Текст книги "Дуб тоже может обидеться (СИ)"

Автор книги: Рус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 29 страниц)

– Что он говорит? Я ни чего не расслышал! – воскликнул капитан, державший раненного за ноги. – Что он там бормотал?

– Отпустите меня, дети железа, – шептал Абай, открыв красные как кровь глаза. – Отпустите меня в лес... Я не могу больше здесь находиться... Аал Луук Мае, я иду к тебе!

Тело дернулось в последний раз и замерло. Шумно дышавшие мужики не сразу сообразили, что стиснутое со всех сторон тело, больше не старается вырываться. Карл Генрихович осторожно коснулся его виска, стараясь нащупать биение сердца.

– Кажется, теперь точно все, – с горечью вздохнул он. – Что теперь делать? – его взгляд остановился на Смирнове. – Товарищ капитан, его надо доставить в Москву. Этому телу просто цены нет... Здесь я с этим примитивом ничего не смогу узнать!

– В Москву..., – пробормотал разведчик, не отрывая взгляда от лежащего тела. – Как? Пока будет запрос да прибудет самолет, от тела может ничего не остаться... Черт! Что же я предъявлю там?! А?

72

Дальний секрет партизанского отряда расположился прямо в самой гуще орешника, в его тесно переплетенных лещинах. За многочасовое бдение караул оборудовал себе удобный наблюдательный пункт. За стеной прутьев было все аккуратно срезано, на слегка торчащие обрезки накидали земли и все это сильно утоптали. Однако Пашку, одного из самых юных бойцов отряда, такие удобства совсем не радовали. Пожалуй все было совсем наоборот...

– Вот, черти полосатые, – ругнулся тот в полслова сразу же оглянулся, не слышало ли кто. – Чего толку здесь сидеть? Почитай возле самого болота штаны протираю... Вона, дальше только тина да жабье!

С угрюмым видом он вытащил из-за пазухи с трудом выпрошенный наган. Сергеевич его выдавал с таким лицом, словно отрывал от груди собственного ребенка.

– И чего он? – продолжал спорить Пашка с командиром. – Як на посту можно без оружия? Да ни в жизнь нельзя! А вдруг немчура какая пойдет... Я раз! На! На!

Боек револьвера несколько раз щелкнул. Юный партизан с настороженным видом водил стволом оружия по сторонам, выцеливая скрывающегося врага.

– Где же ты, немец проклятый? Подь-ка сюды! – бормотал она, крепко сжимая ободранную рукоять. – А-а-а-а-а! Больно ведь! Ну-ка отпусти ухо!

Невысокий потрепанного вида дядька неожиданно выскочил из-за дерева и уцепил мальчишку за ухо. От испуга тот выронил револьвер на земля и засучил ногами по ореховым пруткам.

– Отпусти, дядька! – с трудом не срываясь на плачь, кричал он. – Больно ужо! Отпусти, а то щас как крикну! Наши в миг тебе выдадут горячих...

– Не балуй малец, – невозмутимо проговорил незнакомец, поднимая с земли оружие. – Кричи сколько влезет. Вот пусть придут и полюбуются на такого партизана! Рубаха в грязи, морда в каких-то цыпках, да вон и револьверт без патрон. Тоже мне боец! Смех один! Таких бойцов вон на кухню надо! Щи варить, да картоху чистить. Эх ты!

Отпустив ухо притихшего пацана, он поправил на нем рубашку и пригладил кое-как его волосы. Потом с укоризненным видом осмотрел его и сунул в руки пистолет.

– На, держи, боец, – усмехнулся мужичок, расстегивая карман на пиджаке. – Вот тебе и документ! – говор был у него немного тягучий, да и окончания некоторых слов он проглатывал, словно не выговаривал. – Читать то поди научили, партизанский часовой?!

Цепко ухватив револьвер, Пашка вновь приобрел свой прежний залихватский вид, а с ним и старые ухватки. Подбоченясь, он внимательно оглядел своего обидчика. Прохожий, как прохожий... Выглядел он совершенно обычно для этого времени. Приглаженные черные волосы, немного навыкате глаза, сверкавшие из под светлой кепки. Из одежды Пашка обратил внимание только на сапоги. Хорошие, крепкие на вид, густо смазанные дегтем – сто лет носить и не сносить.

