Текст книги "Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) (СИ)"

Автор книги: Shin Mao Ren

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 33 страниц)

Глава 8. Незнакомец

Отец-инспектор прибыл на третий день – в карете, что само по себе было заявкой. Лошади, упряжь с медными бляхами, кучер в ливрее. По местным меркам это был кортеж императора.

Я стоял у окна скриптория и смотрел, как карета въезжает в монастырские ворота. Солнце клонилось к закату, и длинные тени от колонн ползли по брусчатке. Монахи выстроились во дворе – настоятель впереди, братия за ним. Даже куры, обычно разгуливавшие где попало, куда-то попрятались.

Первым из кареты вышел священник. Грузный мужчина, лет пятидесяти, в чёрной сутане с серебряным крестом на груди. Двигался он тяжело, опираясь на посох, и сразу начал что-то говорить настоятелю – громко, властно, размахивая свободной рукой.

За ним вышел слуга с баулом. За слугой – второй, со свёртком какой-то утвари.

А потом из кареты вышел он.

Я помню этот момент с фотографической точностью. Психометрия позволила мне пересмотреть его сотни раз за последнюю тысячу лет – так, будто я снова стою у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу.

Высокий. Худой. Серый плащ до земли – не крестьянский, не монашеский, не купеческий. Серый, как пепел, как предрассветный туман, как цвет, которого не должно быть в гардеробе обычного человека. Лицо – узкое, с резкими чертами, бледное настолько, что казалось фарфоровым. Волосы тёмные, зачёсаны назад. И глаза – светлые, почти бесцветные, с тем особым блеском, который замечаешь не сразу, но который, однажды замеченный, уже не забываешь.

Он не оглядывался по сторонам. Не искал взглядом встречающих. Он просто вышел из кареты, остановился посреди двора – и замер. Как статуя. Как человек, который привык ждать, а не действовать.

И его взгляд – медленно, но неотвратимо – скользнул по окнам монастыря. По моему окну.

Я отшатнулся.

Сердце забилось чаще. Ладони вспотели. Я стоял, прижавшись спиной к стене, и не мог понять, что со мной. Это был просто человек. Просто странный человек в сером плаще. Почему моя реакция – страх? Почему тело реагирует на него как на угрозу?

Современник во мне попытался взять управление: «Адреналин. Реакция "бей или беги". Срабатывает на незнакомые стимулы. Логично.»

Метагеймер – тот, который обычно спал, когда не было игровой механики, – произнёс коротко и ясно:

«Check. Perception + Alertness. Он не двигается как обычный человек. Заметь: ни одного лишнего движения. Ни поправления плаща, ни почёсывания носа, ни переминания с ноги на ногу. Полный контроль над телом. Так не стоят люди. Так стоят… статуи. Или хищники.»

Я заставил себя отклеиться от стены. Выглянул в окно ещё раз.

Незнакомец смотрел прямо на меня.

Не «в сторону окна» – прямо на меня. Наши взгляды встретились. И в этот момент – на долю секунды, на удар сердца – мне показалось, что воздух вокруг меня стал холоднее. Что тени в углах скриптория стали гуще. Что где-то на границе слышимости прозвучал шёпот – неразборчивый, далёкий, но адресованный мне.

Я отдёрнулся от окна. Сел за конторку. Открыл Псалтырь.

«Работать. Просто работать. Это просто человек. Странный, но человек. Прекрати выдумывать.»

Но работа не шла. Перо дрожало в руке.

* * *

Обряд освящения начался на следующее утро – на рассвете, как требовал чин.

Вся братия собралась в церкви. Свечи горели десятками – жёлтые, восковые, с треском и запахом мёда. Ладан плыл под сводами, густой и сладкий, от него першило в горле. Отец-инспектор стоял перед алтарём в полном облачении – золотое шитьё, епитрахиль, кадило в одной руке и кропило в другой.

Настоятель и монахи выстроились полукругом. Я стоял в заднем ряду – там, где тени от колонн скрадывали лица, – и пытался слиться со стеной. Молитвы я знал плохо, крестился невпопад и вообще чувствовал себя актёром, забывшим роль.

Но не молитвы занимали меня.

Справа от алтаря, в нише между двумя колоннами, стоял Незнакомец. Он не пел. Не крестился. Не кланялся. Просто стоял – неподвижный, как каменное изваяние, – и смотрел. Мимо алтаря, мимо священника, мимо монахов. Прямо на меня.

