Текст книги "Делирий (СИ)"

Автор книги: Rasoir

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

– И я могу помогу тебе.

Элевен не сдерживает своих слез, а еще похабный стон, и она знает, понимает что да, проиграла в очередной раз.

– Я хочу.

– Чего ты хочешь? – ему мало, чертов сукин сын, он играет до конца, надавливая ребром ладони прямо на ее клитор.

Джейн не отвечает сразу – она медлит, скорее, от невозможности быстро обработать информацию. Удовольствие – новая волна тянется по ее телу сигаретным дымом, и ей так хорошо, так…

– Тебя. Я хочу тебя.

Это капитуляция. И Векна чертовски доволен – у него улыбка до ушей, может, одна из немногих искренних в его жизни.

– Моя девочка. Я так сильно люблю тебя, Элевен…

Он стонет ей в уши и трется слабо пахом прямо о ее тело, попутно выполняя свое грязное обещание, тискает ее внизу, на ощупь находит ее самую чувствительную точку – профессионал, блять.

Джейн не знает, чего она хочет сейчас больше: умереть или получить второй за сегодня оргазм. Она подумает об этом позже.

Ему понравились смазливые и пошлые слова – и теперь он говорит их ей всегда, постоянно, при любой удобной возможности. Генри никогда не был любителем сладкого, но это будет их с Элевен тайным исключением.

У Джейн вянут уши и собирается во рту кислятина каждый ублюдский раз, когда он говорит ей это. Возможно, потому что она сразу вспоминает Майка – а вспоминать его ей нельзя, потому что это ломает ее с каждый разом все сильнее и сильнее, крошит плотину ее смутной адекватности.

Он убивает ее – но к великому сожалению Джейн не физически, а психологически. И ей сложно понимать, нарочно он делает это или нет. Не важно в любом случае – потому что ей хотелось умереть, но точно не сойти с ума. Вернее, она, очевидно итак уже сошла – но не до конца, она воспринимает мир нечетко с искажениями, но еще воспринимает. И она еще может отличить плохое от хорошего. В этом пока нет ничего сложного: сейчас все вокруг плохое, а самое худшее – Генри. Ничего хорошего нет – Генри все уничтожил.

Полным концом как личности Джейн, и даже как личности Элевен, будет момент, когда она перестанет воспринимать Генри в негативном ключе – когда поверит в его слащавый бред, про любовь и желание подарить ей весь мир. Когда променяет своих мертвых телом, но живых душой на этого изнаночного урода.

Когда он станет ее личным Белым Богом.

Она лежит на оскверненной многочисленными «актами любви» кровати, в старой хижине Хоппера. Якобы старой хижине – на самом деле, она не совсем уверена в реальности этого места. Впервые за долгое время; Джейн не знает сколько точно; Векны нет продолжительное время. Это – настоящий, пусть и не долговечный, райский сад, и она раскидывается на теплых простынях, распластывается и смотрит с упоением в отливающий красным потолок. Тут все отливает красным – освещение здесь только такое. Она, конечно, уже привыкла, глаза больше не режет, но это все еще крайне уродливо.

Перед тем, как уйти, Векна довел ее до оргазма и посеял в ее голове множество разных нечестивых слов, заставил ее признаваться в том, что она желает, чтобы он вылизывал ее дочиста – каждый день, как горный козел вылизывает соль. Он, к счастью, пока не просит отвечать взаимностью на его слова любви – но скоро будет, явно, и Эл надееться, что к этому времени она уже будет в другой ипостаси.

Ее раны давно зажили. У нее почти не кружится голова и совсем не тошнит (только до тех пор, пока рядом нет Генри). Она наконец чиста телом – какое-то время назад Генри соизволил вымыть ее от крови и грязи тухлой водой (или что это такое было?), не упустив удачный момент отыметь ее пальцами. Озабоченный. Она даже может встать с кровати и о, даже может бежать – но в этом нет необходимости и смысла. Во-первых, потому что из этой комнаты она выйти все равно никак не может, а во-вторых, потому что здесь нет ни одного стоящего предмета для совершения самоубийства.

