Текст книги "Война и Мир (СИ)"

Автор книги: СкальдЪ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Глава 3

Глава 3

Весна благоухала. Запахи разнотравья, особенно если отъехать от пыльной дороги, казались чудо, как хороши.

Бухарест начал готовиться к проведению праздника в честь независимости Румынии, хотя до официального объявления было еще далеко. В столицу полкам заходить запретили, и мы обошли ее по окружности, направляясь к местечку под названием Калугарени. За нами следовала 4-я стрелковая бригада и недавно сформированная Кавказская казачья дивизия. Сопровождал нас полковник Бобриков и румынский комиссар по фамилии Николеску, приставленные к нам в качестве временных проводников. На плечи таких людей легла задача разместить прибывающие полки и бригады таким образом, чтобы они не перемешались и не запутались.

Подавляющая часть румынских офицеров носила золотые украшения, одевалась пышно, не по доходам, обожала хвастаться и пускать пыль в глаза. Бухарест они называли «маленьким Парижем», а Румынию считали важнейшим государством Европы, мнение которой всенепременно учитывают все прочие державы. При этом держались с ленивой наглостью, полагая, что делают нам одолжение, пропуская через свою страну. Я быстро устал от бесконечного хвастовства Николеску и од самому себе, мне просто хотелось утопить его в реке. Благо комиссар отстал от нас довольно быстро.

А вот с Густавом Эйфелем я прощался с сожалением, пожелав на прощание без трудностей добраться до Парижа. Друзьями мы не стали, но друг к другу относились хорошо. Инженер, который еще не получил всемирной славы, солидную работу получал не часто. Прямо сейчас француз не знал, чем себя занять. Густав с радостью ухватился за идею, что после войны работа для него найдется. В голове у меня крутилась идея воздвигнуть Эйфелеву башню в Саратове, но пока подобное казалось совершенной фантасмагорией.

– Мать честная, сколько же здесь скопцов! – искренне удивился Некрасов, когда мы в очередной раз повстречали представителей данной секты. Себя они величали Христовы воины Царя Небесного, по большей части были русскими и полностью контролировали извозчичье дело. На любой станции, на вокзалах, около питейный заведений и гостиниц всюду на козлах сидели скопцы.

– Для гусара такая философия не подходит. Гусар без столь важных частей и не гусар вовсе, – откликнулся я. Скопцы были ребятами вежливыми, честными и богобоязненными, но их веры я не понимал.

В Калугарени нас догнал Кропоткин, прибывший сюда на поезде. Как все мы давно выяснили, происходящий из числа так называемых «кабинетных» генералов, он не любил торопиться и трястись в седле, зато любил основательно откушать и выпить. Светлой головой был тот, кто впервые одарил его прозвищем Лукавый Ленивец.

– Господа, с этого дня мы подчиняемся генерал-лейтенанту Скобелеву. Вместе с ним пойдем в авангарде всей армии, – объявил он Зазерскому, Ломову и мне. – Что вы улыбаетесь, Соколов? Разве я сказал что-то смешное?

– Никак нет, наоборот, радуюсь, что мы будем первыми, – браво ответил я, старательно надувая щеки и выкатывая глаза. На самом деле, вышел очередной конфуз, которые постоянно случаются на войне. В беседах с цесаревичем Николаем я два или три раза упомянул, что на будущей войне желаю служить под началом Скобелева, если предоставится такая возможность, естественно. Николай мою просьбу запомнил и, судя по всему, передал соответствующий приказ по инстанции в отношении любимого полка. Но тут произошла, как говорится, оказия. Адъютант, секретарь или простой делопроизводитель либо не услышали его, либо не так поняли, потому что Скобелевых в армии двое, отец и сын, и оба генералы. И нас отправили в распоряжение генерал-лейтенанта Скобелева Дмитрия Ивановича, отца Михаила. Что бы отличать отца и сына, в войсках его прозвали Первым, а сына – Вторым. Вот мы к Первому и попали.

– Тогда прямо сейчас выдвигаемся, нас ждут.