Весь обряд. Два часа.

Я пытался не смотреть в ответ. Пытался сосредоточиться на словах: «Asperges me, Domine, hyssopo et mundabor…» Окропи меня, Господи, иссопом, и буду чист. Но его взгляд пробивал любую концентрацию.

Это было физическое ощущение. Давление на затылок. Холодок вдоль позвоночника. Как будто кто-то трогал меня – но не рукой, а чем-то другим. Чем-то, у чего не было названия в моём прежнем словаре.

Современник попытался рационализировать: «Паранойя. Социальная тревожность. Ты в толпе, ты чужак, ты боишься, что тебя разоблачат. Естественно, ты придумываешь наблюдателя. Это защитный механизм психики.»

Но Метагеймер – впервые за долгое время – сказал коротко:

«Нет. Он смотрит. Не выдумка. Факт.»

Я стиснул зубы. Два часа. Я выдержал два часа этого взгляда. Когда обряд закончился и монахи начали расходиться, я вышел из церкви первым – почти бегом.

Мне нужен был воздух.

* * *

Во дворе было пусто. Все ушли в трапезную – после долгой службы полагался праздничный обед, пост отменялся. Но я не мог есть. Аппетит пропал ещё утром.

Я стоял у колодца и смотрел в чёрную воду.

– Хороший у тебя почерк.

Я вздрогнул и обернулся.

Он стоял в трёх шагах от меня – Незнакомец. Как он подошёл? Я не слышал шагов. Во дворе было тихо, и гравий под ногами должен был хрустеть. Но он стоял уже здесь – просто стоял, будто всегда здесь был.

– Вы… что-то сказали? – мой голос прозвучал глухо.

– Почерк. У тебя хороший почерк. – Его голос был тихим, вкрадчивым, почти ласковым. Без угрозы. Но почему-то от него холодело внутри. – Я видел твою работу в скриптории. Ты пишешь не как писец.

– А как?

– Как человек, который думает, когда пишет. Большинство писцов просто перерисовывают буквы. Копируют форму, не вникая в смысл. А ты… – Он сделал паузу, и его светлые глаза блеснули. – Ты вкладываешь понимание в каждую строчку.

Я молчал. Что тут ответишь? «Спасибо, я просто читаю то, что переписываю»? Слишком банально. «Я не такой, как они»? Слишком честно.

– Тебя не утомляет это место? – продолжил он. – Молитвы, тишина, запах воска, колокол каждые три часа. Ты – не монах. Что ты здесь делаешь?

– Работаю, – сказал я.

– Работаешь. – Он кивнул, как будто получил подтверждение давней гипотезе. – А что ты ищешь на самом деле?

Я открыл рот – и закрыл. Хотел сказать «ничего», но понял, что это не пройдёт. Этот человек – он чувствовал ложь. Я не знаю откуда, но я знал это так же точно, как знал, что вода в колодце холодная.

– Ответы, – сказал я.

– На какие вопросы?

– На все.

Он рассмеялся. Тихо, коротко – не насмешка, а скорее узнавание. «Я тоже так отвечал когда-то», – говорил его смех.

– Хороший ответ, – сказал он. – Ты мне нравишься, мальчик.

– Как вас зовут? – спросил я.

– Силас. – Он чуть наклонил голову. – Просто Силас. А тебя – Артур, я знаю. Я видел твоё имя в реестрах.

– Вы с отцом-инспектором?

– Я – сам по себе, – он снова улыбнулся. – Пока.

Он развернулся и пошёл – через двор, в сторону гостевого корпуса. Я смотрел ему вслед и вдруг понял: его шаги по-прежнему не издают звука. Гравий молчит. И тени вдоль стен, кажется, тянутся за ним.

Я потёр глаза. Усталость.

Когда я открыл глаза, двор был пуст.

* * *

Ночью я не спал.

Разговор с Силасом я перебрал в голове раз двадцать – каждое слово, каждую паузу, каждый жест. И чем больше я анализировал, тем меньше понимал. Это не был обычный разговор. Это была… проверка? Собеседование? Допрос?

«Что ты ищешь на самом деле?» – почему он спросил именно это? Почему не «откуда ты», не «кто твои родители», не «почему говоришь с акцентом»? Он спросил о смысле. О цели. О том, что лежит за поверхностью.

Как будто он знал, что поверхность – фальшивая.

