Текст книги "Великокняжеский вояж (СИ)"

Автор книги: shellina

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 13

– Где ты так долго был, Алексей Иванович? – Неплюев мерил шагами комнату, которую снял Тевкелев на единственном постоялом дворе, располагавшимся совсем недалеко от Кремля. Комната была достаточно большая, и они по здравому размышлению решили делить ее, тем более, что кроватей здесь стояло две. Все остальные комнаты были заняты, как и более-менее приличные дома, куда на короткий постой разместили гвардейцев из свиты Великого князя. В целом же Уфа еще никогда не знала такого нашествия гостей. Городок был маленьким и не мог обеспечить комфорт всей свите Великокняжеской четы, присутствующих в поезде.

– Я-то? – раздраженный Тевкелев, грязный, весь в пыли и ошметках паутины, вошел в комнату, снял камзол и швырнул его в кресло. – Я проверял подземный ход, ведущий из Кремля за пределы городских стен.

– Ну и как, проверил? – Неплюев остановился, осмотрев полковника с ног до головы.

– О, да. И теперь единственное, чего я хочу – смыть с себя всю эту грязь и переодеться, – Тевкелев скривился, когда его взгляд упал на лежащий в кресле камзол. – Вот что я хочу тебе сказать, любезный мой, Иван Иванович, сдается мне, что эти заговоры башкирские никогда не закончатся. Они всегда будут мутить воду, вот помяни мое слово, и тебе придется подавлять восстание, если где-нибудь в этих краях задержишься.

– Мне хотелось бы поспорить, но, скорее всего, ты прав, Алексей Иванович, – Неплюев только головой покачал. – Нам нужна их земля, и соль, которую можно на ней добыть. К несчастью, башкирам нужно тоже самое.

– Да соль стала просто камнем преткновения. Точнее не сама соль, а пошлины, которые с добычи этой соли башкиры ни в какую не хотят платить, – Тевкелев рывком открыл дверь и заорал. – Васильев! В этом захолустье можно уже смыть с себя всю эту паутину, или мне нужно для этого кого-нибудь убить?

– Успокойся, Алексей Иванович, – Неплюев долго смотрел в стену, а затем повернулся к Тевкелеву. – Кстати, Великому князю известны эти проблемы с башкирами и солью, мне об этом Штелин рассказал, когда выскочил из кабинета вслед за мной. в его возрасте проявлять такую прыть даже не солидно как-то, но это подтверждает мою теорию о том, что Петр Федорович себе на уме, и никто из его ближнего окружения на самом деле не имеет на него большого влияния.

– Что, и даже Великая княгиня? – Тевкелев усмехнулся.

– Петр Федорович испытывает определенную нежность к своей молодой супруге, но вряд ли он позволит ей диктовать ему условия, – Неплюев усмехнулся. – По слухам, которые даже в мое захолустье докатились, единственная женщина, которая как-то пыталась влиять на мнение его высочества, была Луиза Ульрика Прусская. Так там дым стоял до потолка. Слуги попрятались, думали, что до обоюдного смертоубийства дойдет.

– Что и государыня не пытается? – Тевкелев смирился с тем, что его горячая вода где-то потерялась по дороге и рухнул в кресло, прикрыв ладонью лоб.

– Она безусловно направляет племянника, но, вот у меня складывается впечатление, что он вежливо кивает, а выйдя от тетушки тут же забывает практически материнские наставления, – Неплюев оглянулся, словно проверяя, не прячется ли где-то за спиной вездесущий Ушаков, который и за меньшее обсуждение августейшей семьи тащил провинившихся в пыточные.

– Так что Штелин сказал про соль и башкир? – Тевкелев действительно выглядел заинтересованным.

– Великий князь выслушал величину проблемы и заявил, что давно пора государству становиться единственным продавцом соли. Мол, добывает пусть кто хочет, но сдает ее только в государственные пункты приема. И тогда тем же башкирам, да и не только башкирам объявить, что никакой пошлины они не платят, а просто величину этой пошлины включить в стоимость продаваемой соли. Наценка будет незначительная, и не будет практически ощущаться, зато все останутся довольны.