– Чай не маленький, сумею буквы разобрать, – буркнул он, наконец, в ответ, когда закончил с рассматривать сапоги. – … Э... Маркин Семен Николаевич... Кузьминской школы … село..., – желтоватая бумага с расплывшимися чернилами с трудом поддавались усилиям мальчишки. – Вот, направляется учителем... Учитель что-ли? – пацан уже с любопытством уставился на мужика. – У нас есть уже учительница – тетя Агнешка. А ты?

– Эх, молодежь, – вновь усмехнулся тот, не отвечая на вопрос. – Звать то тебя как, чудо лохматое? – Мальчишка сразу же насупился и спрятал документ куда-то за пазуху. – Меня зовут Маркин Семен Николаевич. Учитель математики.

– Ты мне тут не обзывайся, – обиделся Пашка, хватая собеседника за рукав пиджака. – Во придем к командиру, он тебе и покажет, кто тут чудо лохматое. Понял?! – а сам он в это время пытался незаметно пригладить непослушный вихор на самой макушке головы. – Пошли-пошли, тут недалече... Вона за тем оврагом будут деревья поваленные, а оттуда и рукой подать.

Несмотря на заверения паренька идти им пришлось почти с час, в течение которого Пашка практически не умолкал. Вынужденное одиночество на посту помноженное на долгое ожидание буквально взорвали его. Он что-то постоянно рассказывал, через каждую минуту теребил рукав учителя, а потом забегал вперед и требовательно заглядывал ему в глаза.

– … Я раз и прибег! А Сергеич мне и говорит... Ты Пашка истинный махновец, – тараторил он без умолку. – Посмотри на себя. А что смотреть? Вона все тута! На мне! Рубаха да порты, а что грязные, так я на посту...

– Стоять! – откуда-то сверху из-за наваленных деревьев раздался громкий окрик. – Пашка, подь сюды, стервец! Кого там привел?! А? Быстро! – слышалось, как сверху кто-то шумно слазил, обламывая ветки. – Давай, зови командира! Ну!

Ветки раздвинулись и появилось сначала массивное тело в толстом свитере. Затем с кряхтением показалось и красное от приложенных усилий лицо. Отдуваясь пожилой партизан поправил висевшую за спиной винтовку и только потом спросил:

– Кто таков будешь? Давай, говори все без утайки. Можа ты ихний шпиен? А?

Тот в ответ тихо рассмеялся.

– Отец, ты на мое лицо посмотри, – кепку учитель сдвинул на затылок, обнажив для июльского солнца высокий лоб. – У меня же на лице написано, что я еврей! – однако старый не разделял его оптимизма; такое впечатление, что его вообще было сложно чем-то прошибить. – Юде, отец я, настоящий юде, как немец говорит.... Таких, как я они не любят. Слухи ходят, что в лагеря нас сгоняют...

– … Похож вроде, – тем временем бормотал партизан, хмуря брови. – Жиденок – он и есть жиденок...

– Что же ты Михал Силыч такое говоришь? – укоризненно проговорил другой голос, обладатель которого оказался плотным человеком невысокого роста. – Значит-ца , говоришь еврей, да к тому же учитель. Хорошоооо, – протяжно протянул он. – Нет! Даже не хорошо, а просто замечательно. У нас как раз детишек целая туча – будет чем заняться.

После некоторого молчания он продолжил:

– Меня зовут Голованко Илья Сергеевич. Я местный командир, – последнюю фразу старшина произнес каким-то виноватым тоном. – Ты уж земляк не обижайся на такой «теплый прием». Война, сам должен понимать... Ну, что стоишь как жених на свадьбе, пошли знакомиться с хозяйством!

Пришлый кивнул головой на такое скорое посвящение в партизаны и нырнул вслед за старшиной в густую листву. Внутри он пробирался чуть не на ощупь. Пеньки с разлохмаченной щепой, острые прутки так и норовили ухватить его за штаны и вцепиться в ноги.