От скуки Элевен роется в своей памяти, пытается систематизировать и подогнать события под определенную хронологию. В какой-то момент она растеряла эти базовые свойства мозга, и ей приходится делать это самой по кусочкам: выставлять обрывки воспоминаний по полочкам, как в личной библиотеке. Она хочет вернуть себе здравый рассудок – хотя бы пока Генри тут нет.

Да, пожалуй, в голову ей приходит одно воспоминание, возможно самое главное. Тогда, когда все пошло не туда, самое начало:

Джейн скрючивается, что сожженная заживо, глаза у нее закатываются к богу – вверх, и изо рта бежит кровь с пенной слюной: отчего она не знает, внутреннее кровотечение или выбитые зубы. Какая к черту разница – она в любом случае умирает, и Генри точно не собирается ей помогать. Он – виновник торжества, он со злости и обиды разбил ей голову, довел по черепно-мозговой травмы, он уперся ей пульсирующим щупальцем в живот, протыкая какой-то набитый воздухом и сосудами орган, кишку или что-то еще с этим противным булькающим звуком. Он сломал ей ведущую руку – выломал, блять, полностью: раздробил кусок кости в пыль, остальную часть вытащил словно кролика из шляпы, наружу, разрывая кожу и мышечную ткань.

Она загибается на стылой земле, кровушка веревочкой, канатом, струится из ее тела – и, честно, в этом не было ничего плохого: жить ей больше было не за чем, однако на грани смерти человек о таком не задумывается, потому что отключается разум и включается бессознательное: то, что ты никак не можешь контролировать.

И она выла, шипела и плакала, пока маленький дьявол – уже большой Бог, наблюдал за ней и ее реакциями с малочитаемым выражением лица.

В ее голове – фейерверки: разноцветные и громкие, как артиллерия, и голова раскалывается басовитыми пульсациями, и боль во всем теле такая, что Джейн завидовала мертвым, парадоксально желая жить.

Векна ждет терпеливо. Это будет его главной проверкой для Джейн и по сути только она решит, как пойдут дальше его с ней отношения. В его сердце еще тлела обида на нее, но сейчас Эл была такой жалкой, так неконкурентноспособной, что, возможно, убивать ее не было смысла. Он уже достаточно отомстил ей.

Слабым в его новом мире места нет. Он никогда не считал Джейн слабой, но это было субъективно, а нынешний тест – самый что ни на есть объективный, и отталкиваться он будет от него, как бы сильно сердце не давило щемящей жалостью от вида ее уродливых мучений.

Джейн теряет сознание. Но она еще жива – ее сердце бьется и мозг работает, и дыхание, пусть и слабое, обжигает пальцы стоящего перед ней на коленях Генри.

Он хмурится – знает, что долго она не протянет без помощи. Но технически, она прошла его тест, да? Нужно быть обладать чертовски сильным духом и телом, что с такими ранами протянуть дольше нескольких часов. А она -справилась, и у нее даже были шансы прожить еще несколько какое-то время.

Векна принимает решение – может и глупое, но ему сейчас это нужно больше всего. Оставляет ее в живых.

Он выхаживает ее долго. По меркам старого мира как минимум несколько месяцев – все это время она находится в состоянии полусмерти, ее сознание сумрачно невнятно. Эл ничего не видит и не понимает вокруг – молчит и лишь изредка мычит что-то малопонятное.

– Ты справишься, Элевен, я знаю. Обязательно справишься. – Первый гладит девушку по уже слегка отросшим кудрям, говорит в пустоту: она его не слышит, а если слышит, то не понимает. Делает это для собственного успокоения. – Ты же такая сильная…

В любом случае, это его мир. Он новый король, и только ему решать, кто тут умрет, а кто выживет. Его юная королева Элевен выжить просто обязана – и он об этом позаботиться.

В настоящем Джейн жмурится и закрывает глаза запястьем здоровой руки. Ее ведущая так до конца и не восстановилась: кость еле-еле срослась, но плохо и криво. Боли, к ее счастью, не было, но полноценный контроль над правой рукой у Элевен отсутствовал, и лишний раз она старалась ее не тревожить.