Ранним утром, оставив подразделения в селе, вернулись в Бухарест. Дмитрию Ивановичу Скобелеву было под шестьдесят лет, он полысел, немного обрюзг, но вид имел боевой. После того, как Полина стала женой его сына, мы стали родственниками и с Дмитрием Ивановичем я виделся не раз. Ко мне он относился с заметной теплотой. С ним находился временный начальник штаба полковник Паренсов, чья агентура перед войной показала себя блестяще, да и сам он не сидел сложа руки, объездив Болгарию, Румынию, а во время одного из вояжей даже успел попасть в жандармский участок в Рущуке.

– Здорово, что вы так быстро добрались, господа, – Дмитрий Иванович пожал руки Кропоткину, потом мне, Зазерскому и Ломову. Минут тридцать Скобелев 1-й и Паренсов расспрашивал нас о дороге и о состоянии полка.

– Сейчас такая чехарда, что все перемешалось, – Паренсов разложил на столе трехверстную карту с различными пометками и стрелками. – Непонятно, что происходит на Дунае. Для качественного рейда сил не было, но теперь они появились.

– Возьмите два эскадрона и казачью сотню, Михаил Сергеевич и проведите рекогносцировку берега Дуная около Журжево*. Уверен, ваши молодцы справятся, так ведь, Федор Николаевич? – Скобелев обернулся к Кропоткину.

– Само собой, – важно кивнул тот. Я было подумал, что князь захочет отправиться с нами. Нет, не захотел, наверное, далеко ему показалось, да и дорога вся в грязи. Нашему генералу больше нравилось командовать из тыла, где безопасно, тепло и спокойно.

– Тогда с Богом, Михаил Сергеевич. Мы на вас рассчитываем! – закончил Скобелев.

Кропоткин остался со Скобелевым, а мы с Паренсовым вышли из кабинета и около двадцати минут потратили на то, чтобы более полно разобраться в ситуации. Оба мы были разведчики и нам нашлось, что обсудить. Полковник поделился некоторыми секретными сведениями, позволяющими представить себе положение дел. Он говорил короткими, рублеными фразами, четко и по существу. Особое внимание было уделено агенту под псевдонимом Аскет, которого мне следовало отыскать в Журжеве, получить от него свежие сведения, обеспечить деньгами, одеждой и переправить на турецкий берег Дуная, дав задание выяснить численность и состояния вражеского гарнизона в Рущуке*.

Рущук и Силистрия стояли на правом, турецком, берегу Дуная. Шумла защищала один из перевалов через Балканы, а Варна находилась в удобной бухте на побережье Черного моря. Эти четыре крепости так и прозвали – Турецкий четырехугольник. Все они были прекрасно защищены и укомплектованы многочисленным гарнизоном с новейшей артиллерией. Высшее командование считало, что именно Четырехугольник представляет основную угрозу в восточной Болгарии. Его стратегическое значение трудно было переоценить, так что задание Аскету получить сведения по Рущуку являлось невероятно важным. Так же мне требовалось проработать с уходящим через реку агентом различные способы связи и страховки.

– Поторопись! Сейчас, пока турки вальяжны, у тебя есть шанс слегка прищемить им хвост, – посоветовал напоследок Паренсов. – Все в твоих руках, Михаил.

Зазерский передал под мое временное командование сотню во главе с есаулом Быхаловым, а я привлек к заданию эскадроны Некрасова и Шувалова, а также подполковника Седова. Всех вместе нас насчитывалось свыше трех сотен сабель, и в умелых руках это грозная сила. Взяв запасных лошадей и провианта на шесть дней, отряд выдвинулся. Костенко остался в лагере за старшего.

В Журжево можно было попасть и по железной дороге, но сейчас сообщение перекрыли, поезда замерли в депо и на станциях. Пеший тракт оказался забит гражданскими – румынами, болгарами, сербами, венграми, евреями и цыганами. В основном люди двигались на север, торопясь уйти подальше от театра будущей войны. Иногда попадались и турки, эти спешили на юг и всячески старались не попасться нам на глаза.