– Давай, земеля, вылазь, – из гущи кустов, из которых он уж и не знал как выбираться, его буквально выдернули. – Заблудился?! – засмеялся командир, показывая рукой на небольшую вырубку. – А теперь знакомься... Вона нам сколько! И не чинись, у нас все по простому... Эй, народ! В нашем полку прибыло! Прошу любить и жаловать, Семен Николаевич Маркин. По профессии учитель. Вот, Агнешка, будет тебе помощник! – бросил он в сторону статной светловолосой женщины.

Не прошло и нескольких минут, как со всех сторон набежал народ. Сначала оторопевшего учителя, мнущего в руках кепку, обступили галдящие женщины. С надеждой заглядывая ему в глаза, они спрашивали о своих родственниках, знакомых. Кто-то тут же ему сунул в руку краюху хлеба...

– Откуда это он нарисовался? – недовольным голосом поинтересовался, вынырнувший откуда-то сзади Смирнов.

– Да, спросил я еще толком, – не оборачиваясь ответил тот, разглядывая как Маркин пытается свернуть козью ножку. – Пожду трошки, пусть человек хоть чутка отойдет.

– Смотрю, теряешь ты хватку старшина, – капитан встал рядом с ним. – Что-то не нравиться он мне! Что-то в нем такое есть... Чистенький он какой-то весь, – выдал, наконец-то, Смирнов. – Прилизанный, что-ли... Да, и на спину посмотри! Видишь, как держит?! Ох, непрост он, ох непрост!

Игорь, давай на чистоту, – старшина повернулся к нему лицом. – У нас с тобой трошки не все гладко. Так ведь?! Что кривишься-то? Ну, не нравлюсь я тебе! Поди деревенщиной меня считаешь... Хм, не уж-то угадал. Ну и хрен со всем этим!

На секунду он прервался и быстро окинул взглядом поляну.

– Ты пойми! Чтобы там между нами не стояло, людей это касаться не должно..., – продолжил Голованко, буравя глазами капитана. – Тебе не сегодня завтра назад надо будет уходить, а мне тут жить, с ними... Вон с бабами, детишками, да увечными воевать буду немца. Ты будешь там далеко, а им вот здесь помирать придется... Так что не замай мне их, – он легонько повернул капитана в сторону курящих мужиков. – Ты посмотри на него. Ну какой из него немец?! Пузо торчит, небритый, глаза как стеклянные... Напяль на него китель? А? Тьфу! Мерзость одна получается!

Прищурив глаза, капитан рассматривал новоиспеченного партизана. На свою голову он уже успел напялить кепку с широкой алой лентой. «Не иначе это Пашка, стервец, постарался, – с какой-то затаенной грустью прошептал он. – Друга себе нового нашел... И правда, ведь, несуразный какой-то. Нескладный!».

– Да, Сергеич, пожалуй не прав я, – с трудом смог выдавить из себя капитан. – Ты меня извини... Ладно, пойду, хоть подберу твоему новому бойцу что-нибудь из оружия.

Резко развернувшись, он энергично зашагал в сторону неспешно разговаривающей кучи. Сам Маркин был в середке и судя по его раззадоренному виду неплохо себя чувствовал.

– Видал? – донесся до Смирнова обрывок вопроса.

– Хм, – с ярко выраженным оттенком презрения протянул мальчишечий голос. – Это что... Вот у Абая силища была, это да! Один раз он кружку как сжал, – захлебываясь рассказывал Пашка. – Даже вот следу остались...

– Ты что малец, – рассмеялся учитель. – Шутишь что-ли?

73

2 августа 1941 г. Москва. Высокий дом с мощными колоннами, выстроенный еще при Александре III. 3 часа 41 минута. По огромной пятикомнатной квартире прозвенела трель звонка. Звук был дребезжащий, неприятный. Казалось, его царапающий голос доставал до самой глубины души, заставляя сердце сжиматься от испуга.

– Саш, – в спальне раздался сонный женский голос. – Ты слышишь, Саш, кто-то в дверь звонит?! Да вставай же! Опять из госпиталя наверное...

В ответ низенький плотный мужчина начал сползать с кровати, одновременно с силой растирая воспаленный от недосыпания глаза.

– Боже мой, только лег, – бурчал он, стараясь попасть рукой в рукав халата. – 3.45... Ну, кого еще там принесло?

