Текст книги "Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) (СИ)"

Автор книги: Shin Mao Ren

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 33 страниц)

Shin Mao Ren
Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood)

Глава 1. Возрождение

Я помню, как умер.

Это не та фраза, которую часто услышишь за завтраком. Но когда тебе тысяча двадцать четыре года, а за плечами – шесть книг мемуаров и одна незаконченная партия в Civilization II из прошлой жизни, приходится начинать с самого начала.

Смерть, если вам интересно, совсем не похожа на то, что обещают фильмы. Никакого тоннеля с белым светом. Никакой родни, выстроившейся в очередь, чтобы попенять на несделанные дела. Никакого «вся жизнь промелькнула перед глазами». Хотя – нет. Кое-что промелькнуло. Последняя мысль, чёткая, как сообщение об ошибке kernel panic: «Я не дочитал V5.»

А потом – тьма. Не та тьма, в которую мы все погружаемся каждую ночь, закрывая глаза. Абсолютная. Та, в которой исчезает само понятие «я». Та, в которой нет времени, чтобы считать секунды, и нет «себя», чтобы считать. Если бы у этой тьмы был цвет – а цвета не было – он был бы цвета «ничего».

А потом меня шлёпнули по заднице.

Грубо, мокро, возмутительно. Моя первая мысль в новом мире была не «где я» и не «какого чёрта». Она была: «Серьёзно? Меня только что шлёпнула повитуха десятого века? Ладно. Принято.»

Но я не мог это сказать, потому что у меня были лёгкие размером с грецкий орех и голосовые связки, способные издавать только ультразвук. Поэтому я закричал. И, надо признать, это был хороший крик. От души. Девятнадцать лет спустя, когда клыки Силаса вошли в мою шею во время Становления, я кричал почти так же громко. Почти.

* * *

Первые несколько месяцев были… унизительными.

Представьте: вы – взрослый человек. У вас было образование. У вас была работа. Вы платили налоги и понимали, как работает прогрессивное налогообложение. Вы могли поддержать беседу о квантовой запутанности. И вдруг вы – беспомощный кусок плоти, который не может держать голову и вынужден полагаться на женщину с уровнем гигиены «я помыла руки в прошлый четверг, дождь был».

Моя новая мать – я назвал её про себя Ма, потому что её настоящее имя было чем-то вроде Эльфриды или Эдиты, а местный диалект звучал так, будто люди пытаются говорить с набитым камнями ртом – Ма была женщиной крепкой. Руки как лопаты. Запах – смесь дыма, пота и кислого молока. Лицо, на котором время и тяжёлая работа вырезали карту дорог, ведущих в никуда.

Она любила меня. Я это чувствовал. Несмотря на всё – или, может, как раз поэтому. Она не знала, что её ребёнок – сбой системы перерождения, человек из мира, где слово «бактерия» имеет смысл. Она просто знала, что я – её сын. И этого было достаточно.

Но боже, как же я страдал.

Меня кормили грудью, и я не мог не думать о том, сколько микробов передаётся с каждым глотком. Меня пеленали в тряпки, которые стирали – стирали! – раз в неделю, и то если погода позволяла. Вода для стирки была из того же ручья, куда сосед сливал отходы, а выше по течению кто-то мыл овец. Я, взрослый человек с дипломом, лежал в собственных испражнениях и думал о том, что антибиотики изобретут только через девятьсот с лишним лет.

Иногда я плакал. Ма думала, что я голоден или у меня колики. На самом деле я плакал о пенициллине.

* * *

Деревня называлась… ну, у неё наверняка было название. Но местные называли её просто «здесь». Или «наша». Или «та, что у реки». Я для себя назвал её Нигде.

Нигде располагалась там, где через несколько веков кто-то построит город, но пока это было два десятка домов, вкопанных в землю так, будто они стыдились собственного существования. Крыши из соломы. Стены из грубо отёсанных брёвен, между которыми гулял ветер. Пол – утоптанная земля, которую иногда присыпали соломой для создания иллюзии чистоты.

Огонь горел в центре дома. Дым уходил в дыру в крыше – когда ветер был попутным. Когда ветер был встречным, дым оставался с нами. Мои лёгкие привыкли к дыму раньше, чем я привык к людям.

Людей в Нигде было около сотни. Крестьяне. Может, один-два человека, умевших читать, хотя книг здесь не было. Вместо книг были иконы, грубо намалёванные на досках, и священник, который раз в месяц приезжал из соседней – «большой» – деревни и рассказывал нам о том, как мы все умрём в грехе.