С небес нескончаемым потоком лил дождь, унылый и неспешный. Размокли все – гусары, кони, дорога. Пахло сыростью и навозом. Скрипели телеги, слышались крики, возницы щелкали кнутами, недовольно мычали волы. Крестьяне гнали скот, птицу и везли свой незамысловатый скраб, тюки, сундуки и мешки со всякой всячиной. Бабы и детишки таращили глаза, многие крестились, видя наши серебряные черепа. Дорога превратилось в жидкое месиво и нам нередко не хотели уступать путь. Тогда действовать приходилось жестко – браться за ногайки или стрелять в воздух. Подобного хватало и люди сразу же разворачивали телеги в поле.

Гусары привыкли к таким действиям, в Средней Азии никто из нас особо не миндальничал, но вот казакам казалось, что мы малость перегибаем палку. Ничего, освоятся и поймут, что на войне нельзя быть слабым.

Скакали быстро, переменным аллюром, периодически спешиваясь и ведя лошадей шагом. В галоп не переходили, жалея четвероногих друзей. За первые три часа сделали двадцать три версты, что считалось весьма приличным результатом. Я скомандовал привал и пока нижние чины раскладывали костер и готовили кулеш, собрал вокруг себя четверых старших офицеров – Седова, Некрасова, Шувалова и есаула Быхалова.

– К вечеру необходимо добраться до Дуная, – сказал я, доставая из ташки* с вензелем «А II» карту. – Полковник Паренсов сообщил, что корпус Циммермана активно готовится форсировать Дунай вблизи Галаца*. Турки нервничают и пытаются за всем уследить. Естественно, они знают о том, что наша группировка сосредотачивается в окрестностях Бухареста, но наше появление у Журжево может стать для них сюрпризом, ведь они ждут нас не раньше завтрашнего дня. Наша скорость – залог успеха. Если мы их сегодня обрадуем, то сможем нагнать страха и малость отрезвить, да и пленный не помешает.

– Так я и думал, – закуривая, кивнул Шувалов. – Дельный план.

– Теперь понятно, почему мы так жилы рвем, – улыбнулся есаул Быхалов. – Только вот с гражданскими неудобно получилось.

– Брось, Степан, – отрезал Некрасов, полностью разделяющий мои методы. – Никто ведь не пострадал. Подумаешь, с дороги согнали. Экая невидаль.

– Верно… Вы ведь впервые на войне? – обратился я к есаулу, хотя ответ и так знал. С Дона полк вызвали на гарнизонную службу в 1874 г, они стояли под Калугой и если с чем сражались, то лишь со скукой. Зазерский, десяток офицеров и старослужащие из нижних чинов порох понюхать успели, но прочим такая возможность пока не предоставилась. Зазерский признавался, что хоть все они и мечтают о хорошей драке, но вот боевого опыта, особенно у молодых офицеров, у них маловато. Быхалов как раз и был из их числа.

– Так точно, – тот смутился и покраснел.

– А мы десять последних лет только и делаем, что бьемся, так что кое какие соображения имеются. О себе надо заявлять сразу же, с первых дней, заявлять решительно и смело. Нельзя быть жестоким без меры, но и смешные попытки вежливости люди расценивают как слабость. Будь собой, сражайся, словно каждый бой может стать последним и не забывай о чести! Так появляется репутация, а когда она есть, ряд вопросов отпадает сам по себе.

– Да я, собственно, не осуждаю, господин полковник.

– Вот и хорошо. Возвращаясь к заданию, нам было бы славно канонерку какую захватить, катер там или пароход. Паренсов упоминал, что в Журжево имеется пристань. Значит, стоит нацелиться именно туда.

– Лучше уж монитор взять, – совершенно серьезно предложил Седов. – Какой у турок самый известный?

