Текст книги "Тайна наложницы"
Автор книги: Шахразада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Я ждала тебя, милый, – просто сказала она, впервые назвав так ваятеля и вложив в это слово столько нежного огня, что скульптора пронзила настоящая боль. Он приблизился, протянув руки и шепча ее имя, но Ананке погасила лампион взмахом покрывала. Ипполит озадаченно остановился во тьме, но молодая женщина нашла своей рукой руку художника и потянула его за собой к выходу.
– Идем! – Властный призыв, зазвучавший в ее голосе, заставил Ипполита повиноваться. Они вышли через калитку с другой стороны сада и направились по тропинке к наезженной сотнями повозок дороге. Серп молодой луны светил неверно и слабо, готовясь окунуться в сгущающиеся облака. Торопливо, почти бегом, не оглядываясь, шла Ананке по тропинке вдоль прибрежных холмов.
Ипполиту передалась ее серьезность. Следуя за ней в полном молчании, он любовался походкой женщины. Она шла, прямая, как тростинка, свободно развернув плечи. Стройная шея гордо поддерживала голову с тяжелым узлом волос высоко на затылке. Хитон подчеркивал гибкость ее тела. Маленькие ступни уверенно находили дорогу, и тонкие ножные браслеты слабо позванивали на ее щиколотках.
Дорожка исчезала в тени гигантского платана. За стеной темноты холодным светом вспыхнул открытый беломраморный портик. Тонкие колонны обрамляли полукруг гладких плит, в центре которого на пьедестале из черного камня стояло бронзовое изображение богини. По изогнутому луком телу и разведенным рукам художник узнал Афродиту Сочетающую. Ананке сняла ожерелье, положила его к ногам богини и обвила руками шею Ипполита. Ее поднятое вверх лицо и ясные сияющие глаза были отчетливо видны в мерцающем свете луны.
– Я готова стать твоей моделью… и твоей женщиной… для меня не может быть одного без другого… Ты изваяешь совершенную Красу, а я буду молить Афродиту о помощи…
Ипполит положил ладони на крутые и упругие бедра и притянул к себе молодую женщину. Горячее под тонкой тканью тело любимой прильнуло к нему. В голове Ипполита затуманилось, и он глухо выговорил:
– Нет, о моя греза. Я не буду создавать богиню, я изваяю тебя, прекрасную и сильную, для восхищения народа Эллады, ибо я люблю тебя так, как не любил еще ни одну женщину! О, Афродита, трепетная и пылкая богиня, будь мне помощницей, даруй победу в моих дерзаниях! Прими мою просьбу и зажги жаркой страстью мою Ананке!
– Это лишнее, милый! Ты еще не знаешь меня… – прошептала девушка, подставляя губы и с легким стоном откидываясь назад под его поцелуем.
Хитон с шелестом спал наземь, но молодая женщина изо всех сил уперлась в широкую грудь Ипполита.
– Пойдем… дальше, – умоляюще прошептала она, уклоняясь от его рук. – Я так долго ждала этого дня… Сегодня быков увели в горы…
– И что же? – не понял Ипполит.
Ананке мгновение колебалась, опустив голову, потом порывисто приникла к его груди.
– Ты знаешь древний обычай земледельцев? – едва слышно спросила она.
– Обряд служения Матери-Земле на только что вспаханном поле?
– Да-да! Ночью, на только что вспаханном поле, обнаженными, как сама Гея… принять в себя могучую плодоносную силу… пробудить ее…
Ипполит безмолвно сжал руку девушки.
Гребень горы резко выступил в сиянии зашедшей на ту сторону хребта луны. С восточной стороны на долину надвигалась глубокая тьма, но Ананке уверенно ступала по невидимой дороге.
– Скоро звезды заблестят ярче, станет светлее, – тихо сказала она, не оборачиваясь.
– Как же ты видишь дорогу? – спросил художник. – Она знакома тебе?
