Текст книги "Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) (СИ)"

Автор книги: Shin Mao Ren

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 33 страниц)

Глава 4. День, когда ничего не случилось

Я проснулся в день своего восемнадцатилетия, и первое, что я сделал – прислушался к себе.

Никакого интерфейса перед глазами. Никакого голоса в голове, объявляющего: «Поздравляем, вы достигли совершеннолетия. Система активирована». Никакого свечения, тепла в груди, ощущения пробуждающейся силы.

Ничего.

Я лежал на своём обычном месте – соломенный тюфяк в углу, старая овчина вместо одеяла, запах дыма и сырости. Брат посапывал рядом. Ма возилась у очага. Всё было как всегда.

Кроме одного: я стал на год старше. И ничего не изменилось.

– Доброе утро, – сказала Ма, не оборачиваясь. – Каша готова.

Каша. Овсянка на воде. Без соли – соль была дорогой, её берегли для засолки мяса на зиму. Без масла – масла не было. Без сахара – сахара не существовало в этой части мира и не будет существовать ещё несколько веков.

Я сел. Взял миску. Съел.

И с каждой ложкой этой безвкусной, водянистой, серой каши что-то внутри меня умирало. Не надежда – с надеждой я бы справился. Умирала иллюзия. Та, которую я лелеял двенадцать лет: что всё это было не зря. Что моё перерождение имело смысл. Что в восемнадцать лет – обязательно – что-то случится.

Ничего не случилось.

* * *

Я провёл этот день как в тумане.

Вышел во двор. Небо было серым – обычное осеннее небо, низкое, тяжёлое, обещающее дождь. Куры копались в грязи. Соседская свинья, вечно голодная, попыталась пролезть через дыру в заборе. Я машинально шугнул её.

Внутренний голос – тот, что принадлежал Современнику, – пытался меня утешить: «Ну, с точки зрения статистики, вероятность магического пробуждения в восемнадцать лет в немагическом мире стремится к нулю. Чего ты, собственно, ожидал?»

Заткнись, отвечал я ему. Просто заткнись.

Метагеймер – тот, который ещё не называл себя так, потому что не знал, что он в игре, – был тих. Он тоже ждал. И тоже разочаровался.

Только третий голос отсутствовал. Третий появится позже, вместе с клыками. И тогда я пойму, что «ничего не случилось» было ложью. Всё случилось. Просто не в тот день и не так, как я ожидал.

Но пока – я стоял во дворе, смотрел на серое небо и чувствовал, как земля уходит из-под ног – в переносном смысле. В прямом смысле земля была на месте. Грязная, мокрая. Как всегда.

* * *

Вечером Ма попыталась устроить что-то вроде праздника. Достала остатки мёда – того самого, драгоценного. Испекла лепёшку. Собрала семью.

Мне было стыдно за то, что я не чувствовал благодарности. Я знал, чего ей это стоило. Знал, что мёд – это роскошь. Что лепёшка – это потраченная мука, которой и так было в обрез до весны. Она делала всё, что могла, чтобы этот день был для меня особенным.

А я сидел и думал: «И это всё? Вот моя жизнь? Есть кашу, пасти кур и ждать смерти?»

Я ненавидел себя за эти мысли. Но ничего не мог с ними поделать.

– Ты чего грустный? – спросил Младший.

– Не выспался.

– Врёшь.

– Вру.

Он хмыкнул и откусил от своей лепёшки. Брат был единственным человеком в этом мире, с которым я мог быть почти честным. Не полностью – полностью я не мог быть честным ни с кем. Но почти.

– Ты опять думаешь о своём, – сказал он с набитым ртом. – О том, чего здесь нет.

– Типа того.

– Уйдёшь?

Я посмотрел на него. Он был на четыре года младше. Крепкий, смышлёный, незлой. Он бы выжил. С ним всё было бы в порядке. Может, даже лучше без меня – без странного старшего брата, который привлекал внимание и вызывал шепотки за спиной.

– Может быть, – сказал я.

– Я так и думал.

И всё. Никаких слёз, никаких уговоров остаться. Просто констатация факта. Он принял это раньше, чем я сам.

* * *

Ночью я не спал.

