Текст книги "Костры Асгарда. Том 3. Comedie de France"

Автор книги: neisa

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

– Ваша спальня справа. Слева гостиная и кабинет, – Кадан поначалу не поверил своим ушам.

Кадан с удивлением разглядывал то место, куда его привели. Здесь были не только собственная кровать и окно, но ещё и несколько тумб, и туалетный столик для дам. Вся мебель была срублена довольно грубо, но добротно.

Рауль, появившийся у него за спиной, с лёгким скепсисом огляделся по сторонам.

– Тебе подойдёт? – спросил он. Мужчина шагнул вперёд и замер, почти касаясь его.

– От театра же очень далеко… – пробормотал Кадан. Сказать по чести, отказываться он не хотел – здесь было светло, и ему к тому же обещали слугу.

– Я решу этот вопрос.

– Вы перенесёте театр поближе ко мне? – Кадан обернулся к нему и насмешливо вскинул бровь.

– А ты бы хотел?

Кадан поколебался. Судя по тому, как разговаривал его непрошенный поклонник с хозяйкой, он мог. Мог много чего. Но и цену Кадан прекрасно знал.

– Может быть, потом.

Рауль развернул его лицом к себе.

– Я заслужил хоть что-нибудь? – спросил он. – Хотя бы маленький фавор?

Кадан закусил губу.

– У меня ничего нет, – сказал он. Потом подумал и коснулся губами скулы Рауля. Он целовал мужчину – хоть бы и так – в первый раз. Тут же отстранившись, он почти заискивающе заглянул тому в глаза, надеясь, что Рауль не потребует ещё.

– Для первого раза сойдёт, – признал тот.

Как Рауль собирался решить вопрос перемещения по городу, Кадан узнал к концу недели – в те дни, когда труппа должна была возвращаться в город.

Всё это время сам Кадан пребывал в противоречивом состоянии: с одной стороны, ему как будто бы дали воздух. В его комнате теперь всегда было светло. По утрам и перед сном мальчик-слуга, которого выделила хозяйка, разжигал камин – у него был собственный камин! И Кадан не мог налюбоваться на него.

Ему стелили постель и готовили ванну каждые два дня.

Именно здесь Кадан впервые искупался целиком в горячей воде – и процедура эта так понравилась ему, что он не захотел вылезать.

Если он и беспокоился о том, что всё это могут у него отнять, то разве что чуть-чуть. Он не сомневался, что жизнь – это колесо. И надо ловить момент, пока ты наверху.

Несколько больше его волновала судьба коллег.

Рауль, за всё время дважды навестивший его, уверял, что с ними всё будет хорошо.

– Мои друзья уже вернулись в город. И поверьте, они оставили домочадцев барона де Голена живыми и почти здоровыми. Не бандиты же мы, в самом деле, чтобы убивать людей.

– Тогда зачем было нападать? – в первую их встречу спросил Кадан.

Рауль пожал плечами.

– Нам не нравится этот старикан.

Кадан спорить с ним не стал. Он понимал, что для аристократов пара синяков на лице Матильды или выбитый зуб не значат ничего.

– Мне странно, что ко мне ты относишься иначе, чем к другим, – только и сказал он, когда Рауль пришёл к нему второй раз.

Рауль улыбнулся уголком губ.

– Потому что ты – не такой, как они. Ты – золотая искра в крупице лошадиного дерьма.

Рауль провёл тогда ладонью по его щеке, но больше касаться его не стал – хотя и мог.

В конце недели гастроли в самом деле завершились благополучно – Кадану сообщил об этом слуга, которого он посылал к театру каждый день.

Он собирался навестить их и сказать, что с ним всё хорошо, но время было уже позднее, и он решил заняться этим с утра.

А наутро, поднявшись с кровати, потянувшись и выглянув в окно, он увидел резную карету, перегородившую проулок. Кучер в голубой ливрее сидел на козлах и, завидев его, помахал рукой.

– Молодой господин, всё готово. Когда пожелаете – можем выезжать.

Кадан замер, глядя на него и думая, что должен сказать.

– Это карета господина Рауля? – только и спросил он, хотя этого факта трудно было не понять без лишних слов.

– Нет, она принадлежит вам. Господин Рауль передаёт её в ваше полное распоряжение вместе со мной.

Кадан опасливо огляделся по сторонам. Карета не имела на дверцах вензелей, но вместо них её украшали золочёные завитки. Настоящий ли это металл или нет – с такого расстояния было не разглядеть, но определённо в квартале ремесленников они, как и кучерская ливрея, смотрелись неуместно.