– Знакома. Там, впереди, заветное поле. В ночь полнолуния женщины собираются здесь для свершения древних таинств Деметры…
– Ты участвовала в Фесмофориях? Я смотрел на них не раз, но тебя не видел…
– Не заметил меня, – с легким упреком поправила молодая женщина. – Правда, я участвовала не каждый год. А на заветное поле, поверь, тебя бы не пустили, так как только женщинам и только молодым разрешен туда доступ в ночь великого праздника.
– После бега с факелами?
– Да, после бега с факелами жрицы Деметры выбирают двенадцать из нас. Для непосвященных празднество заканчивается, а мы, нагие, бежим глубокой ночью те тридцать стадий, которые отделяют поле от храма.
– И что же совершается на поле?
– Этого нельзя рассказывать, это – женская тайна. Все мы связаны клятвой… Но она запоминается на всю жизнь. И бег по полю нельзя забыть: ты бежишь под яркой высокой луной в безмолвной ночи рядом с быстрыми и красивыми подругами. Мы мчимся, едва касаясь земли, а все тело звенит, как струна, ищущая прикосновения богини. Ветки мимолетно касаются тебя, ветерок ласкает разгоряченное тело… Остановишься, а сердце так бьется… Раскинешь руки, вздохнешь глубоко-глубоко, и кажется – еще миг, и унесешься вдаль, в запах травы, леса, далекого моря, и растворишься в лунном свете, как исчезает соль, брошенная в воду, как разносится ветром легкий дымок очага… Нет ничего между тобою и матерью-Геей… Ты – Она, а Она – ты.
Ананке умолкла, слегка задыхаясь от быстрой ходьбы. Справа стеной темнела опушка рощи. С севера чуть виднелась нечеткая полоса деревьев, ограничивающих поле. Сияние за горой угасло, все кругом затихло, только доносился едва слышный шелест листьев. Звезды, горевшие в глубине черного неба, проливали на землю нежный свет тишины и уединения. Ипполит ясно различал стоящую рядом Ананке, но ничего не видел уже в нескольких шагах. Они стояли, прислушиваясь к ночи, накрывшей их своим непроницаемым покрывалом, потом медленно свернули с тропинки в поле. Много раз вспаханная земля была пушистой, сандалии глубоко погружались в нее. Наконец они оказались примерно в центре поля.
Молодая женщина остановилась, глубоко вздохнула и бросила на землю свой плащ, знаком дав понять художнику, чтобы он сделал то же. Ипполит повиновался. Обнаженная Ананке выпрямилась и, подняв руки к затылку, распустила волосы.
Ипполит бросился на колени, его руки скользнули по гибкой спине, почти сошлись на талии и вновь разошлись на бедрах, очертив дивные линии тела возлюбленной. Ваятель прижался лицом к животу, откинулся назад и, не опуская рук, с молитвенным восхищением глянул вверх, в лицо Ананке, поклоняясь ей как богине. Девушка молчала, ее пальцы сжимались и разжимались, лаская волосы Ипполита, скользили по его затылку, плечам… От влажной вспаханной земли шел сильный свежий запах. Казалось, сама Гея, юная, полная плодоносных соков жизни, раскинулась в могучей истоме…
Ипполит почувствовал в себе силу титана. Каждый мускул его мощного тела приобрел твердость бронзы. Он схватил любимую на руки, поднял ее к сверкающим звездам, бросая вызов равнодушной вечности живым огнем красоты Ананке.
Горячие руки обвили его шею, громадные, ставшие совершенно черными глаза заглянули в самую глубину души, жаркие губы слились с его губами, и звездное небо исчезло. Земля приняла обоих на свое просторное мягкое ложе… Тесно соприкоснувшись нагими и вытянутыми, как струны, телами, дрожа от страсти, они долго лежали без движения, в нескончаемом поцелуе, потрясенные острым наслаждением близости.
Лицо Ананке стало строгим от сдвинутых бровей и расширившихся ноздрей. Губы молодой женщины раскрывались под губами Ипполита. Наконец их языки нашли друг друга и сплелись в неутолимом стремлении к безраздельному слиянию.
