Текст книги "Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) (СИ)"

Автор книги: Shin Mao Ren

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 33 страниц)

Днём он был рабочим местом – со скрипом перьев, с бормотанием писцов, с запахом чернил и пота. Ночью он был храмом тишины. Свечи не горели; только луна бросала через высокие окна бледные прямоугольники света на каменный пол. Книги на полках молчали – сотни лет человеческой мысли, запертые в кожаных переплётах.

Я сел за свою конторку. Зажёг огарок свечи – тот самый, один на три дня, – и раскрыл Псалтырь. Не для работы. Просто чтобы посмотреть. Провести пальцем по строчкам. Почувствовать текстуру пергамента.

И в этот момент я его ощутил.

Взгляд.

Слабый, едва уловимый – как тёплое пятно на затылке. Как будто кто-то стоял позади меня и смотрел. Без звука, без дыхания, без движения – просто смотрел.

Я замер.

Медленно – очень медленно – обернулся.

Никого.

Скрипторий был пуст. Лунный свет лежал на полу ровными квадратами. Тени в углах были просто тенями. Дверь была закрыта. Ни сквозняка, ни мыши, ни скрипа половиц.

Тишина. Полная, абсолютная, плотная тишина.

Я выдохнул. Заставил себя рассмеяться – негромко, но достаточно, чтобы нарушить эту тишину.

– Паранойя, – сказал я вслух.

Сам факт того, что я говорю вслух с самим собой в пустом скриптории, не добавлял мне душевного здоровья. Но это помогало.

Я был в чужом городе. В чужом времени. Среди чужих людей. Я только что видел казнь. Я не спал вторые сутки. У меня не было друзей, не было защиты, не было плана на случай, если что-то пойдёт не так.

Конечно, я параноик. Это нормально. Это даже рационально.

Я затушил свечу. Вернулся в келью. Лёг.

Сон не шёл ещё долго. Но на этот раз – по другой причине. Я не мог отделаться от мысли, что этот «взгляд» был мне знаком. Что я уже чувствовал что-то подобное. На лесной дороге. По пути с ярмарки.

Тогда, как и сейчас, я обернулся – и никого не увидел.

Совпадение?

Разумеется. А что ещё?

Я закрыл глаза.

Где-то в темноте за окном ухнула сова. Скрипнула половица – старая, рассохшаяся. Где-то далеко, на границе слышимости, ветер тронул кроны деревьев.

Тишина. Город спал.

И вместе с ним засыпал я – восемнадцатилетний мальчишка из Нигде, затерянный в X веке, без магии и без меча. С одной серебряной монетой на шее.

Оглядываясь назад: я часто вспоминаю тот вечер в скриптории. Я сидел при свече, окружённый стопками пергамента, и после казни, после тошноты, после долгих часов без сна – я чувствовал почти счастье. У меня была работа. У меня был угол. У меня была миска похлёбки. Это было жалкое существование по меркам XXI века – но по меркам X века я был в порядке. И впервые за восемнадцать лет во мне теплилась надежда. Надежда, что я справлюсь. Что я построю жизнь в этом грязном, жестоком, но – моём – мире.

Я не знал тогда, что за мной действительно наблюдают. Что я прошёл первый тест – и провалил его. Что никакой «спокойной жизни в монастыре» не было в меню.

Но это я понял позже.

* * *

Прошёл ещё месяц. Зима уступила весне – грязь сменилась слякотью, слякоть – зелёной травой. В монастыре кипела работа: посевы, ремонт крыши, Пасха. Я освоился настолько, что иногда забывал о своём происхождении – просто работал, ел, спал, разговаривал с Лукой.

Именно в такой обычный день – солнечный, тёплый, пахнущий свежей травой, – брат Августин был найден мёртвым.

Его обнаружил брат Павел. Августин сидел за своей конторкой в скриптории – в той же позе, в какой работал всегда, – но перо выпало из пальцев, а голова склонилась набок. Псалтырь перед ним был раскрыт на сорок девятом псалме. «Deus deorum Dominus locutus est…»

Бог богов, Господь, заговорил.

Но Августин уже не слушал.

Меня позвали, потому что за последние недели я приобрёл репутацию человека, который «разбирается в телесных недугах». Я вошёл в скрипторий, ещё не зная, что увижу.

