Текст книги "Развод по собственному желанию (СИ)"
Автор книги: Нелли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)
Переезд
Решение созрело внезапно, как прыщ перед важным свиданием – неприятно, но игнорировать бессмысленно. Марина сидела на кухне, разглядывая таблицу «Актив/Пассив бывшего мужа», когда позвонила тётя Валя.
– Марин, ты меня слышишь? Я говорю – приезжай. У меня тут санаторий, воздух, тишина, никто не звонит и не выясняет отношения через мессенджер в три часа ночи.
– Тётя Валя, это же реабилитационный центр для людей после травм, а не спа.
– А ты после какой травмы, по-твоему, находишься? – резонно заметила тётя. – Душевной. Приезжай, поработаешь у меня администратором на месяц, развеешься. У нас тут даже бассейн есть, хотя туда, если честно, лучше не соваться – там Геннадий Петрович делает аквааэробику и разбрасывает энергию так, что вода потом полдня не успокаивается.
Марина усмехнулась впервые за неделю.
– Хорошо. Я приеду.
– Только вещи возьми практичные. У нас тут не Дольче Габбана, у нас тут тапочки и функциональность.
Марина повесила трубку и посмотрела на чемодан, который стоял в углу спальни ещё со времён их с Стасом последнего совместного отпуска – того самого, где он «случайно» весь вечер сидел спиной к морю, лицом к телефону.
Собираться она решила по списку. Разумеется, по списку – иначе какая же она Марина.
Список вещей для новой жизни:
Ноутбук (работа не ждёт даже кризис личности).
Три деловых костюма – на случай, если реабилитационный центр всё-таки устроит совет директоров.
Пижама с оленями – для душевного комфорта.
Блокнот планов мести – уже наполовину исписанный.
Фотография со свадьбы – чтобы порвать по приезде под хорошее настроение, если найдётся спичка.
Оля, узнав о переезде, отреагировала со свойственным ей энтузиазмом:
– Санаторий?! Марина, там же одни бабушки с давлением и мужики после инфарктов!
– Оль, мне сейчас как раз нужны мужики после инфарктов. Хотя бы никто не изменит – сердце не позволит.
– Ты потрясающая женщина, но иногда твой чёрный юмор пугает даже меня.
– Спасибо, я стараюсь.
Стас, узнав о её отъезде через общую подругу (потому что сам Марине звонить уже стеснялся, но информацию собирать не перестал), примчался под предлогом «забрать свою зарядку от бритвы».
– Ты уезжаешь? – спросил он, стоя в дверях с видом человека, у которого отняли законное имущество.
– Уезжаю, Стас.
– А как же... – он замялся, – как же наш дом?
– Дом останется на месте. Ты, кстати, тоже не можешь остаться в нём. Даже один. С холодильником, полным еды, которую готовила я, и рубашками, которые гладила я.
– Марина, Стас всё исправит, – сказал он, снова переходя на третье лицо, что означало высшую степень его драматического самобичевания.
– Стас пусть исправит хотя бы свою привычку говорить о себе в третьем лице, для начала. А там посмотрим.
Она захлопнула дверь чемодана с таким звуком, что Стас вздрогнул сильнее, чем от их развода.
Дорога до санатория заняла три часа, за которые Марина успела: прослушать два подкаста про финансовую независимость женщин после развода, съесть пачку крекеров и мысленно составить ещё один список – «Что я скажу, если встречу там симпатичного мужчину». Список получился коротким и состоял из одного пункта: «Ничего, потому что мужчины меня временно не интересуют, кроме как объекты статистики разводов».
Санаторий встретил её запахом хвои, хлорки из бассейна и объявлением на входе: «Тихий час с 14 до 16, просьба соблюдать, Геннадий Петрович».
Тётя Валентина, невысокая энергичная женщина с голосом, способным поднять с постели даже пациентов в самой глубокой коме, обняла Марину на пороге.
– Ну наконец-то! Идём, покажу твою комнату. И администраторскую, где ты будешь спасать этих несчастных от бюрократии, а меня – от нервного тика.
Комната оказалась скромной, но чистой: кровать, шкаф, окно с видом на сосны и – что особенно порадовало Марину – полное отсутствие любых напоминаний о семейной жизни.