Ананке вздрогнула, отняла губы в попытке освободиться и попыталась сжать колени, сопротивляясь разъединяющему их колену Ипполита. Рот ее страдальчески искривился, веки опустились…
Ипполит сдавил ее своими могучими руками, прижал гранитным телом олимпийского борца. С умоляющим стоном Ананке раскрылась навстречу его желанию.
Пламенея от страсти, она зашептала:
– От твоих поцелуев кружится голова. Они околдовывают и завораживают… Кажется, что я преображаюсь вся… преображаюсь для тебя…
Ипполит знал это… Оттого и не могли забыть его даже самые избалованные и искушенные гетеры, именно преображаясь в его объятиях. Страсть жаждущего красоты художника множилась от каждого изгиба прекрасного тела, стремилась впитать, запечатлеть каждое движение, вспыхивала тысячами прикосновений и поцелуев. Ипполит заново создавал, лепил тело Ананке, губами, руками, всем своим существом постигая изменчивые переливы его форм и линий.
Ананке впервые осознала свою красоту: в прикосновениях Ипполита она обретала целостность, казалась безграничной в пламени страсти… Она пришла из прошлого и устремлялась в бесконечность будущего, сливаясь воедино с беспредельностью моря и неба, высотой гор и облаков, цветением растений…
Ананке душой и телом сливалась со всеми древними женщинами, прошедшими по лону Геи, и всеми теми, которые еще пройдут по нему много лет спустя… Она закинула руки за голову, выгибаясь дугой и снова выпрямляясь. Ее твердые груди с набухшими сосками то упирались в грудь Ипполита, то отстранялись, стремясь к его ладоням, заполняя их, как отлитые в бронзе чаши.
Широкие бедра образовали могучий круг, плотно охвативший Ипполита. Великолепные изгибы тонкой талии усиливали стремление к слиянию, упроченное объятием стройных ног. Ипполит упоенно созерцал эту вызванную им страсть Ананке, воплотившей в своем теле всю древнюю силу Женщины. В теле, напоенном всеми соками бессмертной жизни, всеми ее пламенными и неукротимыми устремлениями… Возлюбленной, принявшей его в неистовом желании отдаться так полно и беззаветно, как никто из женщин.
Желание, страсть, слившиеся с вдохновением художника, длились у Ипполита всегда долго. Исступление Ананке ослабевало, невольные вскрики и стоны становились тише…
С пылающими щеками и разметавшимися волосами, нежная и признательная, она смотрела на Ипполита из-под ресниц. Одна ее рука продолжала обнимать шею художника, другая медленно, точно во сне, скользила по твердым выступам мышц на его руках, плечах, спине. А он с горячей благодарностью покрывал ее всю нежными поцелуями, вновь и вновь обводя рукой и как бы утверждая в памяти все линии ее тела.
Это созерцательное поклонение храму тела сменилось желанием полнее и глубже вобрать в себя его красоту. Тогда в руках Ипполита появлялась покоряющая сила, соски грудей Ананке пробуждались под губами художника, дерзко расходясь в стороны от сбивающегося дыхания…
Ипполит и Ананке забыли обо всем, кроме своей страсти, неистощимой, как море, и чистой, как огонь.
Неожиданно, склонясь над лицом любимой, художник увидел ее ресницы, тонкие пряди волос на лбу и темные круги вокруг глаз. Он оглянулся на близкие края поля, ночью казавшегося необъятным. Долгая осенняя ночь кончилась.
Ананке, почувствовав перемену в Ипполите, очнулась и с детским изумлением посмотрела на быстро наступавший рассвет. Лучами восходящего солнца осветился склон ближайшей горы, в просвете внизу показалась долина с багряными кронами деревьев. Осенняя роща у дороги превратилась в алую стену, вдали послышалось блеяние овец.