Августин был мёртв – это было ясно с первого взгляда. Кожа серая, губы синие, глаза открыты. Но не это остановило меня на пороге.

Он улыбался.

Мёртвый человек, сидящий за столом в скриптории, с пером, выпавшим из руки, – и с улыбкой на лице. Спокойной, почти блаженной. Как будто в момент смерти он увидел что-то прекрасное. Или что-то, что заставило его забыть о страхе.

Я подошёл ближе. Осмотрел тело – насколько позволили познания. Ядов не было – по крайней мере, известных мне. Следов насилия – ни синяков, ни ран. Кровь не текла. Сердце просто остановилось.

Человек перестал жить – и улыбнулся напоследок.

– Сердце, – сказал брат Кадмон, стоявший рядом. – Бывает. Он был стар.

Августину было, может, пятьдесят пять. По меркам X века – да, стар. По меркам XXI века – средний возраст, ещё жить и жить.

Но не в этом мире. Не сейчас.

Я закрыл ему глаза. Опустил веки – осторожно, как делал когда-то матери, когда боялся, что она уже не проснётся. Кожа была холодной. Холоднее, чем должна быть у человека, умершего несколько часов назад? Я не был уверен. Я не был врачом. Я просто был парнем, который знал о салициловой кислоте.

Монахи шептались. «Проклятие», – сказал кто-то. «Знак», – сказал другой. Брат Павел мрачно молчал и смотрел на меня с выражением, которое мне не понравилось, – как будто я имел к этому какое-то отношение.

Я не имел. По крайней мере, я так думал.

Августина похоронили за монастырской стеной. Капеллан прочёл молитву. Земля была влажной и пахла весной.

Я стоял у края могилы и думал о том, что завтра снова сяду за конторку. Рядом с той, за которой сидел Августин. На которой ещё, наверное, остались капли чернил с его последнего пера.

Жизнь продолжалась.

Так мне тогда казалось.

Я не помню, чтобы я тогда заметил две крошечные ранки за его ухом. Они были – я уверен, что они были, – но мой мозг, ещё не готовый принять реальность, просто стёр их. Как шум. Как помеху. Как глюк в матрице, на который не обращаешь внимания.

Но подсознание – оно заметило. И записало. Оно всегда записывает.

Глава 7. Хлеб и тишина

Меня разбудил запах ладана – густой, сладкий, неправильный в этот час.

Обычно ладан жгли только во время служб: утреня, вечерня, праздники. Но сейчас был не праздник, а ладан плыл по коридору, просачивался под дверь кельи, заполнял воздух. Пахло похоронами. Я сел на койке, и холодный пол обжёг босые ступни.

Во дворе уже собралась вся братия.

Тело Августина выносили из скриптория. Четыре монаха несли его на досках – грубо сколоченных, со следами опилок, явно взятых из кладовой плотника. Августин лежал на спине, руки сложены на груди, и даже сквозь простыню, которой его прикрыли, проступали очертания его последней улыбки.

Я подошёл ближе – не для того чтобы почтить память, а по привычке, по профессиональному рефлексу системного аналитика: осмотреть вводные данные.

Лицо мертвеца было спокойным. Нет – больше чем спокойным. Счастливым. Губы разошлись в полуулыбке, глаза полуприкрыты, брови чуть приподняты – то выражение, которое бывает у человека, увидевшего во сне что-то невероятно хорошее. Как будто смерть пришла к нему не с косой, а с подарком.

Настоятель – брат Эдмунд, сухой старик с лицом, напоминавшим печёное яблоко, – читал отходную. Голос у него был монотонный, как жужжание шмеля, и слова сливались в сплошной гул. Монахи стояли полукругом, склонив головы. Кто-то всхлипывал. Кто-то крестился. Кто-то шептал.

– Это дьявол, – услышал я слева. Брат Томас, молодой послушник с вечно испуганными глазами. – Дьявол забрал его душу, пока он работал.

– Нет, – ответил другой голос, постарше. – Это благословение. Господь призвал его в радости. Ты видел его лицо? Он улыбается. Кто умирает с улыбкой?

Никто. Вот в чём дело. Никто не умирает с такой улыбкой.