Я слушал его с интересом. Не из религиозного рвения, а потому что его латынь была единственным интеллектуальным стимулом в радиусе пятидесяти километров. Плохая латынь, кстати. Очень плохая. Я не знал латыни – я был программистом, не лингвистом – но даже я понимал, что его склонения – катастрофа.

Когда мне было около трёх, я начал ходить и говорить. Это было облегчением и проклятием одновременно. Облегчением – потому что теперь я мог хотя бы минимально контролировать свою жизнь. Проклятием – потому что я не мог говорить ни с кем.

Нет, я говорил. Но о чём? О погоде? О том, что овца опять сбежала? О том, что кузнец перебрал браги и упал в ручей?

Я попытался однажды объяснить своему старшему брату – мальчику лет семи, чьё имя я даже не запомнил, пусть будет Старший – концепцию нуля. Он смотрел на меня так, будто я предлагал ему съесть лягушку. Концепция «ничего» как числа была для его мозга тем же, чем был для моего – запах общественного туалета в этом веке: невыносимой.

– Ноль – это как… пусто. – Я показал пустую ладонь. – Видишь? Ничего.

– Там рука, – сказал он.

– Рука – это рука. Но на руке ничего нет.

– Рука есть.

Я сдался. Через девятьсот лет кто-то другой объяснит ему концепцию нуля. Или его потомкам. Я – пас.

* * *

К пяти годам я перестал надеяться, что это исекай.

Я знаю, знаю – звучит глупо. Но поймите: я умер и переродился. Это буквально жанр. Если бы я попал в средневековый мир с магией, гильдиями авантюристов и красивыми эльфийками, это был бы стандартный, шаблонный исекай, и я бы написал гневный пост на форуме о том, как авторы обленились.

Но здесь не было магии.

Я проверял. О, как я проверял. В пять лет я таскался за местной травницей – старухой с бородавкой на носу, которая была настолько карикатурной ведьмой, что я был уверен: ну вот же, это NPC, который даст мне первый квест. Я смотрел, как она смешивает травы. Я ждал, что зелье засветится. Я ждал спецэффектов.

Зелье не светилось. Оно пахло болотом и на вкус, как она уверяла, помогало от кашля. Возможно, даже помогало. Но не потому, что было магическим – а потому, что мята и мёд объективно успокаивают горло. Эффект плацебо, подкреплённый фитотерапией. Никакой маны, никакой чакры, никакой культивации.

Я искал драконов. Я смотрел на небо неделями. Никаких драконов. Ящерицы – да. Особенно на стенах дома. Я назвал одного Гвибертом и пытался обучить его команде «сидеть». Гвиберта съела кошка.

Я искал гильдии авантюристов. В соседней деревне была таверна. Я упросил Ма взять меня туда, когда мне было шесть. Таверна оказалась помещением, где мужики пили мутное пойло из глиняных кружек и орали друг на друга. Никакой доски объявлений с квестами. Никакого загадочного незнакомца в углу, который подзовёт меня и скажет: «Юный герой, не хочешь ли заработать десять золотых?»

Золота, кстати, здесь почти не было. Экономика держалась на бартере и редких серебряных монетах, которыми расплачивались купцы раз в полгода.

Я искал хоть что-то. Боевые искусства? Местные драки выглядели так: два мужика махали кулаками, пока один не падал в грязь. Чакра? Максимум, что здесь циркулировало – пиво по жилам. Культивация? Единственное, что здесь культивировали – капусту.

Их капуста, кстати, была ужасна. Мелкая, жёсткая, червивая. Я тосковал по брокколи так, как другие тоскуют по утраченной любви.

Постепенно до меня дошло: это не исекай. Это не фэнтези. Это не мир с системой, интерфейсом и богиней, которая лично просит прощения за баги реальности.

Это было Средневековье. Настоящее. Грязное. Смердящее. Населённое людьми, которые – возможно – не были злыми, но были ограниченными, запуганными и уставшими до такой степени, что на абстрактное мышление не оставалось ни сил, ни времени.

И, оглядываясь назад из своего кресла в 2024 году, я понимаю: они не были «тупыми». Они были заняты выживанием. У меня было преимущество: я помнил будущее. У них не было даже этого.

Но тогда, в пять лет, сидя на земляном полу и глядя на свои босые, вечно грязные ноги, я чувствовал только одно.