Современник во мне пытался успокоить: «Он просто чудак. Средневековье полно странников, философов, алхимиков. Может, он из учёных – таких, как Герберт из Орийака, будущий папа Сильвестр. Он мог заметить арабские цифры в учётных книгах, заинтересоваться. Приехал посмотреть на писца, который знает математику. Естественно.»

Метагеймер не соглашался:

«Если бы это была игра, я бы сказал: он знает. Не в смысле „догадывается“ – в смысле „обладает информацией“. Он смотрел на меня так, будто читал мои статы на экране персонажа. Intelligence 4, Occult 3, Science 3. Откуда?»

Я ворочался на жёстком тюфяке. За окном выла собака – или волк? Здесь, у леса, разница была невелика.

«Что, если он – не человек?» – мелькнула мысль, и я тут же отбросил её. Но она вернулась. И ещё раз. И ещё.

«Если он не человек – то кто? Маг? Колдун? Демон? Вампир?»

Нет. Стоп. Вампиров нет. Я проверял. Восемнадцать лет. Никаких вампиров.

Но эти две ранки за ухом Августина…

«Мошкара. Болотный гнус. Летом здесь всё кишит насекомыми. Ты видел сотни таких укусов за свою жизнь. Перестань.»

Я закрыл глаза. Заснул только под утро.

И мне приснился сон. Не запомнил – только ощущение: нити. Много нитей. И кто-то плетёт их в узор, в котором я – центральный элемент.

* * *

Утром я узнал, что Силас уезжает.

Священник закончил обряд освящения – теперь он был уверен, что монастырь чист, – и собирался обратно в город. Карета стояла у ворот, лошади фыркали, слуги грузили баулы.

Я вышел во двор – посмотреть. Попрощаться? Нет. Просто… убедиться, что он уезжает.

Силас стоял у кареты. Тот же серый плащ, та же неподвижность, тот же взгляд. Он заметил меня – и кивнул. Просто кивнул. Как старый знакомый, с которым предстоит ещё не один разговор.

Я не ответил. Просто стоял и смотрел, как карета выезжает за ворота и скрывается за поворотом.

И только когда пыль осела на дороге, я понял, что всё это время не дышал.

* * *

В скрипторий я вернулся через час.

Сел за конторку. Открыл Псалтырь. Взял перо.

На полях, там, где ещё оставались слабые следы моих зачёркнутых записей о смертях Августина и Павла, я написал одно слово:

«Silentium?»

Тишина?

Я не знал, почему написал именно это. Слово вырвалось из-под пера само, как будто его диктовали.

Может быть, потому что «Silas» и «silentium» – почти одно и то же. Может быть, потому что он принёс с собой тишину – ту особую, звенящую тишину, которая бывает перед грозой. Перед чем-то важным.

Я смотрел на это слово – одно, на поля старого пергамента, – и пытался понять, вопрос это или утверждение.

Оглядываясь назад: я не знал тогда, что Силас приехал в монастырь специально ради меня. Не «заодно», не «по пути» – целенаправленно. Он узнал обо мне за несколько месяцев до этого – через Сеть, через шёпот других Малкавиан, через ту самую «аномалию», которую я представлял собой в ткани реальности. И тот разговор во дворе был не случайной встречей – это было собеседование.

Я прошёл его. Не знаю, насколько хорошо. Но достаточно, чтобы он принял решение.

Какое – я узнал позже. Уже под болотной луной, с его клыками у моего горла.

Но это случилось не сразу. Сначала были подарки.

* * *

Жизнь в монастыре вернулась в русло.

Смерти прекратились – так же внезапно, как начались. Никто больше не умирал с улыбкой. Никто не находил странных ранок за ухом. Монахи перестали шептаться о проклятиях и дьяволе. Даже брат Томас, который две недели не спал от страха, снова начал улыбаться за трапезой.

Лука вернулся к своей похлёбке. Настоятель – к своим реестрам. Я – к Псалтыри.

Но что-то изменилось. Не снаружи – внутри меня.

Я стал внимательнее. Острее. Каждый звук в ночи – я прислушивался. Каждая тень в углу – я всматривался. Каждый раз, проходя через монастырский двор, я бросал взгляд на то место у колодца, где стоял Силас.

Глупо? Возможно. Но я больше не мог просто «жить». Я ждал. Чего – не знал.

Продолжения.

Потому что теперь я был почти уверен: тот разговор не был последним.

Так и вышло.

Глава 9. Полынь и сны

Я нашёл её на рассвете.

