– Что теперь, Михаил? – небрежно поинтересовался Некрасов. Он с Шуваловым сопровождали меня на разнос к генералу и слышали большую часть криков. Как и штаб Кропоткина, к слову, причем на лицах нескольких офицеров я увидел тщательно скрываемые довольные улыбки. – Опала? Ссылка в Сибирь? Понижение до рядового?

– Только не вздумай стреляться, – совершенно серьезно добавил Шувалов. Друзья говорили громко и уверенно, дабы поддержать меня, заодно показав, что гусар Смерти подобными галопами из седла не выбьешь. – Ибо вздор и суета сует.

Напоказ звеня шпорами и воинственно подкручивая усы, мы покинули ставку генерала Кропоткина и отправились в родные пенаты.

– Посоветовал бы не терять присутствие духа, но ты его и так не теряешь, – рассмеялся узнавший о случившемся Михаил Скобелев. – Мне подобное прекрасно знакомо. Не все могут стерпеть рядом с собой тридцатидвухлетнего генерала. Вот и тебя достали отзвуки будущей славы. Кому же такое понравится? А с отцом я поговорю, лихо он про тебя забыл. Только об одном прошу – зла на него не держи.

– Да я и не держу, – практически не кривя душой признался я.

Вечером того же дня пришел приказ о том, что через сутки начинается переправа через Дунай в Зимницах. Однако сам НикНик Старший и Император демонстративно находились позади Фламунды, на Грашавском кургане, куда военные инженеры протянули линию телеграфа. Турки твердо верили, что реку форсировать мы будем либо там, либо у Никополя, где и сосредоточили основные силы.

Ночь прошла спокойно. Решив позавтракать, мы разместились на складных стульях около палаток. От костра тянуло легким дымком, а в стороне деловито свистел закипающий самовар. Завтрак проходил весело, как и всегда. Офицеры полка были одной большой семьей. Все знали, что такое дисциплина и субординация, но в мирные минуты мы были простыми товарищами.

– К вам гонец, вашвысокоблагородие, – доложил Снегирев, когда мы пили чай с бутербродами. – От полковника Зазерского.

– Веди его сюда, – приказал я. – Господа, стул и приборы гостю.

Гонец оказался молоденьким хорунжим по фамилии Месяцев.

– Здравия желаю, господин полковник! – вытянулся он передо мной и протянул запечатанный конверт. – Доставил для вас депешу от полковника Зазерского.

– Вольно, господин хорунжий. Присаживайтесь, выпейте с нами сливянки.

Пока Месяцев завтракал с гусарами, я быстро пробежал послание полковника. В нем говорилось, что этой ночью они захватили подозрительного человека, одетого, как турок, но выдающего себя за болгарина. Говорить тот отказывался, сказал только, что прозвище его – Пуля, и что он хочет видеть полковника Соколова из гусар Смерти. В конце Зазерский шутливо интересовался, что с ним делать, повесить как шпиона или повременить?

Пулю я знал, это был один из наших агентов, причем надежный. Завербовал его Паренсов, но связь тот держал через меня. Две недели назад его перекинули через Дунай и вот он вернулся. Надо полагать, не с пустыми руками, так что новость выглядела очень важной.

– Полковник пишет, что вы поймали какого-то болгарина. Поясните, хорунжий, что об этом знаете.

– Утром его наш разъезд в камышах схватил. Казаки издалека увидели человека в турецкой одежде на берегу, ну и пальнули от греха. Он ранен, но жить будет. Очень подозрительный субъект, пока под стражей находится.

– Так… – я оглядел офицеров. – Новости важные. Пока есть время, я сам съезжу к донцам. До них двенадцать верст, так что обернусь быстро. Андрей, бери полуэскадрон. Эрнест, на тебе полк.

До донцов добрались быстро. Встречал меня Зазерский лично. Обменявшись рукопожатиями и узнав, последние новости, я сразу попросил отвезти меня к пойманному болгарину.

5-й Донской полк стоял выше по течению Дуная и в его обязанности входила охрана берега напротив Никополя. Неудивительно, что именно им попался агент. А казаки молодцы, исправно службу несут, жаль только, что своего ранили.

– Так что, он действительно болгарин? – поинтересовался Зазерский, когда, звеня шпорами, мы проследовали вдоль лагеря.

– Да, болгарин и наш друг. Вероятно, принес важные вести, – признался я, понижая голос. Конечно, не дело раскрывать агентов, но минимум информации Андрею выдать я обязан, иначе он просто обидится. В этом плане с секретностью дела в Русской армии обстояли из рук вон плохо. Привыкнув доверять друг другу, офицеры воспринимали чуть ли не как оскорбление, если от них что-то намеренно скрывали. В таких вопросах многие вели себя как дети, не способные различить дружбу и секретную службу.

– Понимаю, разведчик и болгарский патриот, – кивнул Зазерский.

Голый по пояс Пуля нашелся в палатке, со связанными за спиной руками, под охраной трех казаков.

– Развязать! – первым делом приказал Зазерский, и обращаясь к болгарину, добавил. – Я не извиняюсь за то, что вас ранили. Мы на войне и приняли вас за турка, но теперь будем рады оказать любое гостеприимство.

– Понимаю, – Пуле, которого на самом деле звали Мирко Воинов, помогли подняться и сняли путы. Он потер руки и выжидательно посмотрел на меня. Болгарин был в синих шароварах и опорках, а грудь ему перевязали покрасневшей от крови тканью. Рядом с ним на земле лежал расшитый жилет, который назывался елек и просторная рубаха с кушаком. Судя по всему, это были его вещи, которые сняли, когда обыскивали и оказывали медицинскую помощь. Учитывая одежду и то, что Мирко был чернявым и горбоносым, с узенькой бородкой, неудивительно, что его приняли за турка.

– Андрей Николаевич, распорядись подать еды и вина, – к полковнику при посторонних я обратился по имени отчеству, поддерживая авторитет. – Дадите нам возможность поговорить конфиденциально?

– Конечно, сейчас все устроим.