Разочарование.

* * *

Ма заметила, что я странный. Это было неизбежно.

Ребёнок, который моет руки перед едой – без напоминаний, каждый раз. Ребёнок, который пытается чистить зубы разжёванной веточкой и углём, потому что «зубная паста ещё не изобретена, но кариес – уже да». Ребёнок, который брезгливо отодвигает миску, если видит в ней насекомое – не потому, что боится насекомых, а потому, что знает: насекомые = бактерии = дизентерия.

– Ты будто из другого мира, – сказала она однажды.

Мне было семь. Я чуть не поперхнулся.

– Что? – переспросил я.

– Глаза у тебя. Не как у всех.

Она не имела в виду «я знаю, что ты реинкарнировал». Она имела в виду то, что любой родитель имеет в виду, глядя на странного ребёнка. Но моё сердце пропустило удар. Потому что я вдруг осознал: я не просто странный. Я – чужой. И это заметно.

С того дня я стал осторожнее. Меньше говорил. Меньше поправлял людей, даже когда они несли откровенную чушь. «Болезнь – от демонов» – ну да, конечно, а не от того, что ты пьёшь воду из ручья, куда сосед сверху сливает содержимое своего кишечника. Но я молчал. Кивал. И мыл руки, когда никто не видел.

* * *

К двенадцати годам я придумал себе теорию. Это помогало. Я называл её «Теория Великого Замысла». Звучит пафосно, но пафос – это вообще моя защитная реакция. Когда реальность невыносима, облеки её в красивую упаковку. Работает.

Теория была проста: возможно, моё перерождение было осмысленным. Возможно, это не ошибка, не сбой, не космический баг. Возможно, у этого есть цель. И цель – испытание. Я должен доказать, что достоин. Что-то вроде: «Проживи восемнадцать лет в дерьме, не сойди с ума, и тогда – Силы, Предназначение, Путь».

В конце концов, в историях всегда так. Герой страдает. Герой терпит. А потом, в день совершеннолетия, происходит Событие. Пробуждение. Активация скрытой силы. Является наставник – высокий, в плаще, с посохом. «Артур, ты не просто крестьянский сын. Ты – Избранный.»

Глупо? Да. Но это была единственная верёвка, за которую я мог держаться. Потому что без неё оставалось только одно: признать, что я умру на этом поле. Что моя вторая жизнь будет такой же бессмысленной, как и первая – только на этот раз без интернета.

Я считал дни.

До восемнадцатилетия оставалось шесть лет. Шесть зим. Шесть урожаев. Две тысячи сто девяносто один раз, когда я проснусь на земляном полу, вдохну дым, поем капусты и лягу спать с мыслью: «Может быть, завтра.»

Я до сих пор помню вкус той капусты. И той надежды. Капуста была горькой. Надежда – ещё горше.

* * *

Оглядываясь назад из двадцать первого века – из моей квартиры с электричеством, водопроводом и Wi-Fi роутером, мигающим зелёным в углу, – я думаю: а ведь я был прав. Ожидание и вправду было осмысленным. Просто Событие, которого я ждал, оказалось совсем не таким, как я представлял. Никакого наставника в плаще. Никакого посоха. Никакой активации скрытой силы в день совершеннолетия.

Вместо этого – клыки. Чужие клыки на моей шее. И мои собственные, выдвинувшиеся в ответ.

Но это случится только через семь лет после того дня, когда мне исполнилось двенадцать, а пока – я был просто странным мальчиком, который мыл руки, чистил зубы углём и ждал чуда.

Чуда не случилось. Случилось кое-что другое.

Глава 2. Тест Тьюринга для Средневековья

Если вы когда-нибудь пытались объяснить, что такое микроб, человеку, который верит, что болезни насылает Бог в наказание за грехи, – вы меня поймёте.

К десяти годам я разработал то, что про себя называл «Тестом Тьюринга для Средневековья». Идея была проста: можешь ли ты провести разговор с человеком так, чтобы он не заметил, что ты из другого тысячелетия? Если да – ты выживаешь. Если нет – ты «странный», а «странных» здесь не любили.

Я проваливал этот тест регулярно.

Дело было не в словах. Слова я контролировал. Я выучил местный диалект до такой степени, что мог говорить, не вставляя «окей», «логично» или «интерфейс». Проблема была в паузах. В том, как я смотрел на вещи. В микровыражении лица, когда кто-то говорил что-то… вопиюще, убийственно глупое.