Ветка полыни лежала на подоконнике – аккуратно, поперёк каменной плиты, будто положенная рукой. Серебристо-зелёные листья, горький запах, несколько мелких жёлтых цветков. Свежая. Срезанная не позже чем вчера.

Первая мысль – сквозняк. Вторая – птица. Третья – кто-то заходил в келью.

Я проверил дверь. Заперта. Засов – тяжёлый дубовый брус – лежал в пазах с моей стороны. Окно – узкое, забранное решёткой из кованого железа: расстояние между прутьями в две ладони, взрослый человек не пролезет. Даже ребёнок не пролезет.

Я взял ветку в руки. Покрутил. Поднёс к лицу.

Полынь. Artemisia absinthium. В народной медицине – от лихорадки, от глистов, от «дурного глаза». Бабки в Нигде вешали её над дверью – от злых духов.

Кто-то оставил мне защиту? Или предупреждение?

Современник во мне откашлялся и сказал: «Ветку занесло ветром. Она застряла между прутьями решётки, а потом упала на подоконник. Рациональное объяснение. Точка.»

Метагеймер ответил коротко: «Ветка лежит поперёк подоконника, перпендикулярно окну. Ветер дует из окна – он бы положил её вдоль. Её положили рукой. Снаружи.»

Я спрятал полынь в солому тюфяка. Не выбросил.

* * *

Прошла неделя. Я почти убедил себя, что всё это – случайность. Что Силас был просто странным попутчиком. Что смерти Августина и Павла – просто совпадение. Что полынь занесло ветром.

Почти.

Но по ночам – когда монастырь затихал и только свеча дрожала на сквозняке – я проверял засов дважды. И просыпался от каждого скрипа. И ворочался до рассвета, перебирая в голове вопросы, на которые у меня не было ответов.

«Если я в Мире Тьмы – где вампиры? Где маги? Где оборотни? Восемнадцать лет – и ничего. Маскарад не может быть настолько совершенным.»

«Если я не в Мире Тьмы – откуда эти смерти? Откуда это чувство взгляда? Откуда Силас, который смотрел на меня так, будто знал?»

Я гонял эти мысли по кругу, как белку в колесе. Ответов не было. Только новые вопросы.

Лука заметил моё состояние и, по своему обыкновению, ничего не спросил. Просто стал приносить мне лишнюю краюху хлеба – молча, без комментариев. Забота в X веке выглядела именно так: хлеб и тишина.

* * *

Второй подарок появился через десять дней.

Перо. Воронье – длинное, чёрное, с синим отливом. Лежало на том же подоконнике, в той же позиции – поперёк, аккуратно. Как будто тот, кто его оставил, знал, что я замечу разницу между «ветром» и «рукой».

Я поднёс перо к свече. Настоящее. Не выпавшее из птицы – слишком чистое, слишком ровное. Его отрезали. Или вырвали. И оставили здесь.

«Ворона, – подумал я. – Птица мёртвых. Или – птица Малкавиан?»

Я стряхнул эту мысль. Рано.

Третий подарок – камень. Гладкий, обкатанный, чёрный с белыми прожилками кварца. Тяжёлый в ладони. Холодный – холоднее, чем должен быть камень, пролежавший ночь на подоконнике.

Четвёртый – монета. Старая, стёртая, с незнакомым профилем. Не римская, не каролингская – что-то более древнее. Я тёр её пальцами и пытался вспомнить, где видел похожие. В музее? В игре? В гайде по кладам?

Пятый – ягода. Одна. Тёмно-красная, почти чёрная. Я не знал, как она называется. Я знал только, что она несъедобна. И что её оставили не для того, чтобы я съел. А чтобы я увидел.

Я вёл учёт. Каждый подарок – запись на отдельном листе пергамента: дата, предмет, моё состояние, попытка интерпретации. У меня получалась таблица – сухая, рациональная, почти бухгалтерская. Как будто систематизация могла превратить магию в науку.

Но чем длиннее становилась таблица, тем меньше в ней было смысла.

Подарки не складывались в систему. Ветка – защита. Перо – знак. Камень – тяжесть. Монета – загадка. Ягода – предупреждение. Между ними не было логической связи. Или была – но на уровне, который я не умел читать.

Метагеймер – впервые за восемнадцать лет – заговорил всерьёз:

«Если бы это была RPG, я бы сказал: кто-то скармливает мне квестовые предметы. Каждый из них – ключ к следующему этапу. Вопрос: кто сценарист? Вопрос: какой жанр? Хоррор? Детектив? Трагедия?»