Я смотрел на лицо Августина и чувствовал зуд где-то в основании черепа – тот самый зуд, который в прошлой жизни возникал, когда код не компилировался, а ошибка была не в синтаксисе, а в логике. Где-то, на уровне чутья, которое я ещё не научился слушать, что-то было не так.

Но я отогнал эту мысль. Похороны – не место для системного анализа.

* * *

Августина похоронили за монастырской стеной, в той части кладбища, куда складывали самых благочестивых – поближе к алтарной стене, подальше от свинарника. Земля пахла весной, влажная и жирная, и комья глухо ударялись о крышку гроба.

Я бросил горсть земли. Подумал: «Ещё вчера мы работали за соседними конторками. Сегодня он в яме. А я – стою и думаю, нормально ли то, что я ничего не чувствую.»

Мне было восемнадцать. Я прожил в этом мире почти два десятилетия. И я до сих пор не научился скорбеть так, как скорбят здешние люди – всем телом, с плачем, с причитаниями, с разрыванием одежд. Моя скорбь была тихой, аналитической, почти клинической. Это беспокоило меня больше, чем сама смерть.

Прокачка Empathy: fail. У меня по-прежнему стоит какой-то баг в обработке эмоций. Или это не баг – это feature. Способность дистанцироваться, которая через несколько месяцев спасёт мне рассудок. А может, и нет.

* * *

После похорон жизнь попыталась вернуться в русло. Но что-то сдвинулось.

Монахи стали тише. Молитвы – дольше. В трапезной меньше разговаривали, а больше оглядывались через плечо. Даже Лука – всегда шумный, всегда улыбчивый – стал задумчивым.

– Ты веришь в проклятия? – спросил он меня на третий день, помешивая своё вечное варево. Кухня была жаркой, и его лицо блестело от пота.

– Нет, – сказал я. – Я верю в причины и следствия.

– А если причина – невидимая?

– Тогда нужен микроскоп. – Я осёкся. Слово «микроскоп» было лишним. Лука не знал, что это. К счастью, он не обратил внимания.

– Брат Павел говорит, что это ты, – тихо сказал Лука.

Я замер.

– Что – я?

– Что ты принёс проклятие. Что до твоего прихода монастырь был тихим. А теперь – смерть.

Я ожидал этого. Рано или поздно чужак становится козлом отпущения – это универсальный закон человеческих сообществ, от первобытного племени до корпоративного офиса. Но ожидать – не значит быть готовым.

– И что ты ему ответил? – спросил я.

– Ничего. – Лука пожал плечами. – Павел – старый дурак. Он и меня не любит. Говорит, что я слишком весёлый для монаха.

Это было правдой. Лука был слишком весёлым для монаха. Слишком живым.

– Спасибо, – сказал я.

– За что?

– За то, что ничего не ответил.

Он улыбнулся – широко, открыто, и на секунду я забыл, что нахожусь в X веке.

* * *

Через два дня настоятель позвал меня к себе.

– Ты разбираешься в телесных недугах, – сказал он без предисловий. Мы сидели в его келье – тесной, заваленной свитками, с распятием над столом и запахом старого пота. – Брат Кадмон хвалил твои познания.

– Я не врач, – осторожно сказал я. – Просто… кое-что знаю.

– Достаточно, – он пропустил мою оговорку мимо ушей. – Я хочу, чтобы ты осмотрел тело. Братья напуганы. Одни говорят о дьяволе, другие – о чуме. Если это чума – мы должны знать. Если нет – я должен сказать им что-то определённое.

– Тело уже похоронено.

– Нет. – Настоятель покачал головой. – Я велел оставить его в подвале. До выяснения.

Меня передёрнуло. Средневековая предусмотрительность: не хоронить, пока не убедишься, что человек действительно мёртв. Или – пока не выяснишь, от чего он умер.

– Хорошо, – сказал я. – Дайте мне час.

* * *

Подвал под церковью был холодным, как склеп. Потому что он и был склепом – здесь хоронили настоятелей прошлых лет, и их надгробные плиты уходили вдоль стен в темноту. Единственная свеча бросала дрожащий свет на каменный пол и на деревянный стол, где лежал Августин.