Как, например, случай с крысой.

* * *

Крыса упала в колодец. Это был главный колодец Нигде – единственный источник воды, который не требовал идти к реке через болото. Крыса упала туда ночью и, судя по всему, не пережила падения. Утром соседка – тётя Хильда, крупная женщина с руками, способными свернуть шею курице одной левой, – вытащила ведро с мутной водой и дохлой крысой.

– Крыса в колодце, – сказала она. – Плохая примета.

– Не то слово, – сказал я. – Воду надо кипятить. И колодец чистить.

На меня посмотрели.

– Кипятить? – переспросил отец. – Мы не можем кипятить всю воду, парень. Дров не напасёшься.

– Крыса разлагается в источнике воды, – сказал я, стараясь говорить медленно, как будто объясняю ребёнку. – Это значит, что в воде теперь бактерии. Микроорганизмы. Если мы будем пить эту воду, мы заболеем.

Пауза.

– Бак… тер… что?

Проиграл.

– Это как… очень маленькие черви. Которых не видно. Но они есть. И они вызывают болезнь.

– Черви, которых не видно, – повторила тётя Хильда тоном, которым обычно говорят «мальчик ударился головой, не обращайте внимания».

– Микроскопические. Ну, в смысле… Послушайте. Просто прокипятите воду. Пожалуйста. Я не хочу умереть от дизентерии в десять лет.

Мой отец вздохнул. В его вздохе было всё: и любовь к сыну, и усталость от того, что сын – «не как все», и смирение человека, который привык, что мир несправедлив, а мальчики иногда рождаются странными.

– Хорошо, – сказал он. – Будем кипятить.

Неделю мы кипятили воду. Никто не заболел. Я считал это победой, но, оглядываясь назад, понимаю: они кипятили воду не потому, что поверили в бактерии. Они кипятили воду, потому что я был их сыном, и они меня любили. Любовь – это когда ты кипятишь воду, в которую не веришь, потому что твой ребёнок просит.

* * *

Школы здесь не было. Не было даже того, что можно было бы назвать «образованием». Иногда священник учил детей молитвам – заучивать наизусть, не понимая смысла, потому что молитвы были на латыни, а латынь здесь не знал никто. Включая самого священника.

Я попытался организовать «уроки». Серьёзно. Мне было одиннадцать, у меня было знание математики старшей школы и базовое понимание естественных наук, и я решил: почему бы не поделиться? Может, я смогу построить в этой дыре что-то вроде школы. Может, это и есть моё предназначение. Не избранный-герой, а избранный-учитель.

Ха.

Я собрал детей – пятерых, включая Брата и ещё троих соседских, возрастом от семи до двенадцати. Посадил их в круг. Взял палку – вместо мела, стена дома – вместо доски, уголь – вместо маркера. И начал.

– Смотрите. – Я нарисовал круг на стене. – Это Земля.

– Земля – это земля, – сказал один из мальчиков. – Под ногами.

– Да. Но она круглая.

Смех. Искренний, детский, не злой – но смех. Потому что для них «земля круглая» звучало как «корова летает». Буквально.

– Нет, правда. Если идти достаточно долго в одну сторону, ты в конце концов вернёшься туда, откуда начал.

– Это колдовство, – тихо сказала девочка, и в её голосе был настоящий страх.

– Это не колдовство. Это география. Наука. Понимаете? Ну, смотрите: когда корабль уходит в море, он не падает с края. Его корпус сначала скрывается за горизонтом, а паруса видны ещё долго. Почему? Потому что Земля изогнута. Она – шар.

– Корабль? – переспросил Брат. – Ты видел море?

Я не видел моря. Я видел только картинки в интернете, до которого оставалось ещё тысячелетие. Но я знал про «исчезновение за горизонтом», потому что читал про это в прошлой жизни.

– Я… слышал. От купцов.

– Купцы не говорят про шары, – возразил мальчик. – Они говорят про цены на шерсть.

Ладно. Попытка номер два.

– Давайте считать. – Я стёр круг ладонью, нарисовал палки. – Это единицы. Одна палка – один предмет. Две палки – два предмета. Знаете, что такое сложение?

Они знали. Точнее, они знали практическое сложение: «у меня было два яйца, курица снесла ещё одно, значит, три яйца». Но они не знали, что это называется «сложением» и что его можно записать символами.