И – самое страшное:

«Вопрос: почему я?»

* * *

Лука показал мне рисунок через три дня после ягоды.

Мы сидели в скриптории – поздний вечер, свечи, тишина. Он подошёл ко мне и положил на конторку клочок пергамента.

– Я нарисовал это, – сказал он. – Сегодня утром.

Я посмотрел на рисунок.

Птица. Грубо намалёванная – Лука не был художником, линии дрожали, пропорции нарушены. Но у неё было человеческое лицо. И – перо в клюве. Длинное, чёрное, с синим отливом.

Воронье перо.

– Откуда это? – спросил я. Голос прозвучал ровно – или мне показалось.

– Сон. – Лука пожал плечами. – Она мне приснилась. Эта птица. Сказала кое-что.

– Что сказала?

– Она сказала… – Лука нахмурился, вспоминая. – «Он пришёл издалека. Дальше, чем ты можешь представить. Он ждёт. Скоро он перестанет ждать.»

Я молчал. Долго. Лука забеспокоился.

– Это просто сон, – сказал он. – Я знаю. Глупость.

– Да, – сказал я. – Конечно. Просто сон.

Но пальцы, сжимавшие пергамент, побелели.

Откуда Лука знал о пере? Я никому не показывал подарки. Ни одной душе. Они лежали в тайнике – в щели между камнями, за тюфяком. Даже брат-келарь, с его страстью к инвентаризации, не нашёл бы их.

Совпадение? Телепатия? Кто-то говорит с Лукой обо мне?

Или – безумие заразно?

Я отдал рисунок обратно. Лука ушёл спать, а я сидел в скриптории до тех пор, пока свеча не догорела до основания и не обожгла пальцы.

* * *

Первый настоящий сон пришёл через неделю.

Я стоял в болоте. Не просто в болоте – внутри него. Вода была чёрной, маслянистой, и она доходила мне до колен, хотя я не помнил, как вошёл. Туман стелился над поверхностью – густой, белый, почти твёрдый. Пахло тиной, гнилью и чем-то сладким – как от разлагающихся цветов.

Я не чувствовал холода. Не чувствовал сырости. Только странную, неестественную лёгкость – как будто тело было не моим, а одолженным.

Передо мной стояло дерево.

Огромное. Чёрное. Кора потрескалась, и в трещинах пульсировало что-то тёмно-красное – не свет, но почти. Корни уходили в воду и исчезали в глубине, и вода вокруг них была теплее, чем вокруг моих ног. Крона терялась в тумане, но я знал – не видел, а именно знал, – что она уходит в небо на сотни метров. Или на сотни лет. Или и на то, и на другое.

На ветвях висели нити. Тысячи нитей – тонких, серебристых, паутинных. Они сплетались в узоры, и узоры эти двигались, дышали, жили своей жизнью. Каждая нить – чья-то судьба? Чей-то разум? Чей-то голос в Сети?

Одна из нитей тянулась от дерева прямо ко мне. Она была привязана – не к руке, не к ноге или к шее. К чему-то внутри. К тому, что я ещё не научился называть.

– Ты – узел, – сказал голос.

Он не звучал в ушах. Он звучал в голове – или в груди, или где-то ещё глубже. Бесполый, спокойный, почти ласковый. Как голос врача, сообщающего диагноз.

– Самый странный узел в Полотне. Тебя не должно было быть. Но ты есть. И нить уже протянута.

– Какая нить? – мой собственный голос прозвучал глухо, будто через воду.

– Та, что свяжет тебя с Ним. С тем, кто уже видит тебя своими бесцветными глазами.

Силас.

– Что ему нужно?

– Он ищет ответ – как и ты. – Пауза. – Вы похожи больше, чем тебе кажется. Но он старше. И он уже знает, что ответы не приносят облегчения.

– Кто ты?

– Я – голос дерева. Голос Сети. Голос всех, кто слушает. – Ещё одна пауза. – Ты тоже будешь слушать. Скоро. Очень скоро. Один из нас.

Я проснулся.

Сердце колотилось. В руке – зажата ветка полыни, которую я достал из тайника. Я не помнил, как взял её. Простыня была мокрой от пота.

За окном брезжил рассвет.

И на подоконнике – я увидел это ещё до того, как подошёл, – лежал следующий подарок. Маленький узелок из серебристой нити. Как те, что висели на дереве.