Лучше бы она в тот день умерла – это и дураку понятно. Все было кончено еще тогда, но судьба и лично Генри решили над ней поиздеваться. Теперь, конечно, ничего не исправишь. Она может только верить и надеяться на то, что Генри соизволит закончить ее мучения. Он удивительным образом совмещал в себе излишнее спокойствие и вспыльчивость – если у нее получится сыграть на последнем…

– Как ты тут без меня, мой маленький беззубый волчонок? Скучаешь, м?

Джейн дергается и мигом принимает оборонительную позицию: прижимается спиной к стене и подтягивает к себе коленки. Она старается не смотреть на Векну и даже о нем не думать. Пошел он к черту.

Генри, привыкший к такому отношению, садится рядом и кладет руку Элевен на плечо.

Девушка упирается глазами в пол и вся сжимается. Тон у мужчины был странный, и у нее было предчувствие, что сегодня он, может, задумал что-то не хорошее. Еще хуже, чем обычно.

Первый терпеливо молчал, позволяя Элевен жаться от звуков его хриплого глубокого дыхания. Он ждал ответа – хоть одного слова с ее стороны, но не дождался. Впрочем, ничего нового.

– Не хочешь немного прогуляться?

Элевен недоверчиво заглядывает в лицо Генри – он мигом цепляет на себя улыбку и делает самый любящий взгляд, который только может.

На самом деле, Эл так давно не выходила из этого затхлого фиктивного помещения, что его предложение звучало в целом достаточно заманчиво.

С другой стороны, у нее еще оставалась гордость – всего щепотка, но тем не менее, и ей ужасно не хотелось позориться: соглашаться, как будто она его принимает.

Иногда ее словесное «да, хочу» не требовалась – Генри был уверен, что понимает все по ее выражению лица. Он высокомерно считал, что знает «в» и «о» Элевен все, что только может. Читает её. Потому он хватает ее за локоть, восприняв невербальные жесты за согласие, и тянет за собой.

Мужчина вытягивает ее на улицу. Вернее, то что ей должно быть: это место мало того, что бессмысленное, так еще и абсолютно нелогичное. У Генри мозг работает совсем иначе, нежели у других людей, и это отражается на его личном, собственническом мире. Сейчас, когда сознание Элевен не заволочено густой сигаретной дымкой, она может даже рассмотреть обстановку с каким-никаким понимаем. У нее рябит в глазах – здесь то ли ночь, то ли день, потому что бардовый свет с черного, затянутое псевдо-тучами неба, постоянно освещает вообще все пространство, проблема лишь в том, что он словно двойной: и излишней тусклый, и излишне яркий. Это всего лишь одна из множеств странностей, которые Джейн замечает. У девушки словно случился инсульт, и картинка в глазах расслаивается, накладывается друг на друга, рябит.

Генри заботливо держит ее за руку и настойчиво тянет за собой – ее ноги еле плетутся за его широким шагом. Иногда он останавливается, встает ей за спину и кладет обе руки на ее плечи, что-то рассказывая и объясняя. Очередной бред. Она слушает вполуха – просто наслаждается… или пытается, относительной свободой. Сидеть вечно, как птица в клетке, в четырех стенах надоедает. Тут, конечно, отвратительно: несет гнильем и человечьей требухой, везде какая-то непонятная дымка и пепел, будто рядом горит миллион сотен тысяч гектаров леса. И повсюду то ли щупальца, то ли обрубки, пульсирующие, рваные и мокрые, как лианы или плющ расстилающиеся и на земле, и на стенах зданий. И все такое скворчащие, жирное – точь в точь сало на сковороде.

– Это теперь наш общий мир, – Первый говорит, усевшись вместе с ней на пепельную землю аккурат возле библиотеки Хоукинса. Почему именно это место, интересно.

Эл, бесцельно зарывавшаяся пальцами в землю, поднимает на него свой взгляд. Она выглядит несчастной, такой же, как и обычно. Ей охота сказать: «мне и даром это не нужно», но это бесполезно. Поэтому она просто игнорирует, снова уткнувшись глазами в пол.