– А соляных бунтов не возникнет? – Тевкелев привстал, задумчиво глядя на старого друга.

– В том-то и дело, что нет. Ведь налога на соль как такового не будет вовсе. Она может быть даже упадет в цене по сравнению с той, что сейчас. Максимум кто может остаться недоволен – это купцы, сколотившие состояние на соли, и при этом Петр Федорович пристально на Строганова посмотрел. Но это дело перспективы, добавил он тогда, хотя лично он сам так и поступил бы. Соляных копей в стране не так уж и много, а найти укорот на промышленников и купцов не в пример легче, чем раз за разом подавлять восстания тех же башкир. Тут, конечно, надо все обдумать и не повторять ошибок Петра Алексеевича, но выход из подобной ситуации найти можно. Сначала на какой-нибудь одной губернии все варианты попробовать и, выбрав наиболее действенный, утвердить в форме высочайшего указа.

– Думаю, что толк из него будет, если крылья на взлете не обломают, – Тевкелев только головой покачал.

– Не должны. Во-первых, напролом Великий князь не лезет, осторожничает. То, что купцов заставил города обустраивать, так ведь им выбор предложили, или в острог за то, что фактически казну разоряли, а за это Елизавета Петровна не только язык прикажет вырвать, но еще чего похлеще, или же все украденные деньги в те же дороги вложить. Не трудно догадаться, что предпочли многие сделать. Ну, и, во-вторых, он очень быстро с Ушаковым спелся, да так, что вся Тайная канцелярия сейчас под патронажем Петра Федоровича находится, изменений вон сколько затеяли. А это, дорогой мой, Алексей Иванович, значит очень много.

– А что с землями?

– А вот с землями сложнее, – Неплюев вздохнул и сел в другое кресло. – Они же не просто так нужны, в бирюльки играть на них, а промышленные мануфактуры устанавливать. Стране они нужны, что воздух, или всегда в догоняющих останемся. Самый простой способ избежать конфликтов, это сделать так, чтобы сами башкиры мануфактуры начали открывать, но...

– Это практически невыполнимо, – Тевкелев покачал головой.

– Вот и я о том же. Так что проблема землицы пока никак неразрешима.

– Алексей Иванович, можешь мыться идти, – дверь приоткрылась и в образовавшуюся щель просунулась голова солдата. Тевкелев вскочил.

– Ну, наконец-то, – и выбежал из комнаты, оставив Неплюева сидеть в кресле, пребывая в глубочайшей задумчивости.

***

– Ксения Митрофановна, вы сегодня само очарование, – Ксения вздрогнула и подняла взгляд на возвышающегося над ней Турка, который подхватил тонкую ручку и поднес ее к губам.

– Доброго вам дня, Андрей Иванович, – ровно ответила Ксения, попытавшись высвободить руку, но Турок не дал ей этого сделать. – Что вам еще от меня надобно? Я все сделала, как вы просили, и Жан Грибоваль...

– Целиком и полностью у ваших ног. И настолько он плотно увяз, бедолага, что даже не заметил отсутствие в поезде Данилова, из-за которого, собственно и проделал весь этот путь, – Турок улыбнулся, ловко переложил руку Ксении себе на согнутый локоть. – Прогуляемся?

– А у меня есть выбор? – в голосе молодой женщины прозвучала горечь.

– На самом деле выбор есть всегда, – мягко прервал ее Турок. – Но свой выбор вы уже сделали. К тому же, признайтесь, месье Грибоваль такой красивый и обходительный молодой мужчина, что вы не принесли себя в жертву, отнюдь.

– Чего вы хотите? – повторила свой вопрос Ксения, задав его несколько по-другому.

– О, я так много чего хочу, – протянул Турок. – Но, боюсь, все это маловыполнимые желания. А вот вы можете кое-что сделать. На самом деле, я всего лишь пришел вас пригласить к его высочеству, который хочет с вами побеседовать с глазу на глаз.

– Его высочество хочет со мной побеседовать? – Ксения внезапно почувствовала, что у нее пересохло во рту.

– Я именно так и сказал, – Турок ослепительно улыбнулся.