Лежал на своём тюфяке и смотрел в темноту. Дым от очага поднимался к дыре в крыше, и, когда ветер дул в нужную сторону, через эту дыру были видны звёзды.

Звёзды – единственное, что не изменилось. Те же созвездия, что и в XXI веке. Та же Луна. Тот же Млечный Путь, пересекающий небо. Я смотрел на них и думал: «Где-то там, через тысячу лет, люди запустят телескопы, построят МКС, отправят зонды к Юпитеру. А я здесь. В яме. На соломенном тюфяке. И звёзды – единственная связь с моим временем.»

Это было красиво и трагично. Но красивость не помогала. Трагичность – тем более.

Я начал думать практически. Впервые за двенадцать лет – без оглядки на «Событие» и «предназначение».

Факты были таковы:

Мне восемнадцать. Никаких сил у меня нет. Магии в этом мире нет. (Так я тогда думал.)Если я останусь здесь, я умру на этом поле. Может, в сорок, если повезёт. Может, раньше – от болезни, несчастного случая или просто от истощения. Мои знания – гигиена, травы, базовая математика и естественные науки – здесь приносят минимум пользы и максимум подозрений. В городах, возможно, есть возможность устроиться лучше. Аптекарь? Писец? Слуга при монастыре – там хотя бы книги, даже если это только Библия.

Города. Я слышал о городах от купцов. Они существовали – где-то далеко, за лесами и болотами. Там были замки, епископские кафедры, рынки, на которые съезжались люди со всего региона. Там была – возможно – цивилизация. На уровне X века, но всё же.

Я не знал, как туда добраться. Я не знал, примут ли меня. Я не знал, сколько времени займёт путь и сколько опасностей он таит. Но альтернатива – остаться здесь – была невыносима.

Впервые за много лет я почувствовал нечто похожее на решимость. Маленькую, хрупкую, но настоящую. Как росток, пробивающийся через грязь.

Ты не избранный, сказал я себе. Но ты и не раб. Ты – человек, который знает будущее. И этого должно хватить.

* * *

На следующий день я начал готовиться.

План был прост: накопить немного еды, узнать дорогу у купцов (ближайшая ярмарка ожидалась через месяц – идеальный шанс), собрать свои берестяные записи (пригодятся) и уйти.

Я никому не сказал. Кроме Брата, который и так знал.

Ма я решил предупредить за несколько дней до ухода. Не спрашивать разрешения – она бы не отпустила – но хотя бы попрощаться. Я должен был ей хотя бы это.

Остальное – дело времени. И удачи.

Удачи, как выяснилось позже, у меня было предостаточно. Просто она выглядела иначе, чем я думал. Удача пришла не в виде попутной телеги и не в виде доброго купца. Она пришла в виде высокого, худого человека в сером плаще, который смотрел на меня с интересом, напоминавшим любопытство энтомолога, изучающего неизвестный вид.

Но пока до этой встречи оставалось ещё несколько месяцев. А пока – восемнадцатилетний Артур Крейн, всё ещё человек, только начинал планировать побег из Нигде.

Он не знал, что побег удастся. И что цена за него будет выше, чем он мог представить.

Глава 5. Дорога из жёлтого кирпича

Наверное, именно тогда – где-то в районе своего восемнадцатилетия – я окончательно сошёл с ума. Или, если быть точным, сошёл с ума во второй раз.

В этом пресном, задыхающемся от грязи и невежества мире моя и без того пошатнутая перерождением психика нашла свой способ выживания. Это был защитный механизм. В эпоху, когда книги были роскошью, а объём новой информации за целый год едва ли дотягивал до одного насыщенного дня из моей прошлой жизни, мозг начал голодать. И чтобы не погибнуть от информационного истощения, я начал «играть».

Я превратил реальность в ролевую игру. Я накладывал на этот серый мир сетку механик, делал его понятным, структурированным и – что самое важное – менее ужасающим для человека, привыкшего к комфорту XXI века. Для геймера это был способ переварить разгромное разочарование от столкновения с реальностью. Я превращал хаос в «игровые события», а страх – в «проверки характеристик».

Само собой, попытка обмануть собственный разум не прошла без последствий. Позднее я понял, что грань между «игрой» и «безумием Малкавиан» гораздо тоньше, чем мне казалось тогда….