Ананке, счастливая и доверчивая, поднялась навстречу первым лучам, улыбнулась и глубоко вздохнула, подняв к небу гордую голову. Руки поднялись к волосам извечным жестом женщины – владычицы и хранительницы Красоты, томительной и влекущей, неизбежно исчезающей и без конца возрождающейся вновь, пока существует на земле род человеческий…
И художник, любуясь Ананке, понял, что не будет ему больше покоя в жизни, пока не совершит он подвига, самой Афродитой предназначенного ему. Пока не создаст в камне или бронзе это совершенство, захватывающее душу и зажигающее тело, остановив летящий миг, пленив ускользающее движение формы. Пока не подарит миру творение, воспевшее красоту и любовь, что соединились в прекрасном теле.
Однако богам, должно быть, показались эти мечты ваятеля излишне дерзкими. Быть может, они решили, что им одним дано творить красоту, а смертным следует лишь смиренно поклоняться ей. Быть может, поэтому они затмили разум Ипполита, затмили в тот самый миг, когда замысел его статуи встал перед ним во всем своем величии и простоте.
Даже лицо Ипполита в этот миг изменилось – оно более не горело страстью, глаза потухли. А в руках появился нож, которому неоткуда было взяться на перепаханном поле. Разве что он принес его в складках плаща…
Короткий взмах… Жестокий отсвет встающего солнца ослепил Ананке и…
– Теперь твоя краса всегда будет со мной, – прохрипел он, нанося удар за ударом. И закончил свой кровавый труд простыми словами: – И, значит, живая ты мне уже не нужна…
Конечно, этих, последних слов девушка не слышала, как не слышала уже более ничего. Лишь изумление жестокой несправедливостью мира сумела ощутить она в то мгновение, когда сердца ее коснулось обжигающе холодное острие…
Ананке умолкла. Не услышав более ни одного вопроса, однако увидев боль, что плескалась в глазах халифа, девушка нашла в себе силы закончить печальную повесть:
– Но, к счастью, дух Ананке – мой дух – не попал ни в рай, ни в ад, не растворился в мировом эфире, ибо он наполнился желанием мстить… пусть и одному-единственному, к тому же обезумевшему мужчине. Однако богам показалось, что я достойна не упокоения, а новой жизни, пусть и совсем отличной от жизни той, прежней.
Бог Хронос, отец и наставник всех богов, взял меня к себе и дал имени Ананке новый, страшный смысл, ибо теперь я звалась Предопределенностью, по-ромейски Нецесситатой. Три сестры Мойры, мои дочери, от начала дней, ибо это тоже было угодно отцу всех богов, стали ткать нити человеческих судеб: Клото, старшая, прядет нить каждой человеческой жизни, Лахесис, средняя, назначает жребий каждой человеческой жизни, а Атропос, младшая, неотвратимо обрезает нить жизни в назначенный час. Долгие годы, ибо Хронос властен над временем так же, как и над миром, я была обречена появляться в покоях и гаремах, являться воинам и владыкам и открывать им их судьбу.
Ты первый увидел сначала разум, а потом заметил прекрасное тело, сначала прислушался, а затем уж возжелал. И потому, открыв тебе, халиф, предназначение, я наконец стану свободной и упокоюсь, ибо нет страшнее доли, чем видеть прошлое и будущее всего мира и каждого человека в нем…
– О нет… – Халиф закрыл руками лицо. Он не хотел никакого предсказания, он даже боялся его! Он желал лишь долгих лет рядом с этой мудрой красавицей. И более не желал ничего.
Но Ананке была неумолима. Так всегда бывает неумолима судьба.
– Знай же, юный халиф, что твоя жизнь будет удивительной и необыкновенной. Ибо ты узнаешь великую славу и великую печаль. Твоя жизнь будет разделена на две: жизнь владыки, завоевателя и мудреца – для подданных, и жизнь затворника – для тебя самого. И так будет от того мига, когда ты решишь распорядиться своей судьбой как обычный человек, а не как всесильный повелитель. Теперь же я свободна, ибо открыла тебе все, что могу сейчас открыть… Прощай, мой властелин!
– Мы больше не увидимся, прекраснейшая? – словно в полусне, завороженный этим долгим рассказом, спросил Гарун.
– Я буду видеть тебя, наблюдать за твоими деяниями, подсказывать или указывать на ошибки. До того мига, когда твое решение будет решением обычного человека, а не властителя.