Я остался один. Настоятель предлагал прислать брата Кадмона в помощь, но я отказался – мне не нужны были свидетели моего метода. Не потому что метод был магическим – он был просто странным для X века.

«Осмотр тела, – думал я. – Как в учебнике по криминалистике. Ну, почти. Осмотри кожу. Слизистые. Ногтевые ложа. Лимфоузлы. Ищи признаки. Что-то же должно быть.»

Кожа Августина была серой – обычное трупное изменение. Никакой сыпи. Никаких язв. Губы синеватые – гипоксия, остановка дыхания. Зрачки расширены, но это тоже норма.

Я осмотрел руки. Пальцы писца – с мозолью от пера на среднем, чуть искривлённые от многолетней работы. Ногти чистые, без признаков кровоизлияний. Никаких следов борьбы.

Шея. Я повернул голову Августина – осторожно, потому что трупное окоченение уже наступило, и мышцы сопротивлялись. Осмотрел переднюю поверхность. Никаких странгуляционных борозд. Никаких синяков. Пульсовые точки – без повреждений.

Лёгкие. Я прослушал грудную клетку – точнее, попытался. Без стетоскопа, без рентгена, без всего, что делало медицину медициной, я просто прижимал ухо к холодной коже и слушал тишину внутри.

Сердце. Здоровое. По крайней мере, без шумов – насколько я мог судить, прижимая ухо к груди мертвеца в подвале X века.

«Если бы у меня был анализ крови, – подумал я. – Если бы у меня был микроскоп. Если бы у меня был хоть один инструмент из моего времени. Я бы нашёл. А так – я слепой, ищущий чёрную кошку в тёмной комнате. Которая, возможно, существует только в моём воображении.»

Я выпрямился. Размял затёкшую спину. Ничего. Августин был здоровым человеком, который внезапно умер с улыбкой.

Здоровая внезапная смерть с улыбкой.

Так не бывает.

Современник во мне пробормотал что-то про эмболию, про аритмию, про редкие патологии, которые убивают без внешних признаков. Метагеймер – молчал. Но где-то глубоко, на том уровне, куда ещё не дотягивалась логика, начало формироваться сомнение.

Я накрыл тело простынёй и вышел из подвала.

Настоятель выслушал мой отчёт с каменным лицом.

– Значит, не чума.

– Нет. По крайней мере, не известная мне.

– И не яд.

– Если и яд – то такой, которого я не знаю. – Я помедлил. – Это… необычная смерть. У него не было причин умирать.

– Кроме воли Божьей.

– Кроме неё.

Настоятель долго смотрел на меня. Потом кивнул – скорее себе, чем мне.

– Брат Павел говорит, что это ты принёс беду, – сказал он, и я внутренне напрягся. – Но я не дурак. Ты – странный, да. Но от странности не умирают.

– Спасибо, – сказал я сухо.

– Это не комплимент. – Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. – Просто наблюдение.

Я вышел. На душе было муторно.

* * *

Вторая смерть наступила через две недели.

Брат Павел – тот самый, который обвинял меня, – был найден в своей келье. Он сидел за столом, перед раскрытой Библией, и на его лице застыла та же улыбка. Та самая. Словно срисованная с Августина.

Я увидел его, когда зашёл в келью по просьбе настоятеля. На этот раз меня позвали сразу – моя репутация «знахаря» окончательно закрепилась.

Павел сидел, откинувшись на спинку стула. Голова чуть склонена набок. Глаза открыты, но уже остекленели. А губы – растянуты в той странной, блаженной полуулыбке, будто смерть рассказала ему лучшую в мире шутку.

На столе перед ним – Евангелие от Иоанна. «In principio erat Verbum…» В начале было Слово.

Я стоял в дверях и не мог пошевелиться.

Два человека. Одинаковая смерть. Один – мой тайный доброжелатель, второй – открытый враг. Что между ними общего? Кроме места и времени?

Ничего. И всё.

Я подошёл к телу. Осмотрел – быстрее, чем в прошлый раз, потому что уже знал, что искать и чего не найду. Кожа – без повреждений. Руки – без следов борьбы. Лицо – спокойное, даже радостное.

И тогда я увидел их.

За ухом – у самого основания черепа, там, где волосы переходят в шею, – две крошечные ранки. Маленькие, аккуратные, почти незаметные. Как от укуса насекомого. Как от двух маленьких иголок. Как от…

Я замер.