* * *

Месяц до ярмарки я провёл, собирая то, что в RPG называется «стартовый инвентарь».

Это было унизительно и отрезвляюще. В играх, в которые я играл в прошлой жизни, стартовый инвентарь выглядел так: кожаная броня, железный меч, три зелья здоровья, сто золотых. Мой стартовый инвентарь выглядел так: краюха хлеба, кусок вяленого мяса (спрятанный от Брата – я чувствовал вину, но голод сильнее вины), огниво, берестяные записки и одна серебряная монета – подарок Ма на восемнадцатилетие, который я не смог отказаться принять и который теперь жёг мне ладонь каждый раз, когда я к нему прикасался.

Никакого меча. Никакой брони. Никаких зелий.

Но было кое-что ещё. Знания.

Это звучит пафосно – «знания». Но когда ты идёшь через средневековый лес один, знания – это буквально всё, что отделяет тебя от смерти. Я знал, как ориентироваться по звёздам. Я знал, что воду из ручья нужно кипятить. Я знал, что открытая рана в этом мире – потенциальный смертный приговор, и поэтому нужно избегать драк любой ценой. Я знал, что дикие животные боятся огня и громких звуков. Я знал, что болота опасны не только водой, но и испарениями.

Знания не заменяли меч. Но без них меч был бы бесполезен.

* * *

Ярмарка проходила в «большой» деревне – в трёх днях пути на юг. Я никогда там не был, но купцы описывали её как «место, где есть таверна с вывеской» – что для местных было признаком цивилизации. Для меня вывеска таверны была признаком того, что цивилизация здесь, возможно, доросла до уровня каменного века. Но я был готов и на это.

Дорога до ярмарки стала моим первым самостоятельным путешествием.

Отец вызвался меня сопровождать. Я отказался – слишком больно было бы прощаться в конце пути. Сказал, что пойду с купцами. Это была полуправда: я действительно шёл по тракту, которым пользовались купцы, и держался в пределах видимости от нескольких телег. Но шёл я один.

Лес был… другим. Не таким, как в XXI веке – не парком с протоптанными дорожками. Он был живым. Густым. Тёмным. Ветви смыкались над головой, и даже днём здесь царил полумрак. Пахло прелыми листьями, грибами и чем-то звериным. Где-то в чаще трещали ветки – возможно, олень, возможно, кабан, возможно, волк. Я старался не думать о третьем варианте.

В первую ночь я развёл костёр и сидел, глядя в огонь. У меня было одеяло – старое, колючее, но тёплое. У меня был хлеб. У меня была серебряная монета, которую я сжимал в кулаке. И у меня было странное, непривычное чувство.

Я был свободен.

Впервые за восемнадцать лет. Никто не ждал от меня работы. Никто не смотрел косо. Никто не шептался за спиной. Только лес, огонь и звёзды.

Это было самое одинокое и самое счастливое мгновение моей жизни на тот момент.

* * *

Ярмарка оказалась именно такой, как я представлял: шумной, грязной и полной людей. Но – и это было важно – полной разных людей. Не только крестьян, всю жизнь знавших друг друга. Здесь были купцы из далёких городов, бродячие монахи, солдаты, ремесленники. Люди, которые видели мир за пределами своей деревни. Люди, которые – возможно – не сочли бы меня безумцем за разговор о чём-то кроме урожая.

Я провёл на ярмарке три дня. Слушал. Наблюдал. Задавал вопросы.

Картина вырисовывалась такая: мир был раздроблен. Империя Карла Великого – о которой мне рассказывали в прошлой жизни на уроках истории – распалась. На её месте возникли десятки мелких княжеств, графств и епископств, непрерывно воюющих друг с другом. Центральной власти не было. Закон был – на расстоянии меча.

Но при этом существовали города. Не такие, как в XXI веке – но города. С каменными стенами, с рынками, с монастырями. Монастыри были центрами грамотности – там переписывали книги, хранили знания, и, что важно, туда можно было наняться. Писцом. Слугой. Даже просто работником на кухне – но при монастыре, среди книг.

Это был мой план. Добраться до монастыря. Устроиться. А там – видно будет.