– Когда? – Ксения изо всех сил старалась успокоить бешено колотившееся сердце. Она боялась Петра Федоровича. Это был совершенно иррациональный страх, который никак не был связан с каким-либо объективными причинами. Петр никогда не делал ей ничего плохого, он не ругал ее, не, упаси Господи, поднимал руку, да она даже ни разу и словечком с ним не перекинулась. Более того, Ксения была абсолютно уверена, что он и не знает о ее существовании. И это ее вполне устраивало, потому что совсем молодой еще мужчина, даже можно сказать юноша, одним своим видом внушал ей трепет. Ксения всегда знала, что нравится мужчинам, но в этом случае она все еще продолжала молиться, чтобы взгляд Великого князя не упал в ее сторону, потому что в этом случае она понятия не имела, что будет делать.

– Сейчас, – Турок одним словом разрушил все ее надежды на то, что она успеет взять себя в руки и подготовиться к этой встречи.

– Но я не одета подобающе, и...

– Его высочеству не важны подобные вещи. Если вы заметили, то сам он предпочитает простоту и скромность в одежде, – чопорно произнес Турок, увлекая ее к тому самому терему, который выбрали приближенные к Великому князю люди для проживания великокняжеской четы в Уфе. Ксения и пискнуть не успела, как оказалась в небольшой комнате без окон, темноту которого превращали в полумрак горящие в канделябрах свечи. – Ксения Митрофановна Алексеева по вашему приказу прибыла, ваше высочество, Петр Федорович, – Турок уже представлял ее стоящему в тени Великому князю, которого Ксения вообще не видела, только невысокий силуэт в глубине комнаты.

– Ну ты и скажешь, Андрей, приказу, – раздавшийся голос заставил Ксению вздрогнуть, а Великий князь тем временем вышел на свет и указал рукой в кресло, стоящее рядом с небольшим столиком. – Просьбой, всего лишь просьбой. Я чрезвычайно рад, Ксения Митрофановна, что вы нашли время и ответить на мою просьбу положительным образом. Прошу вас, присаживайтесь. Может быть велеть принести чай, или же вы кофей предпочитаете?

– Нет-нет, благодарю вас, ваше высочество, но я совершенно не хочу пить, – хотя именно сейчас Ксения и от вина не отказалась бы.

– Как пожелаете, – Турок тем временем подвел Ксению к указанному креслу и помог в нем устроиться. Как только молодая женщина села и расправила пышные юбки, Турок поклонился Петру и вышел, прикрыв за собой дверь. Одна свеча в этот момент затрепетала и погасла, а комната еще больше погрузилась в полумрак. В этой комнате было очень душно, и Ксения спустила с плеч кружевную шаль, которую набросила перед тем как выйти прогуляться, спасаясь от осенней прохлады. По виску пробежала противная капля пота, и Ксения никак не могла понять то ли испарина на лбу выступила из-за духоты, то ли от волнения. Молчание тем временем затягивалось. У нее очень быстро затекла спина, захотелось расслабиться и откинуться на спинку кресла, но Ксения никак не могла себе этого позволить.

– Вы очень красивы, вы знаете это? – голос Петра раздался за спиной, и Ксения вздрогнула, почувствовав, как он дотронулся до ее шеи, а затем провел пальцами по плечу, переходя со спины на грудь. Но дойдя до ключицы и обведя ее, пальцы исчезли, а Петр вышел у нее из-за спины и сел в кресло, стоящее напротив ее. – Расслабьтесь. Я не причиню вам вреда. Почему вы меня так боитесь?

– Я не... – во рту пересохло и голос прозвучал глухо.

– Умоляю вас, не лгите мне, – он слегка наклонил голову набок. – Так почему вы меня боитесь?

– Я не знаю, ваше высочество, – совершенно искренне ответила Ксения, гадая, зачем он вообще ее позвал.

– Вы теряетесь в догадках и мысленно перебираете все свои грехи и грешки мнимые и настоящие, пытаясь вычислить тот, из-за которого я вас пригласил на беседу, – он усмехнулся, а Ксения почувствовала, как краска залила скулы. К счастью в комнате было темно, и увидеть, как она покраснела, было невозможно. – А ведь я всего лишь хочу поговорить с вами о нашем общем друге, месье Грибовале.