Где-то в глубине памяти всплыла картинка. Игровая. Вампирская. Две ранки на шее.

Нет.

Это неправильно. Это невозможно. Это просто… укус насекомого. В болотах вокруг монастыря полно гнуса. Мошкара, комары, слепни. Летом они заедают скот до смерти – что им стоит укусить монаха?

Я отвёл взгляд от ранок. Заставил себя думать о чём-то другом.

«Насекомые. Обычные насекомые. Ты в X веке, а не в World of Darkness. Вампиров не существует. Ты проверял – восемнадцать лет проверял. Их нет.»

Метагеймер внутри меня – тот, который всегда молчал, когда не было игровой механики, – тихо произнёс:

«Если бы это была игра, такие ранки назывались бы „следы кормления“. Две точки. Яремная вена. Безболезненный укус благодаря анестетику в слюне вампира. Жертва впадает в эйфорию – отсюда улыбка. Смерть от обескровливания выглядит как сердечная недостаточность.»

Я тряхнул головой. Хватит.

«Ты не в игре. Вампиров нет. Это просто укус насекомого. Точка.»

Я накрыл тело Павла простынёй и вышел из кельи.

Но в тот вечер я впервые за долгое время не мог есть. Хлеб казался пресным. Похлёбка – безвкусной.

* * *

Монахи были в панике.

Две смерти за три недели. Один и тот же почерк. Улыбка на лицах. Настоятель принял решение: вызвать священника из города для освящения монастыря. Полный обряд, святая вода, каждое помещение – от церкви до свинарника.

– Это экзорцизм? – спросил Лука, и в его голосе был страх.

– Это профилактика, – сказал я. – Люди боятся. Ритуалы помогают им успокоиться.

– А тебе?

– Мне помогают факты. – Я помолчал. – Но фактов у меня нет.

Это было правдой. Научный метод дал сбой. Не потому что мир был магическим – а потому что инструментов не хватало. Я ничего не нашёл – не потому что не было улик, а потому что я не умел их прочитать. И это бесило сильнее всего.

В прошлой жизни я мог разобрать любой код, декомпилировать любую программу, найти ошибку в миллионах строк. Здесь – два мёртвых тела, и я не могу понять, что их убило.

«Может, дело не в инструментах, – подумал я. – Может, дело в картине мира. Может, я исключил гипотезу до того, как проверил её.»

Вечером я сидел в скриптории. На этот раз не один – Лука был рядом, переписывал какой-то хозяйственный реестр. Он писал медленно, с нажимом, высунув кончик языка – по-детски сосредоточенно.

– Зачем ты здесь? – спросил я вдруг.

Лука поднял голову.

– В смысле?

– В монастыре. Ты – не монах. Не настоящий.

Он улыбнулся – грустно, не так, как обычно.

– У меня ничего не было. Семья умерла. В деревне не осталось родичей. Монастырь взял меня – дал кров и еду. Я не очень набожный, да. Но это мой дом.

– Ты мог бы уйти. Найти другое место.

– Зачем? – Он пожал плечами. – Там – то же самое. Другие стены, другая похлёбка. Люди везде люди. А здесь я знаю, кому можно верить. – Он посмотрел на меня. – Тебе, например.

Меня кольнула совесть.

– Ты меня совсем не знаешь, Лука.

– Знаю. Достаточно. – Он отложил перо. – Ты хороший человек, Артур. Странный, да. Но хороший. Я это чувствую.

– Чувствуешь?

– Ну да. Вот здесь. – Он положил ладонь на грудь. – Ты никогда не чувствуешь людей? Просто… знаешь, хороший человек или плохой?

Я задумался.

– Раньше – да. До того как сюда попал.

– А сейчас?

– Сейчас – не уверен.

Лука кивнул, будто получил ответ на вопрос, который не задавал. И мы продолжили работать в тишине.

Это был самый честный разговор за восемнадцать лет. И самый короткий.

* * *

Ночью я сидел в скриптории один и смотрел на пергамент.

Передо мной лежали заметки. Даты. Имена. Симптомы. Я записывал всё, что знал о каждой смерти: время обнаружения, поза тела, состояние кожи, выражение лица. В отдельную колонку – возможные причины, от банальных до невероятных.