– Тётя Валя, а тут что, все пациенты – пенсионеры?
– В основном да. Но есть один... – тётя Валентина сделала эффектную паузу, достойную сериала, – молодой. Ну, относительно молодой. После аварии. Характер у него – как у бетономешалки в разгаре работы. Всех медсестёр уже распугал, физиотерапевта поменял три раза.
– Звучит как персонаж, с которым я точно не хочу связываться, – твёрдо сказала Марина.
– Конечно, конечно, – тётя Валентина явно улыбалась одними глазами. – Никто и не предлагает связываться. Просто завтра тебе с документами по его палате разбираться – у него там путаница со страховкой, а он от злости уже сломал две ручки, пытаясь подписать бумаги левой рукой.
Марина вздохнула. Судьба, судя по всему, обладала весьма своеобразным чувством юмора – и, похоже, решила напомнить об этом уже на следующий день.
Вечером, разложив вещи по шкафу (разумеется, по цвету и функции – костюмы слева, пижама с оленями справа, блокнот мести – на прикроватной тумбочке, поближе к сердцу), Марина села на кровать и посмотрела в окно. Сосны шумели, где-то вдалеке доносился приглушённый смех медсестёр, и на секунду ей показалось, что жизнь, хоть и перевёрнутая с ног на голову, начинает выравниваться.
«Новая глава», – подумала она и тут же одёрнула себя за пафос. Списки, Марина. Держись списков. Списки не предают.
Она достала блокнот и записала:
План на первую неделю в санатории:
Разобраться с документами (даже с теми, что принадлежат раздражённым бетономешалкам в человеческом обличье).
Не думать о Стасе больше пяти минут в день.
Найти новый смысл жизни. Или хотя бы новый список для старого смысла.
Не флиртовать с пациентами. Особенно с теми, кто ломает ручки от злости – от таких обычно вся посуда в доме страдает.
Она закрыла блокнот, выключила свет и, засыпая, слышала, как где-то в конце коридора кто-то очень настойчиво и очень грубо требовал у медсестры «нормальный, а не этот дурацкий», кофе.
Марина улыбнулась в темноте. Завтра, кажется, будет интересный день.
Знакомство с новым героем
Реабилитационный центр «Ясные зори» пах хлоркой, липовым чаем и чужими надеждами. Марина приехала сюда не отдыхать – приехала прятаться.
Списки – вот что держало её на плаву. В блокноте появился новый раздел: «Пункт 21. Найти внутренний покой (срок: неопределённый, бюджет: неограниченный)». Она шла по парку, обдумывая формулировку, когда откуда-то из-за кустов раздался голос, привыкший командовать полками.
– Нет. Не так. Я сказал – левой рукой держать трость, а правой – чашку. А не наоборот, Геннадий Петрович!
Марина завернула за угол и увидела картину, достойную отдельного пункта в её списке жизненных абсурдов: крупный мужчина лет сорока пяти, в спортивном костюме, сидел на скамейке и с видом полководца, потерпевшего единственное в жизни поражение, пытался налить себе кофе из термоса. Термос не поддавался. Рука в фиксаторе дрожала. Кофе благополучно оказался на его же коленях.
– Твёрдая рука подводит, – сочувственно заметила Марина, не удержавшись.
Мужчина поднял на неё взгляд, в котором читалось одновременно раздражение и удивление, что кто-то посмел стать свидетелем его позора.
– Не подводит. Термос дефектный.
– Термос, – Марина кивнула, – конечно. Виноват термос. Обычная история: сначала предают жёны, потом термосы.
Она сама не поняла, зачем это сказала – видимо, три недели молчания требовали выхода. Мужчина хмыкнул, впервые за разговор без раздражения.
– Про жён откуда информация? У меня на лице написано?
– Нет. У меня на лице написано. Просто делюсь наблюдением дня.
– Виктор, – он протянул руку, здоровую, и тут же одёрнул: – Извините, руку сейчас лучше не трясти, недавно собрали заново.
– Марина. Руку не трясу принципиально – у меня своих переломанных надежд хватает.
– Впечатляюще формулируете для человека в спортивных штанах в парке реабилитационного центра.