– Ты счастлива, Элевен? – он спрашивает таким голосом, будто действительно не понимает, что не так с этим вопросом.

Эл теряется от такой наглости. Она чувствует, как ее кровь начинает закипать.

– Как я могу быть счастлива, если ты уничтожил всё, что мне было важно?

Генри цокает языком в раздражении.

– Я уничтожил только бессмысленность и злобу: все уродства, дефекты и грехи человеческого мира.

– Из-за тебя все мои друзья и родные мертвы… Они уж точно не были “дефектами” или “грехами”. Я любила их, Генри. – Эл чувствует, как к ее глазам подступают слезы.

– Нет. Никто из них не был тебе нужен. Я знаю это, Элевен. Ты самодостаточна и идеальна – они лишь балласт, который мешал мне… тебе… нам обоим, выстроить из этого мира идеал. Балласт, настраивавший тебя против меня. – он нащупывает ее грязную ладонь и тянет на себя.

– Они только мешали. Нам и нашей… любви. – мужчина говорит уверенно, но Эл ощущает легкую дрожь в его ненормальном голосе.

Да, кажется, это его точка невозврата. Он слетел с катушек. С концом.

Элевен утыкается носом в свои колени и закрывает глаза. Это сумасшествие. У нее больше нет сил на объяснения и споры с Генри. В любом случае, здесь у нее нет власти, чтобы там Первый и не говорил.

Время идет, часики тикают. Хотя, стой, нет, тут нет ни того, ни другого. Статичный мир, зависший вне времени, вместе со всеми его немногочисленными обитателями.

Элевен не знает, как ей ориентироваться здесь. Ее физическое состояние вполне удовлетворительно, но вот ментальное оставляет желать лучшего, поэтому мысли в ее ноющей голове надолго не задерживаются.

Генри с ней почти постоянно – или она так думает, потому что когда она не спит, он всегда рядом. Спит она, справедливости ради, много, и даже Генри это удивляло. Здесь спать было необязательно – мир, как будто для мертвых, где все функции твоего организма останавливаются.

Векна, который теперь ее любящий Белый Бог, очень навязчив и непременно норовит утащить ее в поток чего-нибудь динамичного. Самое безобидное, когда он втягивает ее в диалог. Эл вяло поддерживает общение, и то не всегда, а Генри все говорит и говорит, разбрызгивается пафосными и сладкими вещами напыщенно, добиваясь черт пойми чего. Он окончательно сходит с ума и забирает ее с собой – учит ее танцевать; наивный, у нее нет сил даже на то, чтобы встать с кровати, но она, конечно, вяло следит за его движениями: у них в итоге не получается выучить даже фокстрот, Джейн постоянно путает шаги и наступает Генри на ноги. С другой стороны, ее вины тут мало: танцевать без музыки довольно проблематично; проводит ей романтические экскурсии по пепельному кровавому миру, в котором из интересного только отгоревшие тухлые пульсирующие как живые здания, “знакомит” с прирученными им зубастыми Демогоргонами. Ее воротит от вида этих существ, но иногда она думает, что лучше б вместо Генри был бы Демогоргон: он хотя бы не говорит так много. И не лезет к ней с кислыми поцелуями, не трогает ее под одеждой, не ласкает ее тело с глупыми словами любви. Читает ей книги – где он их берет загадка.

«Творчество одно из самых грандиозных достижений человечества. Особенно литература. Ты согласна со мной, Элевен?»

Элевен не знает. Может да, а может нет. В любом случае, когда он звучно читает ей явно выбранную не просто так «Джейн Эйр», она ощущает себя почти также, как если бы он языком трогал ее клитор. Книги – это хорошо, они помогают отвлечься. Это ее любимое занятие тут: слушать его чтение, засыпать под его тихий мурлыкающий голос.