***

Я сидел в кресле и задумчиво разглядывал Ксению Алексееву, которая так ловко окрутила Грибоваля, что тот даже дернуться не мог. Она так старательно меня боялась, хотя я мог бы поклясться, что никогда с ней не сталкивался настолько близко, чтобы начать вызывать столь противоречивые чувства, которые сейчас были написаны у нее на лице большими буквами. Когда я произнес имя Грибоваля, она распахнула глаза и посмотрела на меня так удивленно, что на мгновение даже забыла о том, что должна меня бояться.

– Простите, ваше высочество, вы хотите поговорить со мной о Жане? Но... господин Лобов заверил меня, что мне не придется шпионить за ним. Жан очень хороший человек и я не хочу предавать его доверие.

– Весьма похвально, – я улыбнулся. – Но мне неинтересны его маленькие секреты. И Андрей Лобов был прав, когда говорил вам, что вы не будете шпионить за человеком, к которому явно неравнодушны. Мне интересно только одно, он сделал вам предложение?

– Он намекал о такой возможности, – уклончиво ответила после секундного замешательства Ксения.

– Отлично, просто отлично, – я только что руки не потер. – Ксения, прекрасная и умная женщина обычно беспощадна, и я говорю это не для красного словца. Грибоваль когда-нибудь излагал желание поработать на Фридриха Прусского в вашем присутствии?

– Да, он говорил, что хотел бы послужить этому безусловно талантливому полководцу, – уклончиво ответила Ксения.

– Вы обязательно должны уговорить его сделать это. Боле того, вы должны будете убедить Грибоваля, что службу у прусского короля лучше всего проходить в Дрездене и Лейпциге.

– Что? – она удивленно моргнула. – Но каким образом я сумею сделать это?

– Скажите, что всю жизнь мечтали посетить именно эти города, – я пожал плечами. – Неужели вы думаете, что месье Грибоваль не уступит в такой малости любимой женщине, особенно, если его желание совпадает с его?

– Я не понимаю...

– А вам и не нужно, – я улыбнулся. – Вы должны убедить его, что ехать дальше не можете и попросите увезти вас в Дрезден, и поступить на службу к Фридриху. Все, большего от вас никто не требует, кроме одной малости, принять на службу весьма расторопного малого, который поедет с вами в Саксонию. Ну а ежели случится так, что не сложится у вас с месье Грибовалем, то вы всегда сможете вернуться домой. Думаю, небольшая деревенька в границах Ораниенбаума станет для вас достойным утешением и, разумеется ваше место в свите Великой княгине всегда будет ждать вас. Мария Алексеевна очень ценит ваше присутствие и будет скучать.

– Вы так говорите, ваше высочество, будто точно знаете, что король Фридрих прибудет скоро в Дрезден, и месье Грибоваль сумеет обратиться к нему, чтобы поступить на службу, – Ксения видимо устала бояться меня и теперь решила, что ей не мешало бы узнать подробности. Вот только я не собирался посвящать ее в такие деликатные дела как слежка за строящейся обороной городов.

– Скажем так, я подозреваю, что он скоро посетит Дрезден и останется в нем на некоторое время, – уклончиво ответил я.

– Может быть, мне и его требуется соблазнить, коль скоро месье Грибоваль поступит к его величеству на службу? – она иронично изогнула бровь.

– Вы не сможете этого сделать, – я усмехнулся. – У его величества весьма, хм, интересные предпочтения. Скажем так, вы не сможете этого сделать, потому что не умеете играть на барабане.

– На барабане? – она несколько раз моргнула.

– Да, именно. Вы должны уехать пока мы остановились здесь в Уфе, – мы обменялись взглядами, и я поднялся, протянув ей руку. – Не смею вас дольше задерживать, Ксения Митрофановна.

– И все же, как я объясню месье Грибовал. Мое так внезапно появившееся желание покинуть молодой двор и сбежать с ним, да еще и в Саксонию?