– Профессиональная деформация. Финансовый консультант. Мы умеем красиво говорить даже про убытки.
– Строитель. Бывший топ-менеджер. Мы умеем командовать даже термосами. Как видите, не всегда успешно.
Марина присела на край скамейки, стараясь держаться на безопасном расстоянии от лужи кофе.
– А что случилось? Если не секрет.
– Стройка. Кран. Не вовремя переставленная балка. Три перелома, полгода реабилитации и невыносимое ощущение, что я теперь завишу от медсестры, которая разговаривает со мной, как с горшком с цветком.
– Тётя Валя?
– Вы её знаете?
– Она моя родственница. Она со всеми так разговаривает. Даже с директором центра.
– Тогда мне немного легче.
Он попытался снова взять чашку – на этот раз левой рукой, как и было велено, – и снова не рассчитал траекторию. Чашка накренилась. Марина, не дожидаясь просьбы, перехватила её и поставила на скамейку.
– Знаете, – сказал Виктор, глядя на спасённую чашку с той же скорбью, с какой обычно смотрят на потерянный контракт, – я двадцать лет управлял стройками на три миллиарда рублей. А теперь не могу справиться с ёмкостью объёмом пол-литра.
– Могу выписать вам справку от финансового консультанта: временные трудности с ликвидностью – это нормально после крупной аварии. Главное – не паниковать и не продавать активы по низкой цене.
– Вы серьёзно сейчас говорите со мной языком отчёта для инвесторов?
– А как ещё с вами говорить? Вы явно привыкли, чтобы всё формулировалось короткими деловыми фразами.
Виктор посмотрел на неё внимательнее – не так, как смотрят на случайную соседку по парку, а так, как смотрят на человека, который неожиданно попал в тон.
– Вы здесь тоже реабилитируетесь? – спросил он. – Хотя, судя по отсутствию гипса, не физически.
– Скорее морально. У меня муж – точнее, уже почти бывший муж – решил, что семейная жизнь и параллельная личная жизнь отлично совмещаются, если о второй никому не рассказывать.
– И вы приехали сюда прятаться от последствий?
– Я приехала сюда составлять план. У меня их, кстати, уже двадцать пунктов.
– Двадцать пунктов чего?
– Как легально усложнить жизнь человеку, который счастливо думал, что ему всё сойдёт с рук.
Виктор помолчал, оценивая услышанное с той же серьёзностью, с какой оценивал бы смету на реконструкцию завода.
– Впечатляющий подход к делу. Большинство людей в вашей ситуации плачут в подушку. Вы составляете техническое задание.
– Плакать в подушку неэффективно. Подушка не даёт обратной связи.
Он неожиданно рассмеялся – коротко, будто разрешил себе это на секунду и тут же спрятал обратно, как что-то не совсем уместное в его нынешнем статусе.
– Знаете, Марина, за полгода в этом месте я слышал много разговоров про смирение, принятие и внутренний баланс. Впервые слышу разговор, который звучит как совещание по антикризисному управлению.
– Так это и есть антикризисное управление. Просто кризис – личный.
– В таком случае, – Виктор кивнул на термос, – раз вы уже спасли одну чашку кофе, может, спасёте и вторую? У меня подозрение, что без посторонней помощи я обеспечу этому парку регулярный аромат кофе на неделю вперёд.
Марина взяла термос, аккуратно налила кофе – идеально, без единой капли мимо, – и протянула чашку Виктору с видом человека, только что закрывшего выгодную сделку.
– Договор о разовом кофейном консультировании считаю исполненным.
– А о постоянном?
– Это отдельный тариф. Обычно требует хотя бы одного совместного обеда без потерь в виде облитых коленей.
– Договорились. Завтра в это же время, эта же скамейка. Я постараюсь обойтись без жертв среди напитков.
– Обещать не буду, что приду, – сказала Марина, вставая. – Но пункт «найти внутренний покой» у меня в списке пока без вычеркивания. Может, ваш парк ему поможет.
Она уходила по дорожке, а Виктор смотрел ей вслед с выражением человека, который только что понял: реабилитация внезапно перестала быть самой скучной частью его дня.