В этом аду всегда тихо и умиротворенно. Никогда не больно, физически точно. Но ад есть ад – и Джейн трудно тут находится. В ее голове постоянные суицидальные мысли, но она не может организовать ни одну из них: ей не хватает сил и банально возможности, а Генри, прилипший к ней что на костный клей, уж точно не будет ее убивать. Даже если она ударит его, даже если скажет, что ненавидит, даже если расцарапает все его лицо в кровь короткими ногтями, как дикая росомаха. Она бы не стала так уверенно утверждать, если бы не пыталась. Пыталась, конечно: и дралась, и оскорбляла, и выла, и плакала. Первый только рассеянно кивал головой, редко злился по-серьезному. Их отношения дошли до уровня, когда ее выходки он всерьез не воспринимает и относится снисходительно. У Эл нет шансов – ей, вероятно, придется провести с сумасшедшим Генри целую вечность, или хотя бы до тех пор, пока ему не надоест. В душе она надеется, чтобы это произошло как можно скорее.

Генри лежит у Джейн на коленях, изогнувшись. Излишне высокий, и чтобы уместиться на ногах у любимой девушки нужно было изгибаться, складываться пополам – но это ничего, потому что в качестве награды он получал теплые отпечатки ее ладоней на своей голове. Она гладила его, по волнистым, слегка выцветшим в силу возраста светлым волосам, впивалась нежно пальцами в его скальп, чесала его, что собаку за ухом. У него по телу шла приятная дрожь – от головы до пят, сладкая и густая, что батончик Алмонд Джой от каждого ее добровольного и ласкового касания. Особенно он сходил с ума, когда она добиралась до его загривка – и почесывала, гладила и гладила. От удовольствия буквально закатывались глаза, и он мурлыкал ей домашним котом, слабо стонал. Это был Рай – лучше вообще всего, что с ним когда-либо было, и он ни в коем случае не хотел, чтобы это заканчивалось.

– Я люблю тебя, – Генри слабо мычит Эл в живот, так слабо и нечетко, будто находится на грани смерти. Отчасти так и есть.

Джейн молчит и лишь сильнее сжимает пальцами его волосы. Ей нечего сказать и не о чем думать – ее мозги окончательно превратились в клейстер, расплавленные конфетки Старберст с лимонным вкусом, но ее разум всегда реагирует на эти слова условным рефлексом – кровь мешается с норадреналином, и во рту становится кисло. Ей это не нравится, но она слабо представляет почему.

– Зачем ты мне это говоришь? – она булькает себе под нос вопрос, адресованный никому, но ее высокомерный партнер воспринимает все на свой счет.

Генри отрывается от ее рук и поднимает голову, с улыбкой заглядывая в тусклое лицо Элевен, и прельщается к ее сухим и искусанным губам своими, стелиться к ее телу плотно, впритык. Эл не сопротивляется и не пытается его оттолкнуть – покорно открывает рот, чтобы дать Генри возможность скользнуть в него языком, если он захочет. Но он не делает этого – дарит ей всего один скользкий целомудренный поцелуй и отклеивается от нее.

– Затем, чтобы ты всегда помнила и знала, что я готов ради тебя на всё. – он шепчет страстно, тянется рукой к девичьему, прикрытому джинсой, паху.

Элевен смущается и отворачивается – ей чрезвычайно приторно, и от его касаний она, уже натасканная, мокнет снизу. Ненавидит это – слабость и покорность даже не разума, а уже и тела перед ним.

Генри видит ее красное лицо и усмехается. Она стала крайне хорошей девочкой – конечно, не без его усилий, но тем не менее. И за это он был готов дать ей награду: разгорячить и распалить ее закостенелое тело своими мечущими поцелуями, довести ее до пика эйфории мокрыми прикосновениями.

Он оттягивал момент – у них ничего не было достаточно долго: это довольно весело, потому что лучше всего Элевен показывает себя только тогда, когда достаточно изголодалась по физической близости с ним. Возможно, сегодня у него даже получится заняться с ней любовью полноценно.