– Сейфи, – задумчиво протянул Шувалов, но подобные пустые мечты относились к баловству, а не к реальному плану. Мониторами турки называли низкобортные броненосные корабли с мощным артиллерийским вооружением, действующих преимущественно на реках или вдоль побережья. Разведка докладывала, что таких мониторов у турок четыре, а еще имеется пять броненосных канонерок. Все они курсировали по Дунаю и были нам не по зубам.

– Если пароход будет, мы его не отпустим, – заверил Андрей, переводя разговор в практическую плоскость.

После часового отдыха двинулись дальше, пересев на свежих лошадей. Гусары мои могли выдержать и не такой темп, а вот коням пришлось хуже. За следующие три часа свыше двадцати скакунов охромели, потянули мышцы, теряя подковы или сбивая ноги.

В нынешнем походе у меня было четыре скакуна: две лошади, жеребец и мерин, все вороной масти. Имена их звучали как Ягоза, Юла, Алмаз и Варвар. Всех, кроме Ягозы, я купил на личные деньги и не сомневался, что в начавшейся войне они покажут себя с превосходной стороны. Лучшими лошадьми во всем полку могли похвастаться граф Шувалов и князь Белозерский, но и у рядовых гусар они были сытыми, здоровыми, молодыми и прекрасно вышколенными, с соответствующим интерьером. В отличие от многих других полковников, обязанности по закупке скакунов я контролировал лично и не допусках сомнительных сделок.

Но даже таким лошадям приходилось непросто, а хуже всех – донским казакам. Так-то считалось, что казак чуть ли не родился в седле, и может обогнать ветер, но опыт никуда не денешь и после второго часового привала казачьи кони начали сдавать. Пришлось оставить в одной из деревень отряд в двадцать шесть человек из самых слабых, передав им всех уставших лошадей – я не собирался выжимать животных досуха, в данных обстоятельствах подобного явно не требовалось.

– Прохладой повеяло, – глубоко вздохнув, сообщил Некрасов. Через некоторое время, когда мы поднялись на очередной холм, впереди показался величественный широко разлившийся Дунай и до полутысячи домов, обозначающих Журжево. Слева виднелась железная дорога и несколько паровозов с вагонами.

Солнце закатывалось за горизонт. Протянулись длинные тени, дождь прекратился, а от низин начал расползаться туман. В нашем распоряжении оставалось последние тридцать-сорок минут светового дня, когда мы могли хоть что-то сделать. Но главное – отряд успел!

Потные и злые, мы подстегнули уставших лошадей и понеслись вперед, разбрызгивая воду из луж. Весело заиграли трубачи. Люди испуганно шарахались по сторонам, когда эскадроны проскакали город насквозь и вырвались на пристань – небольшую, деревянную, со зданием одноэтажного речного вокзала в стороне.

– Уходят турки! – закричал Некрасов.

Выбивая щепу подковами, Юла подскакала к краю причала и только тут я осадил её, заставив вскинуться на задние ноги и едва не поскользнувшись. Она протестующе заржала, но команду выполнила идеально и замерла, тяжело поводя боками.

Помимо лодок и прочей мелочи, на реке находилось три гражданских парохода под турецкими флагами. Все же они нас заметили, а может и слухи сюда дошли, но два судна успели развести пары и отойти на полверсты, став недосягаемыми. Третий пароход замешкался, он только сейчас отвалил от причала. На его борту красовалась изящное название «Хилал», что значило полумесяц. Там носились моряки, сыпалась отборная ругань, а немногочисленные пассажиры, одетые в европейские и азиатские партикулярные платья, столпились на корме и смотрели в нашу сторону испуганными глазами.

– Стой! Назад! – закричал я по-турецки, доставая револьвер и выстреливая в воздух. До парохода было уже саженей сорок, может меньше, но в любом случае револьверы на такой дистанции не играли.

– Салам, неверный! Поцелуй моего ишака под хвост! – заорал в ответ капитан – тучный турок в шароварах, жилетке поверх рубахи и феске. Похоже, он чувствовал себя в полной безопасности.

– Стрелять буду! – еще раз предупредил я.