* * *

На обратном пути я почувствовал это впервые.

Нет. Не магию. Не Дисциплину. Не Видение.

Что-то другое. Слабое, едва уловимое – как звон в ушах после концерта. Как будто кто-то смотрел мне в спину. Я обернулся – никого. Дорога была пуста. Только лес и вечерние тени.

Но ощущение не проходило.

Сейчас я знаю, что́ это было. Кто-то из Малкавиан – возможно, сам Силас, возможно, Каэль – впервые заметил меня. Почувствовал «аномалию» через Сеть Безумия. Ещё до того, как я узнал о существовании вампиров, один из них уже знал о моём существовании.

Но тогда, на дороге, я просто ускорил шаг.

Было страшно.

* * *

Дома я сообщил о решении.

Ма плакала. Я ожидал этого и всё равно не был готов. Она плакала молча – без причитаний, без обвинений. Просто смотрела на меня и плакала. Это было хуже любых слов.

Отец молчал. Долго. Потом кивнул.

– Ты всегда был… – начал он, но не закончил. Я понял. «Ты всегда был не отсюда». Они оба знали. Не в смысле «знали про реинкарнацию» – но чувствовали. Родители всегда чувствуют.

Старший брат – тот самый, которому я в три года пытался объяснить концепцию нуля, – давно жил своим домом. Женился рано, завёл хозяйство, растил первого ребёнка. Он пришёл попрощаться – молчаливый, основательный, нормальный. Мы никогда не были близки по-настоящему, но он ударил меня по плечу – жест, который у крестьян заменял объятия, – и сказал: «Будешь в наших краях – заходи». Знал, что я не зайду. Я знал, что он знает. На том и расстались.

Младший брат попросил взять его с собой. Я отказался. Ему было четырнадцать – слишком молод для дороги. И он был нужен здесь. Семье нужен был кто-то нормальный. Кто-то, кто не чудак, не знахарь, не чужой. Он был нормальным. И я надеялся, что с ним всё будет хорошо.

– Я вернусь, – сказал я. – Когда-нибудь.

Это была ложь, и мы оба знали это. Но ложь – это иногда единственное, что можно подарить на прощание.

* * *

Я ушёл на рассвете.

Тот же рюкзак. Тот же хлеб. Та же серебряная монета – теперь на верёвке, на шее, под рубахой, ближе к сердцу. И берестяные записи.

Нигде осталась позади. Восемнадцать лет. Двенадцать из них – в ожидании чуда. Чуда не случилось.

Но случилось кое-что другое. Я сделал шаг. Первый шаг из тысячи, которые приведут меня – через леса, болота, города и века – к моменту, когда я сижу сейчас в кресле и пишу эти строки. С электричеством. С водопроводом. С Wi-Fi роутером в углу.

Тысяча лет – долгий путь. Но каждый путь начинается с первого шага.

Мой первый шаг был из деревни под названием Нигде. В неизвестность. Без магии, без меча, без системы и интерфейса. Только с хлебом, монетой и знаниями, которым ещё предстояло доказать свою полезность.

Я не знал тогда, что через несколько месяцев умру во второй раз. И рожусь в третий. И что настоящее путешествие – не из деревни в город, а из человека в монстра – только начинается.

Но это уже совсем другая глава.

* * *

Оглядываясь назад: если бы кто-то сказал мне в тот день, что я доживу до 2024 года, что я переживу войны, чуму, инквизицию и Конвенцию Шипов, что моими сородичами станут Безумцы, а врагами – Короли, – я бы, наверное, рассмеялся. Или заплакал. Или и то, и другое.

Но никто не сказал. Я просто шёл по дороге. На юг. В неизвестность. С серебряной монетой на груди.

И это было правильно.

Глава 6. Город и тишина

Запах ударил в нос за полмили до стен.

Тёплая волна – смесь гниющих овощей, человеческих испражнений, дубильной коры, дыма и немытых тел. Плотная, почти твёрдая. Я остановился на дороге и несколько секунд просто дышал – или пытался дышать, – потому что нос человека XXI века, даже после восемнадцати лет тренировки на крестьянском быту, не был готов к аромату средневекового города.