– Да как угодно. Можете сказать, что я скотина этакая осмелился приставать, лапы распускал и вообще склонял к весьма сомнительным забавам, – я пожал плечами. – А Саксония сейчас как раз захвачена Фридрихом и из-за нее Российская империя ведет некоторые территориальные споры с Пруссией, так что спрятаться от похотливого цесаревича именно там – очень хорошая идея.

– Да, такая версия подошла бы, если бы не одно «но», с чего бы мне отказывать вашему высочеству, ежели бы вы действительно захотели предаться со мной разным интересным забавам? – она лукаво улыбнулась, совершенно перестав меня бояться.

– Осторожно, Ксения Митрофановна, а то я вполне могу воспользоваться столь откровенным приглашением, – я улыбнулся и подвел ее к двери. Турок словно ждал этого момента, потому что дверь распахнулась, и он принял руку Ксении из моей. – Благодарю за приятную беседу, Ксения Митрофановна, – обозначив поцелуй на тыле ее кисти, я вручил нашу Елену, которая притащит с собой Троянского коня прямиком на место, Турку и кивнул Олсуфьеву, который выдернул меня от осмотра светлицы, куда посели Машку, сообщением, что башкирский старшина хочет поговорить со мной.

Турок ушел, а Олсуфьев вошел в кабинет с немолодым уже башкиром.

– Таймас Шаимов, тархан и старшина Кара-Табынской волости Сибирской даруги Уфимского уезда, – представил его секретарь. Я плохо представлял себе обычаи башкир, поэтому просто указал на кресло.

– Приветствую тебя, Таймас-батыр. Увы, предложить присесть могу лишь в кресло. Извини, ежели что не так.

– Это большая честь для меня, ваше высочество, – я мог бы и не выделываться, Таймас прекрасно говорил по-русски и знал, как себя вести перед титулованной особой. – И я с удовольствием посидел бы с вами, выпил чая, но заботы требуют от меня грубо нарушить все законы гостеприимства. К тому же, я пришел сюда просить, а просителю негоже рассиживаться, отнимая ваше драгоценное время.

– И чего же ты хочешь просить у меня, Таймас-батыр? – тихо спросил я. – Я ведь мало что могу сделать без оглядки на государыню Елизавету Петровну да на Сенат.

– Я знаю, но, может быть, вы как-то сумеете повлиять на людей, – и он вытащил из-за пазухи сложенный лист бумаги. – Это постановление Сената. Здесь сказано, что необходимо провести межевание и огородить землю под крепостями и выделенную каждой крепости полоску земли городьбой, дабы исключить вторжение на земли башкир. Постановление-то есть, вот оно, и даже межевание было проведено по всем правилам, но только приказ этот никто соблюдать не собирается, вот в чем дело.

– Я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы подобное больше не повторялось, – я наклонил голову, с трудом сдерживая рвущиеся с языка проклятье. Еще одно доказательство того, что половина указов просто шла на растопку. Подобное положение дел уже конкретно так начало надоедать. Настолько, что я готов был прямо сейчас вызвать всех причастных и устроить им допрос с пристрастием, просто для того, чтобы полюбоваться, как они крутиться начнут.

– Я верю, что вам удастся как-то обуздать людей, иначе и до беды недалеко.

– Какова же твоя вторая просьба, Таймас-батыр?

– Хочу просить, чтобы взяли вы с собой в ваше путешествие юношу. Он потомственный тархан рода Шайтан-Кудей и вскоре предстоит ему вести за собой людей. Вот только горяч Юлай без меры, если нрав свой не обуздает, то приведет свой народ не к процветанию, а прямиком в остроги. Вот я и хочу, чтобы при вас, ваше высочество, Юлай Азналин побыл, хотя бы некоторое время, – пока я размышлял, на кой хрен мне уперся башкирский парень в свите, Таймас продолжил. – Я могу его позвать, чтобы представить вашему высочеству? – я только кивнул, а что еще делать, к тому же просьба не то чтобы слишком уж невыполнимой была. Таймас тем временем быстро вышел и зашел обратно в комнату с тем самым пареньком, которого за распределителя местных хором подписали, когда на подворье въехали и пребывали в растерянности. – Вот этот юноша, о котором я говорил, – я лишь махнул рукой, подтверждая, что Таймас спокойно может заводить в кабинет башкирского парня.