Векна толкает ее спиной на матрас и упирается подбородком в низ ее живота – надавливает так, чтобы она ощущала; и слышит, буквально по отрезкам, как у девушки значительно ускоряется дыхание. Невозможно сдержать злую усмешку. Ее ноги словно сами по себе начинают слегка разъезжаться в стороны. Если бы он был бы менее воспитан, и отношение к ней у него было бы более негативным, он бы назвал ее модным словом «шлюха», но пока он только ухмыляется и думает о том, как хорошо надрессировал ее за это время.

Поэтому он нежится к ее лобковой кости, расстегивает ее грязные брюки и тянет их вниз, носом упираясь в ее белье. Она уже мокрая – как по условному рефлексу. Это очень весело. Не так давно от его касаний она съеживалась и ее мутило, а сейчас она, кажется, готова отдаться ему полностью и просто так. Подобные мысли чрезвычайно заводят – даже такого человека как Генри, чье половое влечение всегда было чрезвычайно низким, будто он чем-то болен. Трудно себя контролировать, когда девушка, ради которой ты был готов на все когда-то, наконец полностью – целиком и вечно, находится подле твоих рук.

Он не торопится – но она готова ждать сколько угодно. У Джейн убитое дыхание и желание такое сильное что хочется откусить собственный палец, но если Генри показывает ей, что еще рано значит так и есть.

Мужской язык скользит по ее белью – продавливает слабо ткань в углублении ее влагалища, и Джейн послушно вытягивается всем телом, стонет.

– Скажи что хочешь этого, любовь моя.

Первый бормочет, но точно знает что Элевен слышит его: ее чувства обострены до предела.

– Я… я хочу, пожалуйста, умоляю, Генри.

Мужчина слышит в ее голосе всхлипы – и это забавно до чертиков; вот что бывает, когда не трогаешь ее достаточно долгое время.

Векна стягивает, помедлив, с нее трусы, тянет к коленям, и сразу лезет к ее лицу – чертовски сильно хотелось ее поцеловать.

Он узко жмется к женским губам, лезет внутрь языком, и она так тяжело дышит, заливает его рот солеными слезами: она ненавидит целоваться с ним, никак не может привыкнуть к такой страсти, потому что это самое грязное – самое мерзкое, потому что поцелуй это проявление любви, а у них любви нет, никогда не было и не будет – как и во всем этом ублюдочном мире. Джейн знает это на отлично, выученное давно правило, факт и аксиома. Но Генри постоянно липнет к ней с поцелуями, потому что она дается, а ему нравится, ему вкусно и хорошо, и внизу от этого становится сладко и жарко, больно по-хорошему.

Генри умышленно давит Эл пахом в лобок, глубоко – она обязана прочувствовать всё его (пока еще хлипкое) желание и любовь. На это девочка кривится – ее косит не туда, ей не нравится и ей неприятно. Она не знает, даже будучи шестнадцатилетней девушкой, достаточно половозрелой, что этот его жест значит – но ей на каком-то животном уровне от подобного противно. Такое, конечно, уже было: не слишком часто, может раз пять, но ни к чему в итоге не приводило. Генри был сдержан и осторожен – он бы никогда не стал заниматься с ней любовью полноценно без ее четкого (на самом деле, любого) согласия. Но сегодня у него были все шансы.

Он всегда заставлял ее делать то, чего она не хотела, хотя был в истину уверен, что это ее личный, не продиктованный его давлением, выбор. Векна высокомерен и эгоцентричен – он видит в ней себя, а следовательно думает, что знает о ней всё. Знает чего она хочет, а чего нет.

И даже сейчас – когда Эл всем своим видом показывала, что ей неприятно от настолько глубокого контакта, Первый все равно предпочитал не замечать и быть уверенным в том, что она его желает. Нет, желала она не его – никогда не желала, она желала именно что получить оргазм – получить чувство чего-то томного, сладкого и приятного в этом месте, в котором ничего подобного не было и близкого. Естественно, он этого не понимал. Никогда не поймет – слишком самовлюблен.