В моей прошлой жизни был термин «культурный шок». Здесь был шок ольфакторный. И он говорил о городе больше, чем любые путевые заметки купцов.

Поселение называлось Торнбридж – хотя местные чаще говорили просто «монастырь», потому что единственной причиной существования этого места был монастырь Святого Колумбы, обосновавшийся здесь лет сто назад. Вокруг монастыря за эти сто лет наросло поселение – как ракушки на днище корабля. Дома ремесленников, рыночная площадь, таверна (действительно с вывеской – грубо намалёванный бочонок), кузница, пара десятков крестьянских дворов. И стены. Точнее, частокол из заострённых брёвен, который здесь гордо называли «стеной».

Я поправил лямку заплечного мешка и пошёл дальше. Серебряная монета на верёвочке холодила грудь.

* * *

Ворота охраняли двое. Один – старый, с лицом, изрезанным шрамами, – сидел на перевёрнутой бочке и строгал палочку. Второй – молодой, может, на пару лет старше меня, – стоял, опершись на копьё, и смотрел на дорогу с тем выражением смеси скуки и подозрительности, которое, видимо, было стандартным для стражников всех эпох.

– Кто? – спросил молодой, когда я подошёл. – Откуда? Зачем?

Три вопроса. Простых, понятных, отработанных поколениями привратников.

– Артур, – сказал я. – Из Нигде. Ищу работу в монастыре.

– Из нигде? – он нахмурился. – Это где?

Я вздохнул. Название моей родной деревни – в оригинале «Новег» или что-то вроде того – было настолько невзрачным, что я давно переводил его для себя именно так. Нигде. Но объяснять это стражнику не имело смысла.

– Деревня на северо-западе. Три дня пешком через лес.

– А-а, – он потерял интерес. – Монастырь открыт. Скажешь брату-привратнику – брату Мартину. Работу дадут, если руки не из задницы.

Я прошёл через ворота.

Город – назовём его так из вежливости – открылся мне не панорамой, а лабиринтом. Улицы не были спланированы; они были протоптаны. Люди ходили там, где удобно, а дома строились там, где осталось место. Результатом была геометрия, которую я бы назвал «пьяный органицизм» – кривые проулки, внезапные тупики, площади неправильной формы. Канализации не было. Вместо неё – канавы вдоль домов, по которым текло нечто, что я старался не идентифицировать.

Но люди жили. Торговали. Смеялись. Ругались. Женщина продавала яйца с лотка; мужчина тащил связку кур; ребёнок бежал с корзиной, полной то ли репы, то ли чего-то похожего на репу. Кузнец бил молотом по наковальне – звон разносился на пол-улицы. Из таверны пахло элем и жареным мясом.

Жизнь. Грязная, шумная, дурно пахнущая – но жизнь.

Не знаю, чего я ожидал. Может быть – самую малость, в самой глубине души, – что в городе магия проявит себя? Что здесь, среди множества людей, я наконец замечу след сверхъестественного? Что башня монастыря засветится рунами, или из теней выскользнет фигура в плаще?

Ничего. Обычный средневековый город. Обычные люди. Обычная грязь.

Современник во мне вздохнул с облегчением. Метагеймер – промолчал. Ему было нечего проверять.

* * *

Монастырь Святого Колумбы стоял на холме – единственном холме в округе. Каменная громада, вросшая в землю, как старый зуб в челюсть. Толстые стены, узкие окна, тяжёлые дубовые ворота. Архитектура, говорившая: «мы строили это не для красоты, а чтобы пересидеть осаду, голод и чуму».

Брат-привратник – тот самый Мартин – оказался круглолицым мужчиной лет сорока, с тонзурой, которая на его макушке смотрелась как проплешина на колене. Он выслушал меня, кивнул и повёл внутрь, попутно расспрашивая – негромко, спокойно, без того подозрения, которое я привык видеть в глазах односельчан.

– Пишешь? – спросил он.

– Да.

– Латынь?

– Да.

Он остановился и посмотрел на меня. Впервые – с интересом.

– Сейчас проверим.