Звонок, тренькнув в последний раз затих, от чего сделалось еще более жутко. Словно в подтверждение, в дверь кто-то мощно ударил. Это был не просто удар... Нет! Это был Удар! Внушительный, сразу же подкрепленный еще серией таких же, но чуть менее сильных. Так не стучат родственники или подвыпившие друзья, желающие вас проведать.

– Саша, что это такое? – сна уже не было ни в одном глазу. – Саша, не открывай! Спроси, кто там! – Следом послышался звук шлепков босых ног по паркету и через мгновение женщина уткнулась в спину вспотевшего от испуга мужа.

– Александр Александрович, откройте! – из-за двери прокричал чей-то до боли знакомый голос. – Александр Алесандрович, это я Витя! Вы дома?

После еле слышного шороха за дверью появился новый голос:

– Профессор Вишневский, к вам из наркомата внутренних дел! Открывайте!

Его руки сами потянулись к большому, сверкавшему блеском латуни замку. Раздался щелчок, и после скрипа двери в прихожую вошли трое мужчин. Первый из них, высокий и нескладный мужичок, в халате, когда-то, по всей видимости, имевшим белый цвет. Двое, стоявшие чуть позади, были в темно-зеленой форме с синими шароварами с малиновыми кантами. Именно на этих кантах почему-то и остановил свой взгляд Александр Александрович, профессор медицины, руководитель Особого Московского клинического госпиталя.

Вошедший первым, обернувшись назад, нервно кивнул. Тогда вперед выступил среднего роста лейтенант (по крайней мере три эмалевых квадрата у него в петлицах было) и, вскинув кисть к фуражке, представился:

– Лейтенант государственной безопасности Филипов. Вам, Александр Александрович, надлежит с нами проехать.

– Сейчас? – спросил в нерешительности профессор, отводя глаза от лейтенанта. – А куда? – Стоявшая за его спиной супруга, тихо пискнула с явным намерением зарыдать.

– Вы только не волнуйтесь, – поспешно заговорил Филипов. – Нам самим буквально недавно позвонили из управления. Приказали срочно доставить вас в госпиталь.

– А... в госпиталь, – протянул, с явным облегчением, Вишневский. – В госпиталь.... Тогда все понятно. Сейчас я! Одну минутку! Вот располагайтесь пока... Сейчас!

Он стремительно словно вихрь исчез в одной из многочисленных комнат, откуда сразу же начало раздаваться какое-то подозрительное шуршащие. Ровно через минуту, лейтенант несколько раз специально бросил взгляд на часы, профессор появился при полном параде. В темном без единой морщинки костюме, с жилетке из под которой выглядывала с ярко-белая рубашка, Вишевский выглядел совершенно иным человеком. Профессором с большой буквы «П».

– И так молодой человек, идемте, – решительно проговорил он, подхватывая с тумбочки светлый портфель. – Посмотрим, зачем так рано понадобился профессор Вишневский.

Столь разительная перемена настроения, да и поведения, объяснялась довольно просто. Профессор полагал, что ночной визит связан с лечением одного из высокопоставленных сотрудников наркомата, который наблюдался у него, в Особом Московском клиническом госпитале.

Однако, Вишневский ошибался! В этим самые часы черные как смоль кургузые автомобили колесили по всей столице, останавливаясь около самых разных домов. В одних случаях это были дворцоподобные кирпичные высотки, где проживали светила советской медицинской науки, в других – воронки тормозили рядом с неказистыми рабочими общежитиями. Лишь одно объединяло все это – грозное выражение «государственная безопасность», открывавшее самые закрытые двери и приводящее в замешательство самых сильных мира сего.

– Вот же госпиталь, – Вишневский дернулся, указывая на окно, за которым проносился роскошный парадный вход в госпиталь. – Почему же мимо едем?

– Не беспокойтесь, Александр Александрович, – обернулся к пассажиру лейтенант. – Мы подъедем к заднему входу... Такое было указание.

Едва автомобиль остановился возле небольшой площадки, на которой уже находилось 4 машины, профессор выскочил из машины и быстро пошел ко входу, где виднелось несколько фигур в белом. Они молча смотрели на приближавшегося Вишневского, которые с радостью узнал в парочке дежурную смену.