Нежная улыбка тронула губы красавицы. Она встала, склонилась к самому лицу халифа, прикоснулась губами к его лбу и… растаяла.
– Прощай, моя судьба, – только и смог прошептать халиф.
Должно быть, Гарун не поверил словам прекрасной Судьбы. Ибо призвал Салмана, дабы тот нашел чернокосую красавицу, которая должна была остаться единственной обитательницей Верхнего сада.
Салман, пожимая плечами, смог только сказать, что Верхний сад пуст и лишь птицы и кошки теперь обитают в его стенах.
И в этот миг Гарун понял, что правдой было все, что он чувствовал и слышал, правдой было также все, что он узнал о своем предназначении. И наконец, правдой было и то, что его долгая жизнь лишь начинается.
Свиток четырнадцатый[3]3
Ибо как не было в жизни халифа тринадцатого числа, так и не будет тринадцатого свитка в его жизнеописании.
[Закрыть]
Воистину это было так. Правление Гаруна лишь начиналось. Но начиналось мудро и справедливо. Юноша стал усердным посетителем дивана, сместил стариков, привыкших считать своими должности и прилагаемые к ним привилегии. Он назначил нового военачальника и библиотекаря, визиря и наместников. Разослал мирные грамоты многим правителям, в которых заверял их в поддержке добрососедских отношений. Гарун действительно стал аль-Рашидом, что значит Справедливый.
То была лишь одна сторона его жизни. Другой же стала забава невидимкой гулять по прекрасному Багдаду, наблюдая за его жизнью, столь мало похожей на жизнь во дворце.
О нет, Гарун вовсе не собирался колдовским способом превращаться в тень – он просто переодевался в иноземное платье и в сопровождении одного лишь визиря гулял по городу. Слухи об этом увлечении нового халифа, которые в скором времени поползли по городу, лишь забавляли его.
Он своими ушами слышал, как судачили на базаре две почтенные матроны, как вторили этим пересудам в лавках и у мечетей. Гарун даже записывал их слова, чтобы лишний раз прочесть и улыбнуться мудрости и легковерию собственных подданных.
«…вчера вечером видели, как из боковых ворот дворца выскользнули двое иноземцев. Ростом они были точь-в-точь как наш халиф, да пребудет с ним всегда милость Аллаха всесильного, и его визирь. Говорят, что иноземцы эти гуляли по городу до поздней ночи, а потом исчезли в западных воротах дворца. Почтенная Зульфия рассказывала, что отец нашего халифа, уважаемый Мухаммад (да хранит его Аллах всесильный и всевидящий еще дюжину дюжин лет!), тоже иногда развлекался тем, что, переодевшись в платье простолюдина, гулял по базару и слушал городские сплетни…»
«Воистину, сосед, я тоже слышал о таком, но почему-то не мог заставить себя в это поверить. Чтобы изнеженный халиф, который всегда одевается в тончайшие шелковые одежды и невесомые башмаки, вдруг надел простое хлопковое или, о Аллах, такого и представить невозможно, шерстяное платье, чтобы неузнанным погулять по улицам Багдада, подслушивая городские сплетни…»
«У халифа, чтоб ты знала, бесчисленные полчища лазутчиков, которые, это я знаю точно, только тем и заняты, что прислушиваются к городским сплетням».
«О полчищах лазутчиков мне тоже известно, о мой муж и повелитель. Но Зульфия всегда говорит правду… Ну, или то, что сама считает правдой».
«– Но, дядюшка, разве не может наш халиф переодетым бродить по городу? Что в этом недостойного?
– А потому я и не верю, что халиф, все дни проводящий в размышлениях о государственной пользе, вдруг начнет надевать кафтан лавочника, чтобы послушать, что говорят в рядах кондитеров или ювелиров.
– А если он влюбился в простую девушку? Как же ему ухаживать за ней?
– Малышка, ну что ты говоришь? Как халифу вообще увидеть простую девушку, а тем более влюбиться в нее? Он же не покидает дворца ни днем, ни ночью, ни в праздники, ни в будни.