Генри отлипает от Джейн только тогда, когда чувствует, что возбудился полностью. Тогда, когда покрыл все лицо девушки влажной слюной: от лба до подбородка, от скул до губ. Тогда, когда в достаточной степени измазал ее своими нечистыми прикосновения: прошелся руками по ключицам и голым бедрам, по талии и по ее шершавым ладоням с обкусанными до коротких бороздок ногтями и кровоточащими заусенцами на пальцах. Когда сунул в ее влагалище два пальца до одной фаланги.

Джейн не хорошо, и она усиленно потеет – вся красная, словно кровь, вытекающая из ее друзей потоком, тогда, когда Векна с самодовольством убивал их, изламывая и перекручивая, разрывая на части и куски костей. Нервничает – сжимает крепко простыни под их горячими телами.

– Сними это для меня, Элевен.

Джейн с задержкой поднимает на Генри туманные глаза и глядит вопросительно, и мужчина пытается объяснить ей свою просьбу улыбкой.

– Вот это. Одежду, – он вытаскивает из ее влагалища свои уже влажные и уже горячие пальцы и жмет их к груди девушки. Пачкает-не пачкает, не важно: у нее итак вся одежды грязна и пропитана потом и еще черт пойми чем.

Девушка хмурится – до нее, как обычно, доходит не сразу. Он никогда не просил ее делать что-то подобное.

– Пожалуйста, милая.

Элевен все равно на его «пожалуйста» или на его «милая». Грош цена его словам. Но она все равно слушается – не понятно почему. Как домашний звереныщ – реагирует на его нежный тембр и выполняет команды.

Разве что, пальцы дрожат, и она никак не может ухватиться за низ собственной кофты. А когда она все-таки наконец это делает, ей не хватает сил, чтобы потянуть ее до конца через верх. Ее всю колотит от разврата, и она слабо соображает, что происходит.

Генри лишь лукаво улыбается на эти нелепости, а когда понимает, что сама она справиться не сможет, поддается к девушке ближе, вперед, и, прочувствовав ее дрожь, помогает ей закончить с кофтой.

Элевен остается в одном лифе – и Генри жадно ее осматривает. Ему не тринадцать, чтобы краснеть от вида голой кожи, да и обнаженной он Элевен видел не раз – тогда, когда обмывал ее от пота, жира и крови. Но в этот раз всё иначе – ситуация другая.

Кладет обе руки на ее живот, дает ей возможность привыкнуть, и протягивает свои следы от пупка до мягкой груди. Нажимает слабо, вытягивает из Эл глубокий выдох.

– И это тоже.

Эл не понимает, смотрит на него вопросительно. У нее мозги гудят и дымятся, как несмазанный и пыльный кулер процессора.

– Сними, – Генри лишь посмеивается на эту нелепость и гладит ее по лифу размеренно.

До нее доходит не сразу, а когда доходит, она слабо кивает и заводит руки за спину. Кое-как нашаривает застежки и петельки лифа, и дрожащими пальцами цепляется. Но медлит – нет смысла смущаться: Первый исследовал ее столько раз и тщательно своими пальцами и языком, и видел ее голое тело, и казалось бы: ничего нового, смысла смущаться нет, но она чувствует подвох. Хотя, в конечном счете все равно расстегивает лиф. Нет ничего такого, что Генри с ней не делал, во всяком случае, она так думает, и нет ничего более грязного, чем то, что происходит сейчас. Без разницы.

Бюстгальтер падает Элевен на колени – и она просто глупо на него пялится.

– Ты невероятно сексуальна, – Генри делает интимный комплимент самым соблазнительным голосом, кой только мог, рассматривая небольшую грудь Джейн, и упирается лицом в девичью шею. Прижимает Эл спиной к матрасу, отвлекает.

Джейн не реагирует на откровенность. Она не совсем понимает, что значит «сексуальна». И ей нет до этого дела.