Взаимное раздражение
Утро в реабилитационном центре начиналось с запаха кофе и звона битой посуды – и то, и другое исходило из палаты Виктора Северина.
Марина услышала грохот ещё из коридора и, будучи человеком, который не может пройти мимо катастрофы без желания составить план её устранения, толкнула дверь. И снова кофе.
– Что здесь произошло, землетрясение?
Виктор стоял, опираясь на ходунки, и смотрел на осколки турецкой чашки так, будто перед ним разыгрывалась личная трагедия шекспировского масштаба.
– Здесь произошло то, что кофемашина оказалась умнее меня, – процедил он. – И теперь у меня нет ни кофе, ни чашки, ни достоинства.
– Достоинство обычно не бьётся об пол, – заметила Марина, доставая веник из шкафа с видом человека, который делает это не в первый раз. – Оно теряется как-то иначе. Например, когда взрослый мужчина воюет с кофемашиной и проигрывает.
– Я не воевал. Я делал ей одолжение, нажимая на кнопки.
– И она в ответ облила вас кипятком?
– Она облила пол. Я просто оказался рядом.
Марина подняла последний осколок и покосилась на Виктора – он был раздражён, взъерошен и абсолютно не привык к тому, что кто-то видит его в таком виде. Ей стало почти смешно.
– Знаете, Виктор Андреевич, – она специально выделила отчество, – в вашем деле, кажется, написано, что вы бывший топ-менеджер строительной компании. Как человек, который строил дома, не смог справиться с кофемашиной?
– Дома я не строил лично руками, – с достоинством ответил он. – Я руководил процессом.
– А, то есть вы умеете командовать, но не умеете делать.
Виктор прищурился. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на азарт – будто ему бросили вызов, и он не собирался его игнорировать.
– Я умею и то, и другое. Просто обычно не опускаюсь до уровня кофемашины.
– Похоже, сейчас кофемашина спустилась до вашего уровня и выиграла.
– Вы всегда такая… – он замялся, подбирая слово, – прямолинейная?
– А вы всегда такой очаровательный, когда проигрываете технике?
Он усмехнулся – впервые за это утро без сарказма, скорее с чем-то похожим на уважение.
– Вы устроились на подработку здесь медсестрой? Странно, вас не было в списке персонала, который мне выдали.
– Я не медсестра. Я живу тут временно, у тётки, которая заведует этим прекрасным заведением. А ещё я финансовый консультант, если вы подзабыли, это важно.
– Финансовый консультант, который убирает битую посуду в шесть утра. Занимательное сочетание навыков.
– Считайте это благотворительностью. Спасаю мужчин от кофейной катастрофы бесплатно, хотя по хорошему надо было бы выставить счёт.
– За что? За моральный ущерб от вашего чувства юмора?
– За консультационные услуги «как не разлить кофе на пол». Тариф гибкий, скидка постоянным клиентам.
Виктор опустился в кресло – медленно, с явным усилием, стараясь не показать, что каждое движение отдаётся болью в ноге. Марина заметила это, но решила не комментировать: что-то подсказывало ей, что этот человек не оценит сочувствия, зато оценит функциональность.
– Раз уж вы тут спасатель, – сказал он с наигранной торжественностью, – может, спасёте меня ещё раз и просто сварите кофе? Нормальный, без цирка.
– А что взамен?
– А что вы хотите?
– Извинение перед кофемашиной. Она пострадала морально.
– Кофемашина – не живое существо, у неё нет чувств.
– У неё есть индикатор ошибки. Это её способ плакать.
Он смотрел на неё несколько секунд, явно пытаясь решить, шутит ли она или действительно немного не в себе. Потом усмехнулся снова.
– Хорошо. Извиняюсь перед кофемашиной. Довольны?
– Не слышу искренности.
– Марина, я руководитель с двадцатилетним стажем. Я вёл переговоры с людьми, которые могли купить и продать целые города. Не заставляйте меня извиняться перед бытовой техникой второй раз, это подрывает мою самооценку.
– Ваша самооценка выдержала аварию, выдержит и это.
Виктор замолчал на секунду. Упоминание аварии было первым за это утро, что прозвучало не как шутка. Марина тоже это почувствовала и слегка напряглась, ожидая, что разговор свернёт в неловкое русло. Но Виктор, к её удивлению, просто пожал плечами.