Мы пришли в скрипторий – длинную комнату с высокими окнами, выходящими во внутренний двор. Вдоль стен стояли конторки – наклонные столы для письма, – а на полках лежали книги. Настоящие книги. В кожаных переплётах, с металлическими застёжками, толстые и пахнущие пергаментом и временем. Я невольно замедлил шаг.

Книги. Мои первые книги за восемнадцать лет.

На бересте много не напишешь. А здесь – Псалтырь, Евангелие, жития святых, какие-то хозяйственные книги… Я провёл пальцем по корешку. Шершавая кожа. Холодная. Настоящая.

Брат Мартин положил передо мной лист пергамента – не целый, обрезок, – и подвинул чернильницу.

– Пиши: «Beatus vir qui non abiit in consilio impiorum…»

Первый псалом. Я обмакнул перо – гусиное, плохо очиненное, но вполне рабочее – и начал писать.

Почерк у меня был… скажем так, не каллиграфический. В прошлой жизни я не писал от руки почти ничего, кроме паролей на стикерах. Но латинский алфавит я знал, и знал, как строить буквы. Этого хватило.

Брат Мартин взял лист, посмотрел. Поднёс к свету. Повернул. Снова посмотрел.

– Пишешь как варвар, – сказал он наконец. – Но буквы знаешь. И слова правильные. Склада не хватает – рука не поставлена. Но это можно исправить. Будешь переписывать по образцу – Псалтырь. Жалованье: миска похлёбки утром и вечером, койка в общей келье, одна свеча на три дня.

Я кивнул.

В прошлой жизни я зарабатывал шестьдесят тысяч долларов в год как системный аналитик. Теперь моя зарплата – миска похлёбки и одна треть свечи.

Прогресс, мать его.

* * *

Первая неделя была самой трудной.

Не физически – физически я был крепким восемнадцатилетним парнем, закалённым крестьянским трудом. Психологически. Я должен был не просто работать – я должен был вписаться. Перестать быть чудаком, знахарем, странным. Стать просто одним из братьев. Ну, или хотя бы одним из послушников.

Это требовало постоянного самоконтроля.

«Не говори о микробах. Не говори о бактериях. Не говори о том, что Земля круглая. Не говори о том, что солнце не вращается вокруг Земли. Не используй арабские цифры – здесь их не знают. Не упоминай Америку. Не упоминай Китай – ты не должен знать, что он существует. Не цитируй Монти Пайтон. Тем более не цитируй "Звёздные войны".»

Каждое слово – через фильтр. Каждая фраза – проверка на совместимость с X веком.

Я жил в режиме перманентного «Теста Тьюринга для Средневековья» – и это выматывало сильнее, чем работа в поле.

Но я справлялся.

Переписка Псалтыри оказалась медитативным занятием. Рука привыкала к перу; глаз привыкал к минускулу; мозг привыкал к ритму. Образец за образцом, строка за строкой. Beatus vir. Domine, ne in furore. Miserere mei, Deus. Слова, которые я помнил смутно – как музыку, которую слышал в детстве, – теперь обретали плоть под моей рукой.

Через неделю брат Мартин сказал, что у меня «почти прилично получается». Это была высшая похвала, которую он мог выдавить.

* * *

Монахи делились на три категории.

Первая – старые. Те, кто были здесь всегда и будут здесь всегда. Брат Августин, сухой как щепка, с тихим голосом и безупречным минускулом; он работал молча, часами, и от него исходило странное, умиротворяющее спокойствие. Брат Павел – его полная противоположность: краснолицый, громогласный, ненавидевший всё новое, включая меня. Брат-келарь, ведавший припасами, – безымянный в моей памяти, но запомнившийся тем, что считал всё на римских цифрах и постоянно ошибался.

Вторая – молодые послушники. Мои ровесники, пришедшие сюда по разным причинам: кто – от бедности, кто – от набожности, кто – потому что третьему сыну лорда не светило наследство. Они держались стайкой и смотрели на меня с любопытством, смешанным с настороженностью. Я был чужаком – не из их деревень, не из их мира.

Третья – брат Лука. Он заслуживает отдельного упоминания.