– Увидимся на том берегу, гяур, приходи в гости! – захохотал тот, окончательно уверившись что вырвался, и мы ничего ему сделать не сможем. Зря он так, гусар Смерти лучше не злить. Неужели турок настолько наивен, раз думает, что мы опустим руки, а ему все, как с гуся вода? Но ничего, это все от незнания и скудоумия. Бессмертных гусар давненько, с прошлой войны, не видали на берегах Дуная, вот и расслабились. Тем более, пятьдесят лет назад полк был совсем другим, наверняка не таким свирепым. Да и кто упомнит, что было так давно? Так что репутацию нам придется завоевывать, как говорится, с чистого листа. Впрочем, оно и к лучшему.

– Павел, успокой-ка этого пузана. Только по возможности не до смерти.

– Легко! – Шувалов перекинул ногу через луку, спрыгнул на пристань, достал из шикарной кожаной кобуры карабин и коротко свистнул, подавая команду и заставляя своего Могола замереть, как вкопанного. Спокойным уверенным движением граф положил ствол карабина на седло, расставил ноги и повел плечами, прилаживаясь к прикладу. Целился он секунды три, после чего прозвучал хлесткий уверенный выстрел и вниз по ветру поплыло облачко порохового дыма.

Взмахнув руками, капитан повалился на палубу. Гражданские закричали, кто-то в испуге присел, схватившись руками за голову. Одна из женщин упала в обморок, детишки заплакали.

– Гусары – ружья вон! Цельсь! – последовал мой новый приказ. Почти две сотни карабинов Бердана сразу же направились в сторону продолжающего дрейфовать парохода. Растерявшиеся казаки последовали общему примеру с задержкой, явно не готовые вести огонь. На меня они смотрели, приоткрыв рты и не веря, что мы можем быть настолько жестокими. Донцы ждали, что скажет Быхалов, а тот и сам растерялся. Наверное, расстрела мирного парохода есаул себе и в страшном сне представить не мог. Я же блефовал и прекрасно понимал, что по гражданским стрелять не смогу, не по женщинам и детям. Вот только оставшийся на ногах помощник капитана этого не знал и мой блеф имел прекрасные шансы на успех. Надсаживаясь и привстав в стременах, я закричал. – Заворачивай свою лохань к пристани! Не вынуждай меня превращать ваше корыто в решето! Быстрее!

Раздался еще один выстрел, Некрасов для усиления эффекта разрядил карабин в воздух. Результат получился неожиданным, но весьма впечатляющим. Трудно сохранить хладнокровие, когда на тебя смотрят двести ружей, а держат их такие головорезы, которыми детей можно пугать.

Один из матросов зачем-то побежал вдоль борта, а второй с испуганным воплем сиганул в воду. Женщины принялись кричать, умоляя не стрелять. Турки же прониклись и разом поверили. Я видел, как у помощника трясутся руки. Он принялся орать и размахивать кулаками, награждая матросов полновесными тумаками. Один из них судорожно закрутил рулевое колесо. К моим словам моряки отнеслись с полным доверием, и уже через три минуты, выдыхая клубы черного дыма и вспенив воду, «Хилал» ткнулся бортом в пристань.

Немного красуясь, я заставил Юлу пройтись по спущенным сходням и поднялся на борт, не покидая седла. Наступила абсолютная тишина, в которой лишь раздавался грохот копыт. Снизу, с деревянной палубы, на меня смотрела сотня побледневших лиц. Следом на борт забрались гусары, Некрасов и Шувалов. Оба выглядели настолько колоритно и грозно, что с них хоть картины пиши. Граф небрежно держал на плече карабин, ему бы стетсон, клетчатую рубаху и ковбойские сапожки, и можно отправлять покорять Дикий Запад. Я нисколько не сомневался, что мы бы и там шороху навели.

Раненый капитан ворочался и стонал, вокруг него расплылась лужа крови, но он был жив. Шувалов попал, куда целился – в плечо, и жизни турка как будто ничего не угрожало.

Помощник снял феску и низко поклонился. Его примеру последовали матросы и часть гражданских.