– Но как же он найдет себе жену? Ведь говорят, что наш халиф совсем молод… Он же должен жениться!
– Конечно должен! Но не на простой девушке, не на дочери кузнеца или сестре пекаря.
– А почему, дядюшка? Что плохого в том, что жена родом из кузнецов или пекарей? Вот тетя Айше родом из семьи кондитеров. Разве ты хоть раз в своей жизни пожалел, что она не принцесса или иноземка какого-нибудь знатного рода, например, дочь полуночного владыки-конунга?»
Этот, последний разговор записал халиф, стоя за углом улицы Утренних Грез, там, где она пересекается с Главной Базарной улицей. Девушка, которую халиф, конечно, не видел, ибо старался слушать, никому не показываясь, пыталась убедить мужчину с добрым голосом, что чувства человеческие куда выше, чем соображения государственные, особенно если речь идет о столь важном деле, как женитьба владыки. Мужчину халиф тоже не видел, но отчего-то представлял его высоким, сухощавым, чуть согнутым годами, но нестарым. Горячность же девушки была для сердца Гаруна истинным бальзамом. И сейчас халиф вспомнил, как начинались эти прогулки и сколько сил пришлось ему потратить, чтобы доказать визирю их нужность. (Странно, но великому халифу, повелителю половины мира, и в голову не пришло, что он может просто приказать и его послушаются только потому, что он – Гарун-аль-Рашид, властелин и повелитель.)
Первая беседа о необходимости выйти за стены дворца тоже началась с недоуменного вопроса визиря, отчего повелитель не торопится с избранием спутницы жизни, отчего настоятельно рекомендует всем, кто пытается представить халифу племянницу или сестру, старшую дочь или двоюродную тетку, «проваливать, пока цел». Тогда, помнится, визирь почти удовлетворился простым ответом, что выбор спутницы дней есть преответственнейшее решение.
Хотя на самом деле все было не так.
– Но почему, о свет мира? Почему?
– Придет время, мудрый мой визирь, и все станет на свои места.
– Но, звезда вселенной! Сколько должно пройти времени, чтобы ты одарил своих подданных царицей, женой халифа? Сколько должно пройти времени, чтобы ты излечился от юношеских грез?
– Тот день, благородный Умар, когда я излечусь от юношеских грез, станет последним днем великого Багдада, обители правоверных. Ибо сиюминутные и мелкие дела не требуют вмешательства владыки. Только мечты движут тем, кто хочет процветания своему царству.
Визирь тяжело вздохнул. Увы, в словах халифа была доля правды. Ему, молодому, но мудрому Гарун-аль-Рашиду, вовсе не надо было вмешиваться в дела городских старейшин, как не надо было за каждого лавочника решать, сколько и чего продать на шумном и щедром багдадском базаре.
Должно быть, и Гарун-аль-Рашид тоже вспомнил о сем шумнейшем месте на свете. Ибо воспоминание о нем заставило халифа подумать о советниках и диване.
– Знаешь, добрый мой визирь, в последнее время я стал замечать, что рассказы моих советников не дают мне пищи для размышлений, не возвышают мои мечты. Более того, слушая ваши бесконечные беседы и склоки в диване, я засыпаю, а мечты мои превращаются в рассуждения никчемного торгаша.
– Увы, владыка, не всегда среди мудрецов обсуждаются действительно великие свершения, в диване чаще можно услышать ссоры и сплетни, чем возвышенные беседы и истинно мудрые слова.
– Увы, так и есть. Но я стал замечать и еще одну, весьма прискорбную вещь. Мои советники стали лгать мне. Мне, своему халифу! И делают они это не из желания возвыситься в моих глазах, а лишь для того, чтобы просто ничего не делать. Но если мне не рассказать, что в городе мало лекарей, я никогда не узнаю об этом и не распоряжусь построить приют для всех отягощенных болезнями. Если… Тут можно перечислять, увы, очень долго. И каждый раз, когда советнику или мудрецу лень ударить палец о палец, я слышу, что в моем Багдаде все спокойно, что в моей прекрасной стране все славят мое имя и мои деяния, а владыки сопредельных стран полны ко мне почтительного уважения…
– Но, великий халиф, это же правда! Властители сопредельных стран полны почтения, в твоей стране тебя славят даже немые, а в Багдаде все спокойно…
– Ну что ж, добрый мой визирь, вот завтра с утра мы и убедимся в этом.