Лука был поваром. Не писцом, не богословом – просто поваром. Здоровенный детина лет двадцати пяти, с руками-лопатами и улыбкой, которая делала его лицо на удивление детским. Готовил он отвратительно – монастырская похлёбка была его коронным блюдом, и она была ужасна, – но при этом он был единственным человеком в этом месте, кто не пытался выяснить, «что я такое».

Он просто принял меня.

– Ты смешной, – сказал он на третий день, когда я помогал ему на кухне (дополнительная работа в обмен на дополнительную миску). – Говоришь как учёный, а работаешь как крестьянин. Откуда ты такой?

– Издалека.

– Ясно. – Он помешал варево. – Ну, издалека так издалека. Главное, что руки не из задницы.

Это было… неожиданно. За восемнадцать лет у меня не было друга – если не считать Брата, который был скорее обязанностью, чем другом, и уж точно не был человеком, с которым можно поговорить. А Лука – он просто был рядом. Молчал, когда я хотел молчать. Болтал, когда я мог слушать. И никогда – ни разу – не смотрел на меня как на «странного».

Я не мог ответить ему полной честностью. Не мог рассказать о реинкарнации, о XXI веке, о будущем. Но я мог быть благодарным. И я был.

* * *

На второй неделе случилось небольшое, но важное событие.

Брат-келарь, подсчитывая запасы зерна, в очередной раз запутался в римских цифрах. У него выходило, что зерна должно хватить на три месяца, хотя по факту его оставалось на месяц. Я наблюдал за этим мучением минут десять, а потом не выдержал.

– Можно я попробую по-другому?

Он уставился на меня.

– Что значит «по-другому»?

Я взял уголёк и нарисовал на доске таблицу. Колонка «приход», колонка «расход», колонка «остаток». В каждой колонке – не римские цифры, а арабские. 1, 2, 3… То есть, строго говоря, индийские, но здесь об этом не знали. Я записал числа быстро, столбиком вычел расход из прихода и подвёл итог.

Брат-келарь смотрел на таблицу минуту. Потом ещё минуту. Потом перевёл взгляд на меня.

– Что это за знаки?

– Цифры, – сказал я. – Их придумали… – я осёкся. «Арабы» было бы неправильным ответом – слишком далеко, слишком подозрительно. – …учёные люди в жарких странах. С ними считать быстрее.

– Быстрее, – повторил он, как будто пробуя слово на вкус. – Быстрее, чем XLIV минус XXVII?

– Гораздо быстрее.

Он хмыкнул. На следующий день таблица в кладовой была переписана арабскими цифрами. Через неделю ими пользовались все, кто имел дело с учётом. Монахи, может, и не любили новшеств, но точный подсчёт зерна они любили больше.

Это был мой первый вклад в монастырь – помимо переписки Псалтыри. И я чувствовал странную, почти забытую гордость.

Прокачка Academics: +5 XP. Шучу. Никаких очков опыта. Только молчаливое уважение брата-келаря и на одну ошибку меньше в учёте зерна. Но по меркам X века – неплохо.

* * *

На третьей неделе я попал в больницу.

Не как пациент – как помощник. В монастыре была небольшая больница, куда приносили больных из поселения, и брат-лекарь – сутулый старик по имени брат Кадмон – обнаружил во мне неожиданные познания в медицине.

Случилось это так. Принесли ребёнка с лихорадкой – мальчик лет пяти, горел, метался, мать плакала. Брат Кадмон поставил диагноз: «воля Божья», и начал молиться.

Я стоял рядом и кусал губу.

– Кора ивы, – сказал я тихо.

Брат Кадмон повернулся.

– Что?

– Кора ивы. Отвар. Снижает жар. – Я помедлил. – Мне мать рассказывала. Травница.

Это была ложь – моя мать не была травницей, а мои знания о салициловой кислоте имели источником курс органической химии, прослушанный в прошлой жизни. Но ссылаться на «мою прошлую жизнь» было рискованно.

Брат Кадмон нахмурился. Потом пожал плечами.

– Хуже не будет.

Хуже не стало. Через день ребёнок выздоровел – возможно, сам по себе, возможно, благодаря отвару. Но брат Кадмон запомнил. И с тех пор, когда приносили больного, он иногда обращался ко мне: «Что там твоя мать-травница говорила?»