 – Я скоро спущусь, – выдавил он несколько смущённо и, крикнув слугу, принялся приводить себя в порядок.

Кучер отвёз его в театр, где Кадан долго говорил с Бертеном и рассказывал обо всём, что произошло.

– Иногда мне кажется, что я попал в сказку, – нахмурившись, говорил он, – только я чувствую, что здесь что-то не то. Знаешь, когда он трогает меня… Такое чувство, что по венам пробегает огонь. А когда он смотрит на меня – такое чувство, что его глаза пронзают насквозь.

Бертен рассмеялся и погладил его по голове.

– Это любовь, Кадан. Тебе ужасно повезло. Редко совпадает так, что тот, кого ты любишь, и тот, кто готов дать тебе всё – одно лицо.

– И что мне делать? – спросил Кадан. – Ты всегда говорил, что я не должен спешить. Корову подкармливают лишь до тех пор, пока она не начнёт давать молоко.

Бертен пожал плечами.

– Не знаю, малыш. Никто не может гарантировать, что ты ему не надоешь. Только ты сам можешь привязать его к себе.

– Я даже не уверен, что хочу быть с ним… Ты забегаешь слишком далеко. Мне неловко принимать подарки… Подарки такой величины.

– Об этом не беспокойся. Я всегда знал, что однажды это произойдёт, – Бертен ласково погладил его по щеке, – ты не мог всю жизнь прожить в этой дыре. Бери от жизни всё. И не забывай друзей.

Рауль продолжал навещать его.

Теперь Кадан просыпался ближе к полудню и первым делом погружался в ванну на пару часов. Слуга подливал ему воду, а он сначала просто лежал, напевая вполголоса про себя, а затем стал читать книжку, которую подарил ему Рауль – «Принцессу Клевскую» Лафаетта.

В эти же часы Рауль заглядывал к нему. Кадан принимал его, не поднимаясь из ванны, которую затягивала густая мыльная пена.

Иногда Рауль гладил его по щеке или плечу, но никогда не опускался дальше груди. И хотя поначалу эти прикосновения заставляли Кадана дрожать, постепенно он привык и стал Раулю доверять.

Однажды в такое мгновенье он сам поймал его руку и поцеловал.

– Спасибо вам, – сказал он.

Рауль улыбнулся.

– Я бы хотел получить награду за свою доброту.

Он склонился к Кадану и замер, так что губы его почти касались губ Кадана.

Кадан колебался несколько секунд, а затем поцеловал его – неловко и немного неуклюже, потому что делал это в первый раз. Губы Рауля были сухими, а дыхание горячим, и Кадан почувствовал, как тело откликается на эту новую ласку.

Рауль отстранился, вглядываясь в его глаза, и Кадана снова объял страх, который он не мог объяснить даже себе самому.

– Мне лучше уйти, – глухо сказал Рауль.

Кадан кивнул.

Рауль продолжал присылать ему подарки, которые становились богаче день ото дня. Теперь это были лучшие драгоценности, камзолы, сшитые на заказ под него, благовония из восточных стран… Очень скоро Кадан понял, что всё это попросту не поместится в его новых комнатах, и Рауль, кажется, думал о том же самом.

– У меня есть дворец в городе, – сказал он как-то, разглядывая резную шкатулку с набором подвесок, которую сам же и подарил, – там не живёт никто, кроме меня, и не бывает никто из родни – только мои друзья. Вам там было бы удобнее, чем здесь.

– Ваши друзья, – с сомнением уточнил Кадан, сидевший с книгой в кресле у окна, но давно уже переставший читать. – Те самые, которых я видел у барона де Голена?

Рауль чуть повернул голову и улыбнулся уголком губ:

– Не бойтесь их. Они пальцем к вам не прикоснутся, если я им не разрешу.

– А если вы разрешите?

Рауль пожал плечами и внимательно посмотрел на него.

– Для этого вам пришлось бы очень сильно меня разозлить.

Кадан молчал.

Говоря откровенно, ему было любопытно узнать, как живёт его покровитель. И ещё – увидеть его лицо. Потому что Рауль приходил к нему в маске – до сих пор. «Не стоит кому-то видеть меня в этом доме», – говорил он, и Кадану было трудно спорить с ним.

Кадан встал и, отложив книгу, подошёл к нему.

– Я хочу увидеть вас, – сказал он и своими тонкими пальцами коснулся краешков маски, но Рауль тут же накрыл их своими ладонями.

– Только после того, как въедете в мой дом.