– Николай Николаевич, дорогой, – воскликнул он, двумя руками пожимая руку пожилому с роскошной бородкой врачу. – Что-то случилось с нашим пациентом? Все же было нормально, когда я уезжал... Ведь операция не выявила никаких опухолей.

– Товарищи врачи, все уже почти собрались. Ждем еще пару человек; они живут на самой окраине, но вскоре к нам присоединятся, – вклинился кто-то решительным голосом. – Давайте пройдем в кабинет, где через некоторое время вам все объяснят... Осторожнее, здесь ступенька.

– Но позвольте, мы же спускаемся? – в некотором раздражении воскликнул старичок, тряхнув окладистой бородой. – Конференц-зал на первом этаже, возле смотровой...

Однако, прямая спина, ровно вышагивавшего лейтенанта, выражало полное пренебрежение к мнению врача.

– Вот здесь мы и подождем остальных, – кивнул головой на с десяток людей, столпившихся в просторном коридоре. – Сейчас наши сотрудники принесут горячий чай и теплые халаты... Располагайтесь.

Вишневский бросил недоуменный взгляд на своего соседа, но тот тоже ничего не понимал. «Какие к черту теплые халаты и горячий чай в начале августа, – не мог понять врач, подходя к стоявшим людям. – А тут кто у нас! – профессор близоруко прищурился, пытаясь с расстояния узнать знакомых. – Этих двоих я кажется припоминаю. Из Военно-воздушно госпиталя... Хирурги оба! Точно! Гуссейн Гардашевич – это черный, а второго не помню... Этих не знаю. Постойте-ка, постойте-ка, а кто у нас там возле туалет курит?».

У профессора аж округлились глаза от удивления. Несколько секунд он оглядывался по сторонам, пытаясь понять этого человека видит только он один или нет. Наконец, до него дошло, что тот человек реален, как и все остальные. Вишневский, стиснув зубы, двинулся в его сторону.

– Если мне не изменяет память, Костромской, – сквозь зубы пробурчал он, останавливаясь напротив врача, который так его взволновал. – Что-то я не могу понять, кто вам разрешил находиться в этом месте? Вы мне скажите, что делает шарлатан и прожектер в месте, где спасают жизни людей? А? – Последний вопрос, состоящий из одной буквы, профессор буквально выкрикнул, привлекая к себе внимание.

Все стоявшие в зале – врачи, несколько медбратьев и с десяток людей в форме заинтересованно уставились в их сторону. Чувствуя поддержку, Вишневский усилил напор:

– Я не позволю, слышите, не позволю позорить советскую науку и вверенное мне Партией учреждение в такое страшное время! Выйдите вон! – его крючковатый палец на вытянутой руке резко ткнулся в сторону выхода на поверхность. – Вон!

Виновник всего этого переполоха молча курил. Он стоял возле открытого окна и неторопливо затягивался. Было видно как сигарета медленно превращалась в пепел, за падением которого он продолжал завороженно наблюдать.

– Вы, что меня не слышите? – глубоко уязвленный такой реакцией, вернее ее полным отсутствием, Вишневский набрал в грудь еще больше воздуха. – Кто вам разрешил здесь находиться? Потрудитесь объясниться!

Наконец, в кончиках пальцев застрял крошечный сигаретный огарок, который окурком то назвать сложно. Костромской поднял голову и удивленно, словно всех этих людей видел в первый раз, осмотрелся.

– Не надо кричать, уважаемый профессор... Вы мне делаете больно, – с характерным акцентом рассмеялся он. – Вы меня спрашиваете, кто мне позволил?! Таки я вам отвечу... Партия и Правительство! Так что я стою здесь рядом с вами на полном серьезе, понимаете милейший профессор?

Тот побледнел после этих слов.

– Товарищи, товарищи, послушайте меня, – наконец, раздался властный голос, мгновенно разведший их по разные стороны баррикад. – Сейчас вам объяснят для чего, вы были собраны.

Из одной из дверей вышел подтянутый человек со знаками капитана государственной безопасности. Малейшие шуршания и движения мгновенно стихли. Люди внимательно слушали. Стоявшие позади своих коллег осторожно привставали на цыпочки.

Вошедший пригладил свои волосы и сразу же надел фуражку.