Как та, что тянулась ко мне.

* * *

Я больше не мог игнорировать.

Восемнадцать лет я ждал магии – и не находил её. И вот теперь, когда я перестал ждать, она сама нашла меня. Не через Систему, не через интерфейс, не через заклинания. Через сны. Через подарки. Через странные смерти и странные взгляды. Через то, что я отказывался называть.

«Это не игра, – сказал я себе. – Во что бы я ни попал – это не RPG. Здесь нет сохранений. Нет респауна. Нет кнопки "выйти в меню". Если здесь водятся вампиры – я должен знать. Пока они не пришли за мной.»

Я сел за конторку. Взял перо. И написал письмо – самому себе.

«Ты не сумасшедший. Повторяю: ты не сумасшедший. За тобой наблюдают – это доказанный факт. Подарки, сны, взгляд в спину – это не совпадения. Это система, которую ты пока не понимаешь. Твоя задача: узнать, кто оставляет подарки. Узнать, зачем. Узнать, что будет дальше. И подготовиться. Потому что, если ты прав – если это Мир Тьмы, – то подготовка может спасти тебе жизнь. Или то, что от неё останется.»

Я подписался. Сложил пергамент. Спрятал в щель под подоконником – туда, где оставляли подарки. Пусть тот, кто читает мои сны, прочитает и это.

Пусть знает, что я – знаю.

* * *

Дни потекли вязко, как болотная вода.

Я продолжал работать. Переписывал Псалтырь. Помогал брату Кадмону. Считал припасы. Шутил с Лукой. Внешне – ничего не изменилось. Но внутри шла тихая, постоянная война.

Современник цеплялся за рациональность: «Есть объяснение. Всегда есть объяснение. Просто у тебя недостаточно данных. Продолжай наблюдать. Не делай поспешных выводов.»

Метагеймер – с каждым днём громче – настаивал: «Ты знаешь, что́ это. Ты видел эти паттерны сотни раз. Ранки на шее – следы кормления. Сны о дереве – прикосновение Сети. Подарки – проверка реакции. Кто-то готовит тебя. К чему – неизвестно. Но если это Обращение – тебе нужно решить, хочешь ли ты этого. До того как решение примут за тебя.»

А третий голос – тот, которого ещё не существовало, – молчал. Но его молчание было громче слов. Оно вибрировало где-то на границе восприятия, как струна перед тем, как лопнуть.

Оглядываясь назад: я был так близок к истине – и так далёк от неё одновременно. Я знал, что за мной наблюдают. Знал, что мир – не такой, каким кажется. Но я думал в категориях «шпион», «колдун», «тайное общество». Я не думал «вампир». Потому что вампиры – это фантастика. А фантастики не существует. Даже когда она стоит у тебя за спиной и оставляет тебе дары на подоконнике.

Мой мозг делал то, что умел лучше всего: строил рациональную модель реальности. И каждый новый факт он втискивал в эту модель, даже если для этого факт приходилось искажать до неузнаваемости.

Психологи называют это когнитивным диссонансом. Я называю это выживанием. Потому что, если бы мой мозг не защищал меня от истины, я бы сломался раньше. Гораздо раньше.

* * *

Последний подарок был самым страшным.

Записка. Маленький клочок пергамента, придавленный той самой чёрной монетой, чтобы не унесло ветром. Я развернул её.

Рисунок. Дерево с нитями – точь-в-точь как в моём сне. Та же крона, те же корни, та же серебристая нить, тянущаяся к одинокой фигурке внизу. И под рисунком – два слова, выведенные тем же аккуратным, не-писцовым почерком:

«Ты готов?»

Я стоял у окна и смотрел на записку. Солнце поднималось над монастырской стеной, и его лучи ложились на каменный пол жёлтыми квадратами. Где-то в трапезной уже гремел котлами Лука. Где-то в церкви брат Томас зажигал свечи к утренней службе.

Обычный день. Обычная жизнь.

Но в моей руке дрожал клочок пергамента, и два слова на нём меняли всё.

«Ты готов?»

Нет, подумал я. Я не готов. Я не знаю, к чему готовиться. Но я уже понял: ответ «нет» не принимается.

Я взял перо. Перевернул записку – на обороте. И написал три слова в ответ:

«Я слушаю. Говори.»

Положил записку на подоконник. Туда, где оставляли подарки. И стал ждать.