– Теперь смотрите. – Я написал: 5 + 3 =? – Сколько будет?

– Восемь, – сказал Брат. Он всегда быстро считал.

– Отлично. А теперь… – Я написал: 5–7 =?

Тишина.

– Не бывает, – сказала девочка. – Как можно отнять семь, если есть только пять?

И тут я понял. Они не знали отрицательных чисел. Концепция «минус два» не существовала в их картине мира. Меньше, чем ноль – это бессмыслица. Пустота. Долги – да, они понимали долги. «Я должен тебе два мешка зерна». Но числовая линия, уходящая влево от нуля – это было за пределами их мышления.

Я попытался объяснить.

Это была катастрофа.

Через полчаса ушёл первый мальчик. Через час – девочка, бросив на меня взгляд, который я потом расшифровал как: «Может, и не колдун, но точно безумен». К концу второго часа остался только Брат – из чувства семейного долга.

– Ты странный, – сказал он просто. – Но ты мой брат. Так что я буду сидеть.

Это было самое тёплое, что мне говорили за десять лет.

* * *

К двенадцати годам я перестал пытаться учить других и сосредоточился на том, чтобы учиться самому.

Это было непросто. Книг не было. Единственным «источником знаний» были разговоры с проезжими купцами, которые появлялись два-три раза в год. Я выспрашивал их о мире – о том, что за лесом, что за горами, кто правит землями. Картина получалась мутной.

Никто не знал точно, какой сейчас год. Для крестьян год измерялся урожаями и зимами. Для купцов – именами королей и епископов. Один купец сказал, что сейчас «десятый век от Рождества Христова». Другой – что «скоро конец света, потому что тысяча лет прошла». Третий – что «да какая разница, покупай горшки».

Никаких карт. Никаких книг. Никаких манускриптов. Единственная книга, которую я видел за двенадцать лет, была Библия в руках священника, и он не давал её даже смотреть. «Не для мирских глаз», – говорил он, и я подозревал, что он сам её читал с трудом.

Я начал вести собственные записи. Нет, не дневник – у меня не было пергамента. Я использовал бересту и уголь. Записывал всё, что узнавал о мире. Сезоны посадок. Свойства трав. Болезни и их симптомы. Всё, что могло пригодиться.

Эти берестяные заметки были моим личным интернетом – медленным, грязным, неудобным. Но они были моими.

До сих пор храню одну из них. Психометрия позволяет пережить те дни снова – запах угля, шершавость коры, холод земляного пола. И где-то внутри – тихая, отчаянная надежда двенадцатилетнего мальчика, который ещё верил, что в восемнадцать всё изменится.

* * *

Меня иногда спрашивают – те немногие, кто дожил до современности и читал черновики этих мемуаров: «Почему ты не сбежал раньше? Почему ждал восемнадцатилетия?»

Ответ прост: я боялся. Боялся, что если уйду до того, как случится «Событие» – то пропущу его. Что предназначение, которое я сам себе придумал, обойдёт меня стороной. Что где-то, в какой-то момент, судьба постучится в дверь, а меня не будет дома.

Глупость, конечно. Судьба не стучится. Она вгрызается в шею.

Но в двенадцать лет я этого ещё не знал.

Глава 3. Крестьянский маг

Между двенадцатью и семнадцатью годами я стал чем-то вроде местного знахаря. Не по призванию – по необходимости.

Началось всё с того, что Ма заболела.

Она слегла в конце зимы – сезон, когда запасы подходят к концу, а свежей еды ещё нет. Иммунитет у неё был низкий, питание – скудное, дом – сырой и холодный. Классический набор для воспаления лёгких. Только здесь это называли «грудная хворь» и лечили молитвой.

Молитвой, напомню. Не антибиотиками.

Я сидел у её постели и чувствовал, как внутри меня борются два человека. Современник – тот, что платил налоги и понимал, что такое пневмококк, – кричал: «Нужен антибиотик. Пенициллин. Хоть что-то». Крестьянский мальчик – тот, которым я был здесь и сейчас, – понимал, что антибиотиков нет и не будет ещё девятьсот лет.

– Дыши, – сказал я ей. – Глубоко. Медленно.

Она дышала. Хрипло, тяжело, с присвистом.

– Мне нужно… кое-какие травы, – сказал я отцу. – Чабрец. Липовый цвет. Мёд, если есть. И тёплая вода. Много тёплой воды.