– Авария меня многому научила. Например, что кофемашины злопамятны.
– И что властные мужчины иногда беспомощны, как котята.
– Я не беспомощен. Я временно ограничен в подвижности.
– Ограничены настолько, что чашку сами поднять не можете?
– Я мог поднять чашку. Я не мог одновременно поднять чашку и не упасть. Организм выбрал приоритеты не в мою пользу.
Марина, наконец, сварила кофе – быстро, уверенно, как человек, который делает тысячу дел одновременно и получает от этого странное удовольствие. Поставила чашку перед Виктором.
– Вот. Пейте, пока я не передумала и не выставила счёт за срочность.
Он взял чашку осторожно, сделал глоток и посмотрел на неё почти с изумлением.
– Это лучше, чем то, что делает моя кофемашина.
– Спасибо, буду знать, что мой второй по значимости талант после составления финансовых отчётов – варить кофе для раздражительных бывших начальников.
– Я не раздражительный.
– Вы разбили чашку об пол пятнадцать минут назад.
– Это была техническая неполадка.
– Техническая неполадка в вашем характере, – уточнила Марина, забирая пустой веник и направляясь к двери. – Ладно, Виктор Андреевич, разбирайтесь дальше с вашей кофемашиной сами. У меня свои катастрофы, тоже требуют внимания.
– Какие катастрофы у финансового консультанта? Плохо закрылась ведомость?
– Развод, – бросила она через плечо неожиданно легко, будто говорила о погоде. – Комично, правда?
Виктор на секунду опустил чашку.
– Это не звучит комично.
– Звучит, если рассказывать правильно. У меня в запасе версия с шуткой про его любовницу и коробку шоколадных конфет. Могу как-нибудь исполнить, если заслужите.
– Чем я могу заслужить?
– Например, не разбивайте больше посуду. Это будет отличным началом.
Она вышла, оставив дверь чуть приоткрытой. Виктор ещё несколько минут сидел, глядя на дверной проём, потом на кофе в руке. Он не мог понять, что его больше задело – её резкость, её лёгкость в разговоре о разводе, или то, что впервые за месяц реабилитации ему было по-настоящему интересно, что скажет человек в следующий раз.
Ближе к обеду Марина снова столкнулась с ним – на этот раз в коридоре, где он, опираясь на трость, пытался самостоятельно дойти до кабинета физиотерапевта и явно проигрывал этот бой со временем.
– Не подгоняйте меня взглядом, – буркнул он, заметив её.
– Я не подгоняю. Я восхищаюсь скоростью улитки в вашем исполнении.
– Улитки быстрее меня сейчас точно нет.
– Хотите, помогу?
– Нет.
– Уверены?
– Абсолютно.
Через десять шагов он покачнулся, и Марина, не дожидаясь дальнейших протестов, подхватила его под руку – крепко, деловито, без лишней сентиментальности.
– Я сказал, нет, – процедил он, но руку не отдёрнул.
– А я сказала, уверены? Вы соврали. Финансовые консультанты чувствуют ложь на раз, это профессиональная деформация.
– Это неблагодарность с вашей стороны – спасать человека, который явно этого не хочет.
– Это называется «человечность», Виктор Андреевич. Вещь редкая в вашем прежнем окружении, судя по тому, как вы удивляетесь простому кофе.
Он молчал почти всю дорогу до кабинета, что для него, судя по всему, было нетипично. У самой двери он вдруг остановился.
– Марина.
– Что?
– Спасибо. За кофе. И за это.
Она удивлённо подняла брови – впервые за день его тон был лишён иронии и сарказма.
– Не привыкайте, – сказала она, но уже мягче. – Это разовая акция для клиентов, потерявших чашку в бою.
– Значит, буду терять чашки чаще.
– Тогда я подниму тариф.
Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то, чего Марина не ожидала – тепло, которое совсем не сочеталось с образом властного и раздражительного мужчины, каким он предстал утром. Она отпустила его руку у самой двери кабинета и пошла дальше по коридору, но, свернув за угол, позволила себе улыбнуться шире, чем собиралась.