Я рассказывал. Не всё, что знал, – мои знания о микробиологии и антибиотиках были здесь бесполезны и опасны. Но базовые вещи: отвар коры ивы от жара, мёд на раны (слабый антисептик), чистая вода вместо грязной (профилактика инфекций), изоляция больных (карантин). Элементарные вещи, которые любой человек XXI века знает со школы, – но которые здесь были откровением.

Это не была магия. Это не была Дисциплина. Это были просто знания.

Но понемногу, незаметно, они работали.

Прокачка Medicine: +10 XP. Ладно, ладно. Просто меньше людей умирает от того, от чего умирать не обязательно. Хотя это, если подумать, больше, чем любые очки опыта.

* * *

На исходе первого месяца я впервые увидел смерть.

Не смерть вообще – смерть вообще я видел и раньше: старики в деревне умирали, младенцы умирали, однажды волки задрали соседскую корову. Но то была смерть естественная, смерть-как-часть-жизни.

А это была казнь.

На рыночной площади соорудили виселицу – две балки на столбах, перекладина, верёвка. Вора поймали в соседней деревне: украл мешок зерна у купца. Доказательства были неопровержимы – мешок нашли у него в доме. Семья голодала. Это не считалось смягчающим обстоятельством.

Я пошёл посмотреть. Не из любопытства – из потребности понять. Понять этот мир. Понять, как здесь работают правила. Понять, во что я ввязался.

Это была ошибка.

Приговорённого вывели на площадь. Молодой парень – может, на пару лет старше меня. Грязный, избитый, в разодранной рубахе. Он шёл, спотыкаясь, и двое стражников держали его под руки – не столько чтобы не убежал, сколько чтобы не упал.

Капеллан – не из нашего монастыря, какой-то приезжий – читал отходную молитву. Его голос был монотонным, почти скучающим. Он делал эту работу не в первый раз.

Парень плакал. Беззвучно. По лицу текли слёзы, смешиваясь с грязью. Он смотрел на толпу – не в поисках сочувствия (сочувствия не было), а просто… смотрел. Как будто пытался запомнить лица людей, которые пришли посмотреть на его смерть.

Ему надели петлю.

Телега – на которой он стоял – дёрнулась и отъехала. Тело упало. Верёвка натянулась. Раздался хруст.

Не как в кино – в кино вешают тихо. В реальности, когда ломается шея, звук слышен. И он остаётся с тобой.

Звук.

Парень дёрнулся несколько раз – рефлексы, – и затих. Тело медленно вращалось на верёвке. Толпа начала расходиться. Женщина рядом со мной сказала: «Поделом вору», и пошла покупать яйца.

Человек умер у меня на глазах. Реальный человек. За мешок зерна. И это было нормально.

Меня затошнило. Я отошёл за угол и меня вырвало – в канаву, которая и так была полна нечистот. Символично, наверное.

Всю обратную дорогу до монастыря я молчал. Лука, увидев моё лицо, ничего не спросил – просто налил мне миску похлёбки и сел рядом.

Мы ели молча.

Это была, наверное, лучшая реакция, которую он мог выбрать.

Мысленная заметка: если бы здесь была система морали, я бы потерял очки Humanity за пассивное наблюдение. Но системы нет. И очков нет. И Humanity – это просто слово. Или нет?

* * *

Ночью я не мог уснуть.

Лежал на жёсткой койке, смотрел в потолок – тёмные балки, паутина в углах, – и думал. Не о казни – о казни думать было слишком больно. О себе. О том, что я здесь делаю. О том, правильно ли это. Не в моральном смысле – в практическом.

Уйти? Куда? В любой другой город – та же грязь, та же жестокость, та же бессмысленная смерть за мешок зерна. Вернуться в Нигде? Это было бы признанием поражения. Я не мог туда вернуться.

Значит, оставаться. Значит, строить жизнь здесь. Значит, использовать свои знания – те немногие, что применимы, – чтобы сделать эту жизнь чуть более сносной. Не изменить мир – я не настолько наивен. Просто… выжить. И, может быть, помочь выжить ещё кому-нибудь.

Я сел на койке.

Спать всё равно не получалось. Накинул рубаху и пошёл в скрипторий.

* * *

Скрипторий ночью был другим.