– В чем, о солнце нашей страны?
– Мы убедимся в том, что в великом и вечном Багдаде все спокойно.
– О Аллах милосердный!
– Да, Умар, ты понял меня правильно. Завтра утром, едва рассветет, мы отправимся с тобой на прогулку по городу.
– Мы?..
– Конечно. Мы выйдем вдвоем через дальнюю калитку в городской стене. Ту, через которую заходят метельщики и золотари…
Визирь лишь тяжело вздохнул. Оказывается, мысли халифа иногда бывают опасными. «О Аллах, вот что значит скрывать правду от халифа… Теперь он увидит все. А это куда страшнее, чем услышать от советника или имама…»
– …Мы наденем иноземное платье и будем беседовать на любом из языков сопредельных стран. Или, быть может, ты захочешь воспользоваться языком франков или ромеев?
– Слушаю и повинуюсь, о халиф!
– Мы пройдем по улицам города, побываем в лавках и мастерских. Быть может, даже заглянем на знаменитый багдадский базар. Аллах великий, я, властелин, никогда еще не прогуливался по торговым рядам нашего базара, этой жемчужины города, его неувядающей славы и вечного его позора…
– Да будет так, – помертвевшими от страха губами прошептал визирь. Уж он-то хорошо представлял, как выглядит базар и что может увидеть в городе халиф.
– Думаю, для первой прогулки нам хватит и половины дня. А когда дневной жар заставит закрыться лавки и харчевни, мы вернемся во дворец.
– Повинуюсь тебе во всем, мой халиф.
И чем печальнее становился визирь Умар, тем радостнее и оживленнее был Гарун-аль-Рашид. Он предвкушал прогулку по городу, как иные предвкушают роскошный пир или ночь любви. Он уже придумывал, как войдет в свои покои, как прикажет принести ромейское платье и сменит чалму на шапку… Он видел, как в сапогах шагает по камням площадей… Вот его руки щупают ткани; вот он прищелкивает языком, услышав ароматы незнакомых яств…
– И ты знаешь, заботливый мой визирь, я, быть может, буду любоваться не только минаретами и коврами, посудой и весенним небом. Должно быть, я увижу немало хорошеньких женщин.
«О, только не это, Аллах всесильный, только не это…»
– Но они же простолюдинки, халиф! Тебе, властелину великой страны, не пристало избирать себе наложниц среди простолюдинок…
– Но разве я сказал «наложница», визирь? – спросил халиф холодно. Если бы визирь уже не был напуган до крайности, то испугался бы до полусмерти одного этого тона.
– О нет, великий халиф! Но я понял тебя именно так…
– Не надо слышать то, чего я не сказал, раб! И уже тем более не надо принимать то, чего ты не услышал, за мои желания.
Визирь покорно склонил голову. О, он уже и не прикидывал, что можно успеть сделать в городе за одну ночь… Он покорно ждал наступления нового дня, как ждет его приговоренный к смерти.
– Я подумал, глупый мой визирь, что, должно быть, смогу встретить ту единственную, что станет звездой моего небосклона, радостью всей моей жизни и счастьем моего последнего дня…
– Но разве нет такой среди равных тебе, о великий? – печально спросил визирь. Он уже предчувствовал, что ответит ему халиф и сопротивлялся скорее по привычке.
– Я ищу не равную, червь… Я ищу единственную. Ищу ту, увидев которую, перестану замечать всех остальных женщин. Я ищу свою мечту, глупец… И мне все равно, равной мне она окажется, простолюдинкой или девушкой высокого рождения. Она будет единственной. Она будет моей мечтой.