– Помилуй нас, эфенди! Шайтан попутал, не ведали, что творим, – турок упал на колени. – Только жизнь сохрани!

– Что, теперь иначе заговорил? Одумался, шёлковым стал? Похвально, очень похвально. Ладно, живи пока. Спустить турецкий флаг! Пароход отогнать в безопасное место! Экипаж – под арест! – отрывисто приказал я. – Гражданские могут быть свободными, русская армия с мирными жителями не воюет. Женщин прошу к нашему скромному столу, немного коньяка вам явно не помешает.

Рущук* – совр. Русе. Шумла – Шумен.

Журжево* или Журжа – совр. Джурджу.

Ташка* – плоская кожаная сумка у гусар, предтеча офицерского планшета.

Галац* – город вблизи устья Дуная.

Глава 4

Глава 4

«Делом» в русской армии называют любое действие на войне, которое по своему статусу не является сражением или битвой. Данным словом могли назвать разведывательный разъезд с захватом языка, перестрелку у безымянного родника или взятие деревни. Раздался хоть один выстрел – подобное уже можно смело именовать «делом».

«Делу у Журжево», как окрестили захват гусарами Смерти турецкого парохода, особого значения не придали. Прибывший на берег Дуная через полутора суток Скобелев 1-й лишь похвалил, да пожал руку, благодаря за судно, которое еще обязательно понадобится нам для переправы. Правда, несколько румынских репортеров успели написать о жестокости Бессмертных гусар, которые едва не изнасиловали, именно такую формулировку они использовали, экипаж гражданского парохода «Хилал».

Особого значения бумагомарателям мы не придавали, тем более, под давлением армейского командования почти сразу вышли статьи– опровержения о том, что никто, кроме капитана не пострадал.

И все же генерал-майор Кропоткин, как и еще пара человек, не преминули высказать критику за лишнюю жестокость по отношению к штатским. Князь вообще приказал «впредь подобных мер избегать», ссылаясь на жалобы в прессе, которые выдвинули гражданские лица с захваченного нами парохода. Дескать, с ними обошлись грубо и вообще, едва не убили.

Я отдал честь и пообещал князю, что так и сделаю, после чего со спокойной совестью выкинул эту миролюбивую чушь из головы. Ясно, что Кропоткин ревнует к чужим успехам и втайне завидует, что сам так действовать не может, ибо хоть и весит семь пудов, а кишка тонка. А прочие недоброжелатели пусть идут лесом.

Семеро суток Александрийские гусары стояли в окрестностях Журжево, наблюдая, как на берег Дуная прибывают пешие и кавалерийские полки. Время не прошло впустую, я встретился с агентом Аскетом, принял от него свежие донесения, после чего обеспечил деньгами, одеждой и в одну из ночей переправил на другой берег великой реки. Операцией лично руководил Рут, он сам сплавал с гребцами на ту сторону и благополучно вернувшись, сообщил, что все прошло хорошо.

Рут завербовал человека, я не стал ему уступать и так же нашел перспективного венгра, дав ему псевдоним Кумыс. Аскет отправился к Рущуку, человек Рута к Бяле, а Кумыс получил задание узнать все, что можно про Николаев, тамошние укрепления и гарнизон. И хотя в данных населенных пунктах давно работала агентура Паренсова, лишние люди нам не помешают.

Стоило отметить, что русская разведка подготовилась к войне серьезно. Офицеры закинули на вражескую территорию десятки агентов. Я вновь получил обязанности резидента, координируя связь и направляя общие усилия на интересующих главный штаб объекты. Через мои руки шли различные донесения, которые позволяли понять, какие турецкие таборы и в каком количестве противостоят нам на данном отрезке реки.

На седьмые сутки пришел приказ менять позицию, нас переводили вверх по течению, к деревне под названием Зимнево. Там уже находилась практически весь авангард Скобелева 1-го. Особенно меня обрадовало, что полковника Паренсова отозвали к Главнокомандующему, а новым начальником штаба у Дмитрия Ивановича стал его сын. Там же, в самом приличном здании Зимнево, ставшем временным штабом, я его и встретил.