– Адам Васильевич, будь другом, устрой юношу, – Олсуфьев был как всегда безукоризненным, а Таймас тут же начал откланиваться. Ладно, завтра посмотрим, что к чему, тем более, что быть нянькой я не устраивался.

Глава 14

– Как ты думаешь, Василий Никитич, Великий князь все еще в Уфе находится, или же уже несется сломя голову к Екатеринбургу? – Брылкин выглянул в окошко быстро ехавшей дороге, внимательно разглядывая пыльное облако, появившееся в поле его зрения, когда карета чуть наклонилась на повороте. – Мы никак не можем его догнать, а это, знаете ли, можно за знак Свыше принять, может быть, нам и не следует его догонять?

– Это в тебе, Иван Онуфриевич, старческое брюзжание знак подает, что такие путешествия уже не для таких старых перешников, как мы с тобой. Да что ты там такого углядел, просто не отлипнешь от окна? – Татищев раздраженно посмотрел на своего спутника. За эти дни они настолько надоели друг другу, что с трудом держались себя в рамках приличий не начиная ссориться по пустякам.

– Да сдается мне, что кто-то нас нагоняет, не щадя коня, – задумчиво ответил Брылкин, не отреагировав на подначку Татищева про старых перешников. – И дай-то бог, что это не разбойники какие. Вот что, Василий Никитич, давай-ка вооружимся, чтобы в случае нападения преподать этим татям хороший урок, такой, чтобы до конца жизни запомнили.

– Это ты, Иван Онуфриевич хорошо подметил, уж позволить себя грабить безнаказанно – это совсем последнее дело, – и Татищев вытащил из-под сиденья коробку, в бархатном нутре которой хранился прекрасный пистолет вместе со всеми принадлежностями для заряжения. Руки помнили, как это делается, и Татищев принялся оснащать пистолет, практически не глядя на то, что он делает. Брылкин, сидящий напротив, деловито снаряжал уже второй пистолет, первый, заряженный, лежал рядом с ним на сиденье.

Облако пыли приближалось к карете. Возница, увидев то же, что и Брылкин, решил уйти от явной погони, и хлестнул лошадей, которые понеслись с удвоенной силой. Пассажиров в карете начало болтать, как на корабле в шторм.

– А ну не гони, окаянный! – заорал Брылкин, умудрившись несколько раз стукнуть кулаком в стенку кареты, чтобы возница его услышал. – Запорю, сволочь!

Если возница и услышал его окрик и стук, то предпочел сделать вид, что все потонуло в грохоте копыт. Ситуация стала абсурдной в том плане, что пассажиры рисковали не дожить до встречи с предполагаемыми бандитами и свернуть шеи, находясь в карете.

Татищев сумел открыть окно, высунуть в него руку с зажатым пистолетом и выстрелить в воздух. Вот этот звук возница прекрасно услышал. Как услышали его кони, которые, хоть и испугались, но, вместо того, чтобы нестись еще быстрее, внезапно сами без понуканий замедлили шаг, а затем встали, слегка подрагивая от усталости и пережитого страха.

– Вот паразит какой, – Татищев помог сесть на сиденье упавшему на пол Брылкину и выпрыгнул из кареты на улицу, прихватив с собой один из заряженных пистолетов обер-прокурора. – Ты что козел безрогий, угробить нас с Иваном Онуфриевичем захотел? Да и лошадей едва не загнал! Самого в оглоблю впрягу, будешь тянуть карету до самой Уфы, паскудник!

Крича, Татищев размахивал пистолетом, и не давал вознице оправдаться. Наконец, возница сплюнул и ткнул пальцем куда-то за спину брызжущему слюной Татищеву. Только тогда Василий Никитич услышал топот копыт. Судя по звуку к нему приближалась одна лошадь, а так как разбойники предпочитали не нападать в одиночку, то Татищев почти не опасаясь повернулся к остановившемуся коню и спрыгнувшему на землю всаднику, который быстрым шагом подошел к нему, удерживая на голове треуголку, которая так и норовила слететь из-за внезапного порыва ветра. Увидев, что Татищев держит в руке пистолет, всадник остановился и поднял голову, чтобы Василий Никитич смог его рассмотреть.