– Меня зовут Смирнов Игорь Владимирович. Каждый из вас, кто был сюда доставлен, является признанным экспертов в разных областях медицинского знания. Здесь есть и хирурги, и неврологи, и физиологи и многие другие. Сейчас вам будет представлен некий образец человеческой ткани, после изучения которого вам необходимо подготовить развернутый отчет об основных свойствах данного образца. Срок не более суток... Отчет пойдет на самый верх. А теперь пройдемте.

Оббитые металлом створки дверей тихо отворились и вошедшие очутились в залитом светом помещении с низкими потолками. Вот тут-то Вишневский и вспомнил о горячем чае и теплых халатах. На врачей смотрели длинные ряды тел, укрытых серыми простынями. Морг был переполнен...

– Профессор, оденьте, – его ассистент заботливо накинул на его плечи толстый халат и повернул в сторону дальнего угла помещения, где виднелся боец винтовкой. – Нам кажется сюда...

Перед собравшимися, тесно обступившими длинный стол, предстал небольшой ящик размером с футляр для скрипки. Он был сколочен из потемневших досок, на которых еще кое-где проглядывал выжженный готический шрифт. Капитан осторожно приподнял заранее вскрытую крышку и все увидели, что внутренность ящика заполнена какой-то янтарно массой.

«Боже мой, – выдохнул Вишневский, принюхиваясь. – Это же мед! Липовый!». Судя по шмыгающим носам, остальные также догадались, что это за странная на вид субстанция.

– Боец, перчатки, – через несколько секунд Смирнов что-то начал вытаскивать из ящика. – Вот...

На растянутую простынь упали первые капли меда, затем тихо шмякнулась... почти целая человеческая рука! Несмотря на темный цвет и склизкую поверхность, немного скрадывающую поверхность, это была определенно настоящая рука.

– Осмотреть, вскрыть, выявить особенности и доложить, – капитан внимательно посмотрел сначала на всех, а потом на каждого в отдельности (или, по крайне мере, многим именно так и показалось). – За работу.

74

Состав еле тащился. Через каждые полчаса – час, вагоны содрогались от оглушительного визга гудка и с шипением поезд вставал. Сразу же за окнами начиналась беготня: то и дело мелькали погоны с серебром, мчавшиеся куда-то с докладом; проносились вестовые с кипятком... Словом прощай далекий Фатерлянд и здравствуй незнакомая и таинственная страна.

«... Дорогая Гретхен, как и обещал тебе, пишу с каждой новой станции, которую мы проезжаем по пути на Восточный фронт. Как ни странно, делать мне это совсем не тяжело. Поезд еле плетется; иногда ловлю себя на мысли, что мы никогда не доедем до места своей службы. Сослуживцы поговаривают, что кто-то из местных устраивает диверсии на железной дороге, поэтому и нет нужного хода. Это настоящее варварство, правда ведь моя милая голубка! Настоящий солдат должен сражаться лицом к лицу с врагом, а не нападать исподтишка.

… Ты просила меня рассказывать обо все, что я вижу. Вынужден тебя огорчить, мое сокровище, порадовать мне тебя практически нечем. Ты даже не представляешь, насколько здесь пустынно. Иногда мы в течение нескольких часов за окном ни встречается ни одного дома. Не то что у нас в Вестфалии... Помнишь сколько небольших и уютных деревушек у нас раскидано по окрестностям. Это настоящая пустыня! Говорят, наш фюрер обещал каждому офицеру здесь имение. Если все сложиться именно так, то я даже не знаю, что нам с тобой подобрать... Но земля здесь, скажу я тебе, одно загляденье! Я тут в руки взял комок и попытался растереть его. Она жирная, как творог от хорошей коровы...».

Состав в очередной раз сильно дернуло и он встал, как вкопанный. Лейтенант Отто Шеер с сожалением перевернул листок бумаги и, аккуратно перегнув, вложил его в конверт.

– Что за вид, старина? – скалил крупные как у лошади зубы его закадычный друг, Вилли. – Ты успел написать всего лишь одно письмо своей ненаглядной красотке Гретхен? – часть вагона, которая от скуки была уже готова лезть на стены, грохнула от смеха. – Учти, Отто, вся почта нашей дивизии работает на тебя одного! Это совсем не по товарищески! А как же мы? Ты думаешь, нам не кому писать? Вон толстяк спит и видит, как написать женушке нашего капитана, – полный, в плотно обтянутом кителе, офицер дернулся словно от удара электрически током. – Ему, что теперь страдать от невнимания?