«Искра, – подумала она, качая головой. – Только этого мне сейчас не хватало».
Но, судя по тому, как быстро забилось сердце при воспоминании о его усмешке, искра, кажется, уже проскочила – и тушить её оказалось не так просто, как разбитую чашку убрать веником.
Муж начинает давить
Телефон Марины сошёл с ума в шесть утра.
Не то чтобы Марина была не готова к утренним звонкам – она вставала в шесть тридцать по будильнику, который у неё назывался «Продуктивность», а не «Кошмар». Но звонок в шесть утра от номера, подписанного в контактах как «СТАС (не отвечать)», выходил за рамки любого разумного графика.
Она не ответила. Через минуту пришло сообщение.
«Марина, нам нужно поговорить. Стас понимает, что был неидеален».
Марина уставилась в потолок реабилитационного центра, где снимала комнату у тети Вали уже третью неделю, и подумала, что «неидеален» – это как назвать пожар в доме «слегка тёплой атмосферой».
Она всё же напечатала ответ, короткий и деловой, как отчёт по кварталу:
«Стас, все вопросы – через адвоката. Точка».
Через десять секунд – новый звонок. Она сбросила. Через двадцать секунд – снова. На пятый раз Марина сдалась, потому что поняла: молчание только разгоняет его фантазию.
– Что, – сказала она вместо «алло».
– Марина, солнце моё, – голос Стаса был таким тёплым, будто он звонил не после измены, а после долгой командировки. – Стас всё обдумал. Стас хочет всё исправить.
– Стас может исправить это в суде, – отрезала Марина. – Или у психотерапевта. Хотя психотерапевт вряд ли справится за один сеанс, тут нужен целый консилиум.
– Ты жестока.
– Я реалистична. Это разные вещи, но ты вечно их путаешь, как путаешь «свой номер» с номером Оксаны.
Пауза. Слышно было, как Стас вздыхает – протяжно, театрально, будто он играет главную роль в сериале про несправедливо обиженного героя.
– Марина, я звоню не ругаться. Я звоню, потому что нам надо решить вопрос с квартирой цивилизованно.
– Цивилизованно мы решаем через адвоката. Записывай номер, ты его уже знаешь наизусть, потому что он присылал тебе документы семь раз.
– Он меня пугает.
– Значит, работает.
Марина повесила трубку и уставилась на телефон, как на врага, который временно затих. На экране высветилось уведомление: новое письмо. От Стаса. Тема: «Нам нужно поговорить (важно)».
Она открыла его чисто из профессионального любопытства – как финансист она уважала документальные подтверждения глупости.
«Марина, я знаю, что ты обижена. Но подумай о нас. О годах. О том, как мы выбирали диван три месяца. Разве это всё было напрасно? Стас никогда не хотел разрушить семью. Стас просто запутался».
Марина фыркнула так громко, что тётка Валя, проходившая по коридору с тазом белья, заглянула в комнату.
– Всё нормально, деточка?
– Нормально. Просто муж диван вспомнил. Три месяца выбирали, видите ли. А кровать, которую делили с Виолеттой, он, наверное, выбрал за один вечер, без комиссии по качеству.
Тётка покачала головой с видом человека, повидавшего многое, и удалилась досушивать своё бельё – и заодно свою веру в мужчин.
К обеду атака перешла на новый фронт. Позвонила Галя – не подруга, а «общая знакомая», как деликатно называла себя сама Галя, будто это давало ей статус нейтрального дипломата, а не бывшей коллеги Стаса по офису.
– Мариночка, привет! Как ты там? – голос сочился заботой, как перезрелый персик – сиропом.
– Прекрасно, Галя. Загораю, отдыхаю, развожусь. Обычная программа отпуска.
– Слушай, я не хочу лезть не в свои дела…
– Отлично, тогда не лезь.
– …но Стас звонил, он очень переживает. Говорит, ты не даёшь ему даже объясниться.
Марина медленно опустилась на подоконник, где обычно устраивалась с чашкой кофе и списком дел, и почувствовала, как в ней просыпается тот самый холодный финансовый калькулятор, который заменял ей темперамент в критических ситуациях.