– Ты бы пистоль опустил, Василий Никитич, – приятный баритон показался Татищеву знакомым. Прищурившись, он внимательно оглядел мужчину с ног до головы и опустил оружие.

– Петр Иванович, ты ли это? – из кареты вылез Брылкин, тоже держащий в руке пистолет, перевел взгляд на Татищева, и негромко выругался.

– Вот же, Панин, сукин сын, из-за твоей торопливости, мы тебя приняли за лихого человека, а наш возница и вовсе решил нас угробить, когда пыль тобою поднимаемую углядел, – с этими словами Брылкин отошел подальше от кареты и разрядил пистолет, выстрелив в воздух. Его примеру последовал Татищев. Возница, быстро поняв, что они собираются сделать, заранее принялся успокаивать лошадей. Его примеру последовал Панин, но, несмотря на их усилия лошади все равно вздрогнули и переступили с ноги на ногу. Когда же оружие было разряжено, Татище с Брылкиным вернулись, и обер-прокурор вперил в Панина суровый взор. – И куда же ты так несся, Петр Иванович, что нас так перепугать сумел?

– Несся я потому что подумалось мне, будто кони ваши понесли, слишком уж резво вы от меня убегать начали, – хмыкнул молодой офицер. – Только вот едва пулю не получил за доброту свою, и желание помочь ближнему, оказавшемуся в беде.

– Ой, ли, – насмешливо перебил его Татищев. – А не с тем ли прыть такая у тебя открылась, Петр Иванович, что думал ты, будто прелестницу какую спасать будешь, а не двух ворчливых государевых слуг? Да не смущайся так, о твоих лямурах уже не то что весь Петербург шепчется, уже вся Российская империя обсуждает. Уже даже брату приходится оправдываться перед государыней, когда самые изощренные слухи до нее доходят.

– Наветы это все, Василий Никитич, – насупился Панин.

– Конечно, Петенька, наветы, а как же, – хмыкнул Брылкин. – Так что тебя занесло так далеко от салонов? Почитай до Уфы уже доскакал. Небось, скоро увидим разгневанного мужа-рогоносца, от которого наш возница тоже станет убегать, за татя страшного приняв?

– Иван Онуфриевич, ну что вы, право, – Панин уже красный как свекла пытался оправдаться от насмешек двух уже немолодых мужчин, которые насели на него с двух сторон. Даже его лошадь успокоилась, и, как ему показалось, с интересом прислушивалась к разговору. – Никто за мной не гонится. Послание я везу Великому князю, ответ на его прошение Сенату и ее величеству, государыне Елизавете Петровне.

– И о каком прошении идет речь? – Брылкин тут же перестал ерничать и пристально посмотрел на Панина. – Ежели это секретная информация, то лучше не говори, ну, а если ничего секретного нет, то уважь стариков.

– Да какие вы старики? Нашли стариков, – Панин сдвинул треуголку со лба и протер испарину. Осень стояла на редкость теплая и сухая, словно сама погода благоволила путешественникам. – И нет никакого секрета в том, что его высочество еще из Тулы послал прошение о том, чтобы производить временную ротацию, как он назвал весьма емко смену губернаторов и градоправителей. Что мол, ему виднее будет со стороны, кто больше подходит куда, но так как такие решения один он принимать не уполномочен, да и не пойдет на такое, то просит дать ему полномочия временно менять людишек, а то и вовсе временно назначать на должности, ежели Андрей Иванович, который с ним поехал, чтобы хозяйство свое проверить, крамолу какую обнаружит и арест провинившегося произведет. Ну и бумаги направит к государыне на рассмотрение, или она утвердит его назначения, или не утвердит, тогда грамоты соответственные отошлет, да ему экземпляр для ознакомления. Вот утвержденные полномочия и везу.