Вагон вновь зашелся в хохоте, а жертва лишь криво усмехнулся и отвернулся к окну.

– Что вы ржете? – вдруг его взгляд за что-то зацепился в окне. – О, черт! Полковник! Кажется, что-то случилось...

Через секунду окна с правой стороны вагона были облеплены людьми, жадно выискивающими новости. Поезд остановился на какой-то небольшой станции. Не было видно ни указателей, ни названий на фасаде древнего вокзала.

– Похоже здесь недавно шел бой, – пробормотал кто-то, оттирая от окна своего товарища. – Вон, развалины еще дымятся... Слушайте, это же глубокий тыл. Отсюда до передовой еще ехать и ехать!

– Что у тебя заело? – ткнул его локтем в бок сосед. – Капитан же вчера говорил, что на дороге были диверсии большевиков...

– Какие к черту диверсии? – насмешливо хмыкнул первый, тыча куда-то в стекло пальцем. – Здесь же был бой, самый настоящий бой!

Возле одной из стен вокзала медленно чадила какая-то груда железа, в формах которой угадывался грузовик. Возле него суетились солдаты, тащившие тяжелый брезентовый шланг. К ним то и дело подбегал какой-то офицер и судя по приглушенным крикам, за что-то их распекал.

– А наш-то, смотрите, как вытянулся! – усмехнулся Отто, кивая на стоявшего капитана. – Ему, видно, тоже досталось... Вот как бы и нам за одно не попало...

И действительно, через несколько минут состав затрясло от забегавших как тараканы солдат. Батальон, перебрасываемый из местечка Ле Бурже, наконец-то, добрался до передовой. И кому какое дело, находиться ли передовая на стыке двух сражающихся армий, или ее линия проходит где-то в самой глуше по сердцам обычных людей...

Ругань! Гомон! Топот! Лязг оружия! Топая сапогами, солдаты строились на перроне.

– Быстрее, быстрее, лейтенант! – сквозь зубы шипел капитан, зацепившись взглядом за бежавшего последним Отто Шеера. – Если вы воюете точно также, как и выполняете мой приказания, то мы можем вообще большевиков не видеть! Быстрее, быстрее... Полковник смотрит...

Наконец, строй замер. Идеально выверенная линия, образованная кончиками сапог, могла навести на мысль о специально натянутой веревке или линии, начертанной мелом на земле.

– … На станции была совершена диверсия местными коммунистами. Практически все бандиты уже пойманы, оставшиеся скрываются в домах и подвалах. Командирам подразделений оцепить прилегающие к станции и комендатуре улицы. Обеспечить сплошной обыск домов и всех находящихся в них. Внимание. Подвалы домов осматривать только те, которые помечены как безопасные, – капитан все это время почему-то смотрел именно Шеера, словно это именно он должен все сделать. – Участки уже нарезаны. Квадрат 1 и 2 в зоне ответственности первой роты, – офицер, стоявший с краю строя, что-то отметил у себя в блокноте. – Квадрат 3 и 4 в зонте ответственности 2 роты …

Строй на мгновение замер и сразу же пришел в движение. Небольшие подразделения словно ручейки растеклись по улочкам городка, перекрывая все подходы к станции и комендатуре.

… Отто был в недоумении. На его участке было целых пять домов, два из которых были большими, сделанными из добротного красного кирпича, и три больше похожи на бараки, в которых держат скотину. «У меня только десять человек, – теребил он листок блокнота, на котором схематично были изображены некоторые улицы города. – Черт, да в этих домах жителей с полсотни... Как их всех проверить?».

Однако его солдаты оказались более опытными. Особенно выделялся красномордый ефрейтор, успевший уже где-то раздобыть нашивку за тяжелое ранение.

– Всем выйти на улицу! – рявкнул он со всей дури и продублировал приказ парой выстрелов из карабина. – Быстрее, быстрее, русские свиньи!

Под его руководством двое солдат быстро высадили рамы из двух окон первого этажа.