– Михаил! – не скрывая радостной улыбки я обнял Скобелева.

– Миша! – он крепко сжал мне плечи и искренне рассмеялся. Я поприветствовал нескольких человек из его свиты, после чего мы отошли в сторону и разговорились.

– Не ожидал, что тебя назначат к Дмитрию Ивановичу. Сын под командованием отца, прямо каламбур какой-то.

– Я и сам не ожидал, но доволен – слов нет. И дело не в протекции, она мне не нужна, и за спинами я сидеть не намерен. Просто теперь появилась возможность развернуться со всей возможной силой. Кстати, со мной Куропаткин прибыл, он будет рад тебя видеть. Толковый офицер растет.

За следующий месяц Скобелев действительно развел бурную деятельность. В его ведении находился участок реки, длинною более ста верст, от Рущука до Николаева. Не было такого дня, чтобы он куда-то не скакал, чего-то не проверял или чего-то не делал. Кипучая натура заставляла его не спать по двое-трое суток, читая книги по военной стратегии или придумывая различные ухищрения. К примеру, он мог приказать за ночь вырыть редут и установить макеты пушек. С рассветом турки замечали неладное и начинали палить по редуту через реку. Там никого не было, но иной раз проходило по три-четыре часа, они расходовали значительное количество боеприпасов и собственных нервов, прежде чем успокаивались.

Как-то он приказал 2-му конно-казачьему Кубанскому полку двое суток вязать из виноградной лозы человеческие фигуры. На них надели старую амуницию, дали в руки палки и в одну из ночей расставили в самых живописных позах в вырытых окопах. Турки целый день вели по ним ожесточенный огонь.

В целом, я прекрасно понимал, что Скобелев действует правильно. Он не только заставлял турок стрелять впустую, но еще постоянно нервировал их, а такие перепады неизбежно сказывались на морали и духе неприятеля. И все же мы с ним успели немного поругаться, когда он пытался озадачить гусар Смерти различными глупостями, наподобие того, чтобы принимать участие в «ночных забавах» – как он сам их прозвал.

– Миша, нам некогда заниматься подобным, – возразил я ему наедине. Не будь мы друзьями и родственниками, такого поведения я себе позволить бы не мог. – Если хочешь развлекаться – Бога ради, развлекайся. А у нас и так забот хватает. Поиск фуража, обиход коней, ежедневные разъезды, тренировки, стрельбища, сабельный бой, сопровождение агентов, охрана берега… Что еще нам надо делать, чтобы ты остался довольным?

– Посадить бы тебя под арест за такое вольнодумство! – с чувством выругался он и в крайнем раздражение покинул палатку, где происходил наш спор.

Впрочем, к вечеру того же дня генерал остыл, смеялся и с большим удовольствием провел с нами несколько часов, разделив ужин и непременную жжёнку.

Ранним утром следующего дня он уже скакал куда-то в сопровождении своих неизменных горцев из Осетинского дивизиона. Михаил приблизил их к себе за храбрость, находчивость и верность, а также за то, что считали величайшей честью служить своему Отечеству. По лагерю они ходили, точно князья: важно, степенно, с чувством собственного достоинства. Что говорить, даже при встрече с прославленными гусарами Смерти осетины особенно не тушевались и глаз не опускали. С этими молодцами, которые, по сути, стали предшественниками Дикой дивизии, Скобелев появлялся то тут, то там, внося оживление, переполох, страх или восторг, в зависимости от обстоятельств.

В войсках его уже начинали боготворить и любить всем сердцем. Любить за то, что он часто присаживался к полковому котлу, шутил, ел с нижними чинами и понимал их тяготы с полуслова. К нему обращались с личными неурядицами и просьбами. Он давал деньги, советы и писал письма по всей России в те деревни, куда требовалось, требуя сделать то-то и то-то для семьи обратившегося к нему солдата. Он мог покинуть седло и пройти пару верст с пехотной ротой, шутя и узнавая горести солдат. Когда он скакал дальше, то позади оставлял сотню простых сердец, готовых отдать за него жизнь.