– Надо же, умно поступает, осторожничает Великий князь, – задумчиво проговорил Брылкин. – На пролом не прет. Интересно, он сам свои мысли озвучивает, или же все-таки этот лис Штелин, да прибившийся откуда-то Криббе его устами говорят?

– Я разговаривал с его высочеством, – Татищев поморщился, вспомнив этот разговор и насмешливый, совсем не юношеский взгляд Петра Федоровича, – и вот что я могу тебе сказать, Иван Онуфриевич, Петр Федорович, естественно прислушивается к мнению своего окружения, но все его решения иной раз и вразрез могут идти с их мнением. Но они только зубы сжимают, и не противятся его воле. Да что уж там, если волчара этот Ушаков из его рук едва ли не ест, то что о других говорить? А уж Ушаков еще при Петре Алексеевиче начинал, и редко, когда не ту сторону выбирал. Да и то, умудрялся быстро доверие вернуть. У Андрея Ивановича нюх на это дело, так что делай выводы сам, а я-то свои уже сделал. Не просто же так мы с тобой в Уфу поехали.

– Ладно, отдохнули и будет, – нарушил воцарившееся молчание Брылкин. – Полезай в карету, Василий Никитич, а то мы никогда до Уфы не доедем, а доедем, так окажется, что Петра Федоровича и нет там уже.

***

– Что со мной, Гертруда, что со мной не так? – Мария упала на разобранную постель и уткнулась в подушку, которая все еще хранила запах ее мужа. Петр уже покинул ее, а она сама долго не могла встать, потому что чувствовала недомогание. Когда же Гертруда пришла, чтобы сменить простыни, как она делала это каждое утро, то обнаружилось, что причина недомогания Великой княгини в женских днях, которые она уже ненавидела лютой ненавистью, потому что они означали, что она снова не смогла понести ребенка.

– Может быть, вы еще слишком молоды, чтобы забеременеть? – Гертруда прекрасно понимала причину расстройства своей молодой госпожи, но, тем не менее, благодарила Богородицу за то, что та отодвигает момент зачатия, потому что не все женщины выживали при родах, а с недавних пор у нее грудь сжимало от плохих предчувствий. Хотя, скорее всего, она себя накручивала, и сама понимала это, но справиться со своим чувством не могла.

– Молодость никогда не была отговоркой для неспособности обеспечить трон наследником, – Мария подняла бледное лицо от подушки. – Я не могу так навредить Петру.

– А что вы можете сделать, ваше высочество? Что? Если Господь не дает пока вам ребенка, значит, так надо. И потом, вы подумали, что в этой поездке может случиться много всякого. Будет лучше, если вы скинете дитя? – Гертруда раздраженно встряхнула платье.

– Нет, не лучше, – Мария встала с отвращением глядя на кровавое пятно. – С этим надо что-то делать. Я не могу все время сидеть в своих комнатах, и носа не показывать наружу.

– Но так делают все знатные дамы, – Гертруда сочувственно посмотрела на Марию.

– А что делают не знатные дамы? Ведь та ж служанка не может не пойти работать из-за женских недомоганий.

– Ваше высочество, ну зачем вам знать это? – Гертруда сложила руки в молитвенном жесте. Ну что за неугомонная девчонка. Да еще и Великий князь только и делает, что поощряет жену, а не велит, как многие мужчины его положения не лезть в мужские дела.

– Что значит, зачем? Чтобы не стать затворницей собственного тела. Раз я не в состоянии зачать дитя, то должна как-то по-другому помогать моему супругу, а не сидеть в четырех стенах, стеная о тяготах женской доли, – Мария решительно накинула на себя тяжелый парчовый халат и подошла к двери. – Мне нужно, чтобы кто-нибудь передал его высочеству, что я хочу с ним поговорить, – обратилась она к гвардейцу, охранявшему дверь в ее временные покои.

– Как прикажите, ваше высочество, – и гвардеец кивнул второму, стоящему вместе с ним на часах. Второй гвардеец подвинулся так, что перекрыл полностью проход к двери, в то время как тот, к кому обратилась Мария, быстро пошел искать его высочество, чтобы передать слова княгини.