– Люди, выходите на улицу! – верещал под звон оконного стекла приданный им переводчик из местных – пожилой дядька в мешковато сидевшем на нем костюме. – Это всего лишь проверка документов! Быстрее! Немецкие солдаты, только проверят документы!

Откуда-то из глубины здания раздался женский визг, а потом из распахнувшейся двери выбежала светловолосая женщина, прижимавшая к себе ребенка. Следом скатился со ступенек невысокий мальчишка.

– Выходите на улицу и приготовьте свои документы! – переводчик подошел ближе к выходившим людям. – Строиться возле стены... всем приготовить документы...

Жители испуганно жались друг к другу. Некоторые теребили в руках какие-то бумаги, на таких смотрели с завистью, а кое-кто и с ненавистью.

– Ты, ты и ты в сторону, – мужичок ткнул пальцев в троих, протягивавших выписанные комендантом разрешения на работу. – Стоять здесь и ждать, что скажет господин лейтенант.

Вдруг из дома раздались выстрелы. Один! Второй! Гулко лопнуло стекло на втором этаже!

– Туда, живо! – Шеер кивнул головой двоим солдатам, стоявшим рядом с ним.

Через несколько минут из дома выволокли окровавленное тело, своим видом напоминавшую освежеванную говяжью тушу на бойне. Человека бросили в пыль и только тогда стало видно, что в его руке был зажат обычный кухонный нож.

– Господин лейтенант, – вытянулся перед офицером ефрейтор. – Этот человек оказал сопротивление при проверке документов – бросился на меня с ножом... Это несомненно большевистский диверсант и возможно он участвовал в нападении на станцию...

– Отлично, ефрейтор, – Отто с трудом отвел глаза от окровавленных кулаков солдата. – Он хоть жив? Его можно будет допросить?

Тот ухмыльнулся и с силой растер правый кулак, больше похожий на огромную деревянную колотушку.

– Я его не сильно, – проговорил он. – Так помял немного... Эй, ты иди сюда! Господин лейтенант хочет допросить этот кусок мяса, – переводчик испуганно дернул плечами и бросился к ним. – Спроси, где прячутся остальные диверсанты? Давай, давай!

Избитый захрипел, выплевывая сгустки крови. Это было настолько омерзительное зрелище (когда сгустки крови, разбавленные слюной, скатываются в шарики в густой пыли и становятся из багрово-красных серыми или даже почти черными ), что Отто даже вздрогнул.

– Эй, ты живой? – мужичок осторожно коснулся лежащего человека. – А? – лежащий зашевелился, а потом открыл глаза. – Где твои товарищи? Ты расскажи все, мил человек... Умирать-то все равно легче будет. Слышишь?

Тот осмысленным взглядом посмотрел на него, потом перевел взгляд на стоявших рядом лейтенанта и ефрейтора.

– Что, гнида, врагу служишь? – еле слышно прошептал он, не отводя взгляд от переводчика. – Свой народ предал?

– Ты меня не жури, милок, – мягко, ласково прошептал мужичок в ответ. – Не надо меня журить и хаять! Это ведь не мой народ... Я сам-то из местечка под Вильно, вот там все мои... А здесь быдло одно, которое только и умеет все хапать да загаживать своими грязными руками! Вот сметет вас немец как крошки со стола, а мы тут и заживем по своему...

Ефрейтор в нетерпении пнул переводчика сапогом по спине словно давая понять, что пора и спрашивать.

– Холуй ты, – раздвинул в улыбке изгрызенные губы человек, увидев этот пинок. – Подстилка немецкая! Вот так они всех вас и наградят за верную службу... Передай своих хозяевам, что я пришел из леса и уйду в лес..., – его скрюченная рука при этих словах пыталась дотянуться до росшего рядом куста сорной травы. – Все вы тут сгинете и не станет вас, как не стало тех, кто приходил до вас..., – переводчик, морщась, переводил подошедшим ближе немцам. – Теперь все изменилось... Все стало по другому, – люди у стены дома неуловимо зашевелились, словно тихие слова умирающего что-то значили для них. – Лес вам не просит такой обиды, – он закашлял, отхаркивая вместе с краснотой что-то беловато-серое, еле заметно извивающееся...