С собой Михаил привез дюжину белых породистых лошадей, за которыми ухаживал молодой киргиз Нурбай из Ташкента. В белой форме, на белом коне, Скобелев привлекал к себе внимание. Его начали называть «Белым генералом», хотя настоящая слава у него впереди.

Естественно, подобное многим не нравилось. Друзей у него было много, но врагов в десять раз больше. Михаил умел их заводить с какой-то невероятной легкостью. Они сами появлялись рядом с ним, как поганки после теплого дождика.

Старые генералы, такие как Зотов, передвигающийся повсюду в мягкой коляске Криденер, Крылов, Циммерман, заплесневелый бюрократ Непокойчицкий брюзжали, что Скобелеву просто везет по жизни, что судьба помогает ему «схватить победу за хвост», что он всплыл на поверхность в результате слабости противника и т. д. Эти «грибы» буквально приросли к своим теплым местам и еще не понимали, что их время закончилось, на сцену выходят новые лица.

Работой с корреспондентами заведовал Газенкампф, полковник Полевого штаба Действующей армии. Но люди, включая иностранцев, предпочитали сотрудничать не с ним, а со Скобелевым. Молодой генерал привлекал внимание, к нему тянулись люди. Множество корреспондентов различных газет, наподобие Максимова, Шаховского и Немировича-Данченко проводили рядом с ним целые недели. На Дунае вновь появился Януарий Мак-Гахан, наш общий друг и мы провели вместе несколько замечательных дней, вспоминая прошлое и рассуждая о будущем. Художник Верещагин рисовал картины и постоянно обедал со Скобелевым. Немного славы перепало и нам. Немирович-Данченко взял у меня пространственное интервью, в котором я рассуждал о том, как мы воевали в Средней Азии и что нас ожидает здесь, а Верещагин решил увековечить Бессмертных гусар в каком-то бою и уже сделал массу набросков, так сказать, с натуры. Да и фотографы часто просили нас позировать на фоне живописной местности.

А тем временем все больше и больше бригад подходило к берегам Дуная. Разговоры о времени и месте будущей переправы звучали каждый день. Иностранные специалисты, такие как английский полковник Гавелок и немецкий генерал Вердер, а также различные военные теоретики считали, что наши потери при переправе составят не менее двадцати-тридцати тысяч. Проверить данные выкладки могли лишь время. Пока же продолжалось томительное ожидание, которое затягивал природный фактор – уровень Дуная был на шестнадцать футов выше приемлемого для переправы. Все ждали, когда из-за жары вода начнет спадать. Благодаря природе армия получила определенную свободу и старалась весело проводить полученное время.

Мои гусары отличались похвальным гостеприимством и к нам постоянно заглядывали гости – донские, кубанские и уральские казаки, кавалеристы всех мастей, пехота и артиллерия. Эти инициативы я целиком поддерживал, так как видел, что подобное идет всем на пользу, поднимая боевой дух и сплачивая всех нас. Главное, чтобы не страдала дисциплина.

Особо приятным моментом стал день, когда на Дунай прибыл 11-й Изюмский гусарский полк с полковником Тельновым во главе. Они расположились за двадцать верст от нас, но когда я узнал о них, то сразу велел седлать Алмаза и собирать гостинцы. Утром гусары из четвертого эскадрона умудрились поймать двухпудового дунайского лосося и закоптили его на ольховых дровах. Местные называли лосось младицей. Щедро заплатив, я выкупил младицу у нижних чинов, велел взять ее с собой и запрыгнул в седло. Со мной отправились Костенко и Некрасов, которым так же не терпелось увидеться со старым другом.

– Сергей! Как же я рад тебя видеть! – я крепко обнял Тельнова, которого искренне уважал. Шутка ли, но именно под командованием этого некогда ротмистра я впервые понял, что же такое быть гусаром. Именно он стал мне наставником и учителем.