Отец смотрел на меня – и в его взгляде я прочитал то, чего никогда не видел раньше. Он смотрел на меня не как на странного сына. Он смотрел как на надежду.

– Достану, – сказал он.

И достал. Чабрец у травницы – в обмен на обещание помочь с посадкой. Липовый цвет – у соседей, у которых было дерево. Мёд – последний, зимний, драгоценный, который берегли для праздника. Плевать на праздник.

Я заварил травы. Это была не магия. Никакой магии. Просто фитотерапия: чабрец – природный антисептик, липа – потогонное, мёд – смягчает горло. Вещи, которые были известны ещё Гиппократу.

Но для моей семьи это выглядело как чудо.

Ма пошла на поправку через три дня. Медленно. Тяжело. Но пошла. А я получил репутацию.

* * *

К пятнадцати годам я был неофициальным «лекарем» Нигде.

Это звучит круче, чем было на самом деле. Я не лечил – я профилактировал. Моя философия была проста: предотвратить болезнь легче, чем вылечить, особенно когда из лекарств у тебя только травы, мёд и искренняя вера в силу кипячёной воды.

Я ввёл в семье правила:

Мыть руки перед едой и после туалета. Всегда. Кипятить воду. Всегда. Даже если кажется, что она чистая. Чистить зубы. Уголь, зола, разжёванные веточки – что угодно, лишь бы счищать налёт. Мыть овощи. Да, даже капусту.

Особенно

капусту. Не есть мясо, которое лежало больше дня без соли. При первых признаках лихорадки – чабрец, липа, тёплая вода и покой.

Семья подчинялась. Не потому, что они понимали теорию микробов. А потому, что с тех пор, как они начали это делать, они перестали болеть.

Соседи заметили. Ко мне начали приходить.

– У моего мужа живот болит третий день.

– Ребёнка лихорадит.

– У меня сыпь на руках, что делать?

Я стал чем-то вроде… сельского IT-специалиста. Только вместо переустановки Windows я объяснял, почему нельзя пить воду из лужи, рядом с которой пасётся скот.

– Понимаете, – говорил я, стараясь не срываться на лекцию, – в воде есть очень маленькие существа. Они попадают в живот и вызывают болезнь. Если воду вскипятить, они умирают.

– Как в аду? – спрашивали иногда. – Кипяток, как в аду для грешников?

– Ну… да. Примерно. Ад для бактерий.

Это работало. Метафора с адом оказалась удивительно эффективной.

* * *

Но репутация знахаря имела обратную сторону. Если ты знаешь то, чего не знают другие – ты чужак. Если ты можешь то, чего не могут другие – ты опасен.

– Он с демонами говорит, – шептались иногда за моей спиной. – Откуда ещё ему знать, что вода «нечистая»?

– Матери его, говорят, когда рожала, чёрная кошка дорогу перебежала.

– А я слышала, он в лесу с деревьями разговаривает.

Это было обидно. Глупо, по-детски, но обидно. Я не разговаривал с деревьями. Я просто иногда уходил в лес, чтобы побыть одному и не слышать, как очередной сосед объясняет болезнь «сглазом». Лес был единственным местом, где от меня не ждали чуда и где я мог быть самим собой. Ну, насколько это возможно, когда «ты сам» – человек из XXI века, застрявший в X.

Но ладно. Пусть шепчутся. Пусть считают колдуном, знахарем или просто придурком. Главное – я был здоров.

Здоров – это, кстати, достижение. В Средние века быть здоровым – это как иметь суперспособность. Детская смертность здесь была около пятидесяти процентов. Половина детей не доживала до пяти лет. Из тех, кто доживал, ещё половина не доживала до взрослого возраста. Инфекции, голод, несчастные случаи, роды – всё это косило людей так, будто сама реальность пыталась сократить популяцию.

Я дожил до пятнадцати. Это уже было чудо. Даже если это «чудо» объяснялось простым мытьём рук и кипячением воды.

* * *

Но было кое-что, что не лечилось травами. Одиночество.

Нет, у меня была семья. Ма, которую я спас от пневмонии. Отец, который кипятил воду, не веря в неё. Старший брат, который сидел на моих уроках из чувства семейного долга. Младший, который внимательно наблюдал за странным мной. Я не был сиротой.

Но я был один.

Представьте: вам пятнадцать. У вас в голове – вся поп-культура двадцатого и двадцать первого века. Вы помните мемы. Вы помните, как звучит dial-up модем. Вы знаете сюжеты «Звёздных войн» и «Властелина колец». Вы можете напеть тему из Mortal Kombat.