Кадан колебался ещё несколько дней, но в итоге последовал совету Бертена и решил брать от жизни всё. Он переехал в городской особняк Рауля за две недели до того, как ему исполнилось девятнадцать лет.

========== Глава 4. Квартал Марэ ==========

Старый король Генрих любил Париж, хотя тот по началу и был к нему не ласков, и немало денег потратил на его благоустройство. Он приказал достроить новый мост, соединивший два берега Сены с островом Сите и запретил сооружать на мосту дома, чтобы те не загораживали вид на реку. А по краям его, чтобы обезопасить движение, проложили тротуары.

На западной оконечности острова Сите заложили треугольную площадь Дофин, окружив её затем домами одинаковой архитектуры из розового камня, облицованными ложным белым кирпичом. На правом же берегу Сены выросла Королевская площадь – Плес Рояль.

Три десятка одинаковых трёхэтажных домов с розово-белой облицовкой, с арочной галереей внизу и с крытыми садами позади. С островерхими серыми крышами, крутые скаты которых прорезали слуховые оконца, а кое-где украшали изящные башни с часами и колоколом, образовывавшие симметричное каре.

Ещё пару десятилетий назад павильон короля на южной его стороне противостоял павильону королевы. Придворные вельможи, чтобы быть поближе к монарху, стали строить себе особняки неподалёку, и квартал Марэ стал самым изысканным и элегантным в городе: здесь селились послы, высшие судейские чиновники и финансисты. Учёные, художники, писатели и даже иностранные государи, бывавшие в столице с визитом.

Однако король сменился, и Лувр потерял свой лоск. Едва строительство Версаля началось, квартал Марэ начал увядать, пока не опустел совсем – так же, как и старый королевский дворец.

Здесь же стоял и особняк Рауля, маркиза де Лузиньяна.

Через большие ворота с фронтоном, украшенные серией скульптур, изображавших четыре стихии и два времени года, можно было попасть в большой мощёный двор. Ворота соединяли два больших павильона, в одном из которых размещалась кухня, а в другом – конюшня. Всё сооружение обнимало двор подковой: по бокам располагались службы и людская, каретный сарай и кабинет. На первом этаже главного здания размещалась большая зала, где можно было давать балы, и парадные комнаты. Пройдя же бальную залу насквозь, можно было выйти на террасу и спуститься в садик с французскими клумбами и аккуратно подстриженными кустами жасмина по краям. Расположенная в его глубине оранжерея сообщалась с королевской площадью.

На второй этаж вела лестница с кованными перилами, а наверху располагались апартаменты хозяев: прихожая имела две двери, одна из которых вела в покои господина, другая – в покои его фаворита.

– Этот дом в самом деле принадлежит тебе? – спросил Кадан, едва попал сюда в первый раз.

– Да, а что?

– Он не похож на тебя. Слишком… – Кадан повёл рукой, – тяжеловесен. Старомоден. Нет, он не может быть твоим.

Рауль усмехнулся и зарылся носом в его волосы.

– Это дом моего отца, – у самого уха Кадана вполголоса произнёс он, – больше он здесь не живёт.

Кадан потянулся и зевнул. Рыжие волосы рассыпались по обтянутым шёлком подушкам. Он лежал и смотрел, как на потолке переливаются лазурью и жемчужно-серым облака, окружившие древних богов.

В углу спальни потрескивал камин, а в изножье кровати светились в жаровне горячие уголья. Стены украшали резьба и картины с изображениями греческих героев.

Комната, которую выделил ему Рауль, изначально была отделана в египетском стиле, но уже на следующий год, когда в преддверии нового сезона Рауль распорядился поменять интерьеры по всему дворцу, Кадану было позволено выбрать новые апартаменты и отделку самому.

В итоге они с Раулем, как и прежде, занимали каждый своё крыло, но Кадан занялся сменой оформления к новому сезону – в отличие от Рауля, доверявшего сведущим людям, он предпочитал во всём участвовать сам.

Рауль хоть отмечал, вполне искренне, что у Кадана превосходный вкус, но явно был несколько недоволен выбором самих комнат – они располагались от его собственной спальни настолько далеко, насколько позволяла планировка дворца.

– Я когда-нибудь прикажу построить галерею от вашей спальни к моей, – грозился он, но пока не брался исполнить свои слова.

В остальном же Рауль был образцовым меценатом. Не торопил Кадана и ничего не требовал от него. Хоть тот и ловил на себе порой жадные взгляды, казалось, раздевавшие донага, но на Кадана так смотрели не в первый раз, и куда приятнее было, когда этот взгляд принадлежал Раулю, ухоженному и разодетому в шелка, чем какому-нибудь дородному купцу.