Генри совсем иссушил ее сердце и душу, превратил в инертное и безэмоциональное существо, и теперь она ему покорна и податлива – но не потому, что желает его, совсем нет. Она желает не его, она желает удовольствия, до которого только он, крайне умелый и старательный, может ее довести. Сама она не умеет – даже не понимает, как это работает, и ее нелепые попытки так и не смогли привести ее к пику. Генри нужен ей как красивая, очень симпатичная секс-игрушка, пусть сам он этого и не понимает. В этом уродливом мире нет ничего, похожего на любовь, удовольствие или радость для нее, и единственный способ отвлечься – грязный интим и язык Генри, которым он с радостью доводил ее до эйфории. Конечно, приходилось терпеть ненужные прелюдии: его мажущие прикосновения и липкие, сахарные до приторности поцелуи на устах и не только, но она была готова жертвовать многим ради секундного удовольствия. Потому что больше ничего у нее не было. Именно поэтому ее любимым видом секса был тот, когда Генри молчал стягивал с нее трусы, впивался в нее ртом и доводил ее до пика всего за несколько минут, а потом отстранялся, молча и больше ничего не делая. Но это происходило редко – потому что Генри считал, что тоже достоин некоторой награды, а еще потому что считал, что ей совсем не противно от того, как он ее трогает.

Ей даже больше не вспоминался Майк. Только Генри – психопат, моральный урод и ублюдок, убивший всех ее друзей и превративший некогда прекрасный мир в кучу мусора и потрошков, на которой теперь с горделивостью восседал, что на троне. Плевать. Не важно. Похуй.

Мужчина отвлекает ее от сумасбродных мыслей, когда трогает ее грудь влажными от ее смазки пальцами – сдавливает соски, наблюдает за реакцией. Она выгибается и стонет, как по приказу. Его девочка.

Ему мало – и он коленом нажимает на ее промежность, любуется тем, как Элевен корчит дразнящие его член гримасы. Бедняжка была так возбуждена и накалена, что Генри даже стало ее жалко. Но еще рановато – он хочет довести ее до такого состояния, чтобы она просто не могла ему отказать, когда он попросит кое-что для себя.

Генри любил петтинг, ему нравилось оставлять на всем теле Джейн свои мокрые метки – языком, пальцами и губами, но больше он, конечно, получал удовольствие от ее (собачьего)вылизывания. Ему нравился вкус: металлический, словно облизываешь пальчиковую батарейку или, скорее, словно пьешь горячую и свежую кровь. Ему нравилось то, как она извивается и стонет, ему нравилось, как сильно она мокнет, показывает, как хочет его. Нравилось, когда она становится вялой и заторможенной, послушной, когда он с ней заканчивал Нравилось, когда она хватала его за волосы и прижимала к себе с силой – показывала свою власть, которая у нее, несомненно, была.

Но Первый был относительно молодым мужчиной. Еще человеком. И у него тоже были потребности. В основном, он их легко сдерживал: он знал, видел, что Эл не готова к полноценному сексу. И, справедливости ради, у него не всегда вставало. Однако сегодня – именно сегодня, он был уверен на все сто, что она ему отдастся – в этот раз полностью.

Поэтому он целует ее усиленно в шею, покусывает слабо, редко, упирается носом в яремную вену, трогает ее грудь и соски; наслаждается ее быстрым тяжелым дыханием и сладкими стонами; жмется к ней своим пахом.

И отступает в какой-то момент. Резко, потому что понимает, что больше не может. У Эл все тело измазано слюной – и она выглядит так соблазнительно с этими растрепанными во все стороны кудрявыми волосами, и этим блуждающим взглядом с едва заметными следами слез в уголках глаз, и вообще всем-всем для него. Потому что он ее любил – всегда, блять, любил, и она была для него идеальна по всем параметрам. Боже, он рассуждает как гимназист-романтик в пубертате. С другой стороны, этот период своей жизни он пропустил, поэтому нет ничего зазорного в том, чтобы наверстать, а?

– Давай попробуем кое-что новое, любовь моя, – он урчит себе под нос, направляя взгляд в направлении ремня, к которому потянул руки, – Ты же не против?

Он останавливает пальцы на металлической бляшке, стоя на коленях перед девушкой, и переводит взгляд в темные глаза Элевен. Она дезориентирована, явно. Молчит – может, обрабатывает его слова. Однако, ни спустя минуту, ни спустя две в гнетущей тишине и красной темноте, Генри не получает ответ.