– Галя, – сказала она максимально спокойно, – объясниться можно один раз. Стас объяснялся уже трижды: сначала что это «ничего не значило», потом что это была «слабость», а на третий раз – что «Стас сам жертва обстоятельств». Ещё одна версия, и я начну вести протокол в трёх экземплярах.
– Ну ты же понимаешь, мужчины иногда…
– Галя, – Марина сделала паузу, взяла листок и начала машинально писать список, лишь бы руки чем-то занять. – Если ты звонишь как посредник от Стаса, то так и скажи. А если как подруга – то подруга бы спросила, как я себя чувствую, а не как чувствует себя Стас.
На другом конце возникла тишина, полная неловкости.
– Ладно, – сказала Галя чуть менее сладко. – Я просто передала.
– Спасибо, что передала. Теперь можешь передать назад: пусть Стас пишет адвокату, а не общим знакомым. Это называется «прямой канал связи», а не «сарафанное радио».
Она отключилась и посмотрела на список, который непроизвольно начала писать. Заголовок гласил: «Люди, которые звонят от имени Стаса». Пункт первый: Галя. Марина хмыкнула и добавила пункт второй: «Мама Стаса (вопрос времени)».
Мама Стаса позвонила вечером. Как по расписанию.
– Мариночка, – голос Зинаиды Петровны был бархатным, как всегда, когда она собиралась выдать что-то ядовитое под видом заботы. – Ты же знаешь, я тебя всегда любила, как родную.
– Зинаида Петровна, здравствуйте. Как ваше здоровье?
– Ой, не важно моё здоровье, важно, что вы творите со Стасиком.
Марина мысленно поставила галочку – да, именно «со Стасиком», будто это она, а не он, устроила фейерверк в общем облачном хранилище фотографий.
– Что именно я творю?
– Ты не даёшь ему видеться с котом!
Марина моргнула. Пауза длилась достаточно долго, чтобы Зинаида Петровна успела набрать воздуха для новой атаки.
– Зинаида Петровна, кот живёт со мной, потому что я его кормлю, вычёсываю и вожу к ветеринару. Стас последний раз брал его на руки, чтобы сфотографировать для сторис, где подписал «мой лучший друг», хотя весь фон в кадре – это моя квартира.
– Но кот его любит!
– Кот любит консервы. Он бы и вас полюбил, если бы вы носили пакет с кормом.
– Ты жестокая женщина, – вздохнула свекровь с оттенком трагизма, который тянул на минимум на «Оскар» за лучшую поддерживающую роль обиженной родственницы.
– Возможно. Но я хотя бы честная жестокая женщина, а не та, что переписывается с чужими котами в мессенджере под видом рабочих вопросов.
Зинаида Петровна ахнула так, будто Марина раскрыла государственную тайну, и повесила трубку с достоинством человека, у которого закончились аргументы, но не осталось обиды.
Марина отложила телефон и уставилась на список «Люди, звонящие от имени Стаса», который уже успел вырасти до пяти пунктов, включая соседку с первого этажа и коллегу из отдела логистики, с которым Стас, кажется, никогда даже не разговаривал по-человечески, но который вдруг воспылал желанием «помочь примириться».
Она достала блокнот – тот самый, где раньше вела список из двадцати пунктов мести – и добавила новый раздел: «Стратегия против давления через окружение».
Пункт один: не отвечать на звонки с незнакомых номеров после восьми вечера.
Пункт два: все обращения переадресовывать адвокату с формулировкой «по существу вопроса».
Пункт три: перестать поднимать трубку матери Стаса, если тема разговора не «здоровье», а «Стасик».
Она посмотрела на список с гордостью бухгалтера, свернувшего дебет с кредитом в идеальный ноль, и уже собиралась закрыть блокнот, когда телефон снова завибрировал.
Сообщение от Стаса.
«Марина, если ты не отвечаешь мне, я приеду к тебе сам. Нам надо поговорить лицом к лицу».
Марина прочитала это три раза, будто ожидая, что смысл изменится сам собой, но нет – угроза приезда осталась угрозой приезда.
– Ну уж нет, – сказала она вслух, ни кому конкретно не обращаясь, кроме потолка своей временной комнаты.



