Коло́нка «невероятные» была пуста. Я не позволял себе её заполнять.

«Брат Августин. Брат Павел. Смерть ночью. Тела здоровы. Улыбка на лице фиксируется на стадии, предшествующей трупному окоченению – значит, она появилась в момент смерти или сразу после. Ранки за ухом – две, симметричные, диаметр около миллиметра, расстояние между ними примерно полтора сантиметра.»

Я перечитал написанное.

Полтора сантиметра. Расстояние между клыками.

Нет. Стоп. «Клыками»? Я не писал «клыками». Я написал «ранки». Это просто ранки. От насекомых.

Я взял перо и зачеркнул запись. Резко, с нажимом, до разрыва пергамента. Потом ещё раз. И ещё.

«Паранойя. Усталость. Мне нужно выспаться. Я начинаю видеть вампиров там, где их нет. Это бред. Я проверил – восемнадцать лет. Вампиров. Нет. Точка.»

Я затушил свечу. Вернулся в келью. Лёг.

Сон не шёл.

Где-то далеко – за монастырской стеной, во тьме леса – ухнула сова. Потом тишина. Затем – шаги по коридору? Или мне показалось.

Я закрыл глаза.

И увидел Августина. Он стоял в болоте – там, где корни дерева уходили в чёрную воду, – и улыбался своей предсмертной улыбкой. А за ним стоял Павел. И оба смотрели на меня, и оба улыбались, и за их спинами – в тумане – кто-то третий. Высокий. В сером.

Я проснулся в холодном поту.

За окном брезжил рассвет. Серый, холодный, безрадостный. Обычный рассвет X века.

Я сел на койке. Подумал: «Это всё – совпадения. Должны быть совпадениями. Если нет – я не знаю, что делать.»

Оглядываясь назад: я зачёркивал те записи с рвением человека, который знает правду, но отказывается её принимать. Я говорил себе, что это укусы насекомых. Что улыбка – трупный спазм или что-то ещё. Я был первоклассным специалистом по самообману. В конце концов, я восемнадцать лет убеждал себя, что живу в обычном мире. Несколько месяцев отрицания – капля в море.

Но подсознание – оно всё записало. И когда настал момент, оно выложило карты на стол. К тому моменту было уже поздно.

* * *

На следующее утро настоятель объявил об освящении.

– Через три дня, – сказал он на утренней молитве, и его голос эхом разлетелся под каменными сводами. – Приедет отец-инспектор из города. Мы проведём обряд освящения по полному чину. От церкви до погребов. От колокольни до ворот. – Он обвёл братию суровым взглядом. – И молитесь. Все. Три дня – строгий пост и молитва. Что бы ни поселилось в этих стенах, мы его изгоним.

Монахи зашептались. Кто-то крестился. Кто-то плакал. Брат Томас упал на колени и начал читать «Отче наш» – громко, срывающимся голосом.

Лука стоял рядом со мной – бледный, молчаливый. Я видел, как его руки дрожат.

– Ты веришь в это? – спросил я его тихо.

– Во что?

– Что обряд поможет.

Он подумал.

– Я верю, что нам нужно хоть что-то, – сказал он наконец. – Иначе мы все сойдём с ума. Может, это и есть проклятие – не то, что убивает людей, а то, что заставляет живых бояться.

Я ничего не ответил.

Но запомнил эти слова.

* * *

Вечером того же дня я пошёл в библиотеку и взял книгу, которую раньше не открывал. «Житие святого Антония». Не потому что верил – просто хотел понять, как люди этого времени описывали борьбу с демонами.

Книга была старой – переплёт потрескался, страницы пожелтели. Я открыл её и начал читать.

«И явился ему дьявол в образе прекрасной женщины. И говорила она сладкие речи, и улыбалась. И те, кто слушал её, умирали с улыбкой на устах…»

Я захлопнул книгу.

Сердце колотилось. В висках стучало. Это совпадение. Очередное. В средневековых житиях полно описаний «улыбки дьявола». Это распространённый мотив. Никакой связи с Августином и Павлом.

Я убрал книгу на полку. Ушёл в келью.

Но перед сном – впервые за много дней – проверил, заперта ли дверь.