А вокруг вас – люди, для которых самое захватывающее событие года – это когда кузнец упал в ручей.

Я пытался завести друзей. Честно. Я пробовал общаться с ровесниками. Но каждая попытка заканчивалась одинаково: они говорили о вещах, которые мне были неинтересны, а я, когда открывал рот, говорил вещи, которые им были непонятны.

– Ты вообще о чём? – спросил меня однажды парень из соседнего дома, когда я попытался объяснить, что было бы здорово построить водяное колесо для орошения полей.

– Ну, колесо. Крутится от течения. Поднимает воду наверх. Можно сделать каналы. Поливать даже в засуху.

Он смотрел на меня как на идиота.

– А кто его будет крутить?

– Вода. Река. Течение.

– Река не может крутить колесо, – сказал он тоном, которым объясняют очевидное. – У реки нет рук.

Это не шутка. Он искренне не понимал концепцию гидравлической энергии. Вода – это вода. Она течёт. Чтобы колесо крутилось, его должен кто-то крутить. Так работал его мир. И я не мог его за это винить.

Но я мог чувствовать себя бесконечно, космически одиноким.

* * *

Что касается девушек… Скажем так: личная жизнь у меня не сложилась.

И дело было не только в том, что я был «странным». Дело было в гигиене. Точнее, в её отсутствии.

Я понимаю, это звучит поверхностно. Но попробуйте представить: вы – человек XXI века, который привык к дезодорантам, зубной пасте и ежедневному душу. А потенциальный объект вашей симпатии не мылся три недели. Зубы не чистил никогда. Волосы – солома с вкраплениями того, что я определял как «остатки вчерашнего супа».

Я не мог. Просто не мог.

Однажды дочь мельника – относительно симпатичная девушка по имени… Грета? Гертруда? Что-то на «Г», – проявила ко мне интерес. Подошла на рынке, улыбнулась. От неё пахло потом, дымом и чем-то кислым. Не её вина – она просто жила в X веке. Но мой нос, тренированный на кондиционерах и освежителях воздуха, объявил режим чрезвычайной ситуации.

Я улыбнулся в ответ. Пробормотал что-то про то, что мне нужно помочь отцу. Ушёл.

И это повторялось каждый раз. Я смотрел на местных девушек и видел не «потенциальных партнёров», а «потенциальные источники инфекции». Это было ужасно, несправедливо и абсолютно честно.

Может, если бы я нашёл кого-то, с кем можно было поговорить, я бы пересилил брезгливость. Но говорить было не с кем. Так что я оставался один.

Младший однажды спросил:

– Почему ты не женишься?

– Не хочу, – сказал я.

– Все женятся.

– Я не все.

Он пожал плечами. К этому моменту он привык, что я «не все».

* * *

Была ещё одна причина, по которой я не строил отношений. Я ждал.

Семнадцать лет. Остался год до восемнадцатилетия. Год до того момента, который я сам себе назначил как «точку отсчёта». Год до События.

Если Событие случится – если у меня откроются силы, магия, что угодно – зачем мне отношения с местными? Я уйду. Я не хочу быть связанным. Не хочу оставлять жену и, упаси боже, детей в этом грязном, тёмном, безнадёжном мире.

Если Событие не случится… Ну, тогда я умру на этом поле. И в этом случае заводить семью – значит просто плодить новых людей для страданий. Я не хотел этого.

Так что я ждал.

Год. Один урожай. Одна зима. Триста шестьдесят пять рассветов на земляном полу. И ответ на вопрос, который я задавал себе каждый день с тех пор, как меня шлёпнула повитуха:

Есть ли в этом мире смысл? Или есть только грязь?

* * *

Сейчас, когда я это пишу, я понимаю иронию. Я ждал «пробуждения сил» в восемнадцать, как в дешёвом фэнтези. А настоящее пробуждение случилось на год позже – когда клыки Силаса вошли в мою шею.

Но это не было «силой», которую я ждал. Это было проклятием. И даром.

Впрочем, не будем забегать вперёд. Семнадцатилетний Артур Крейн ещё не знал, что такое Сеть Безумия. Он просто ждал своего дня рождения и надеялся, что вселенная наконец-то объяснит, зачем она засунула программиста в тело крестьянского мальчика.

Вселенная молчала. Пока что.