Кадан привык вставать ближе к полудню – хотя Рауль, поднимавшийся на ноги раньше, посмеивался над его ленью.

У Рауля, однако, был другой список дел – он начинал утро с уроков фехтования в семь, затем только возвращался домой и приказывал подать завтрак, который, как правило, съедал, наблюдая за тем, как сонный и ещё лишённый защиты пудры и румян Кадан совершает утренний туалет.

Кадану он никогда не предлагал заняться фехтованием. Рауль вообще не стремился втягивать его в свои дневные дела. Совершив совместный завтрак, они снова расходились по своим углам.

– Как насчёт Мольера? – спрашивал Рауль, наблюдая, как горничная надевает на худенькое тело Кадана рубаху, отороченную кружевами по краям. Его зачаровывало это зрелище – облачённый в десять одежд Кадан походил на фарфоровую куколку, которую страшно было разбить. Хотя ещё несколько минут назад был живым и гибким, как дикая лань.

– Я не хочу Мольера, – повторял Кадан в который раз.

Разговор о подборе педагога по актёрскому мастерству шёл уже давно. Вокалом с ним занимался господин Люлли*, а господин Бошан** давал уроки танцев, и здесь расхождений у них не было, но когда речь заходила об актёрском мастерстве, Рауль неизменно требовал, чтобы это был Мольер.

– Мольер занимается комедией, – упрямо продолжал Кадан, – я хотел бы играть трагедии. Шекспира, например. А ещё лучше… – он опускался на кресло перед туалетным столиком и смиренно ждал, пока горничная раскалит щипцы.

– Ну же, говори.

– Это будет странный каприз, – предупредил Кадан.

– Каждый твой каприз удивляет меня, – поднявшись со своего места, Рауль подошёл к нему со спины. Окинул взглядом оба их отражения в зеркале: на его вкус они смотрелись вместе безупречно хорошо.

Сам Рауль был золотоволос, а в локонах Кадана пылал огонь. Зато глаза у обоих были голубыми и было в них что-то… Ни один, ни другой не смог бы сказать, что. Только то, что их взгляды неуловимо похожи между собой. Оба холодны, как горные реки зимой, и глубоки, как озеро Лох Несс.

– Я бы хотел, – произнёс Кадан с обманчивой вкрадчивостью, – ставить легенды варварских племён.

Рауль поднял бровь.

– Нас сожгут на костре, – констатировал он.

– То есть, ты согласен со мной? – хитрая улыбка блеснула в уголках розовых губ.

– Не знаю, – признался Рауль и отвернулся от него, – вряд ли Монтен Блан станет это играть. Сказать честно, мне давно перестал нравиться твой театр. Там не на что смотреть, кроме тебя.

Кадан хмыкнул. Этот разговор тоже повторялся не в первый раз, и, сказать откровенно, он начинал задумываться об этом и сам.

Теперь, когда Рауль обеспечил театр новыми красками декораций, выписал итальянского художника, чтобы тот их нарисовал, и раз в полгода дарил труппе новые костюмы, у театра, казалось, было всё, чтобы блистать.

Он даже порекомендовал труппу нескольким друзьям, но те быстро пришли к выводу, что Матильда для роли Офелии уже стара, Жослен в образе благородного героя просто смешон, а Сезар и вовсе не в состоянии поддержать разговор.

Зато все разом утверждали, что рыжеволосый паж «страсть как хорош», и требовали его на бис, просили, чтобы он пел, играл на фортепьяно и танцевал – чего Кадан делать не умел.

Рауль перестал рекомендовать Монтен Блан, решив, что своя репутация дороже, но Кадану нанял лучших учителей. Тот занимался с упорством и интересом, и уже через некоторое время Рауль смог устроить ему в собственном дворце небольшой бенефис. Кадан пел под звуки скрипки месье де Мануара*** и танцевал балетное соло. Публика собралась разная, но по большей части молодёжь, потому что приглашать стариков Рауль не любил.

Кадан понравился всем. Можно было считать, что он представлен благородной среде. Хотя большинство сошлось на том, что предложенный репертуар скучноват.

Кадан и сам был не в восторге от него и не думал этого скрывать. Правда, что именно он хотел бы играть, он сформулировал только сейчас.

Он всё ещё продолжал выступать на сцене Монтен Блан, куда теперь временами заглядывали аристократы, только чтобы посмотреть на него, но появлялся там много реже, чем раньше, потому что Раулю нравилось, когда он сопровождал его по вечерам.

Теперь уже эта причина оставалась единственной, по которой он не мог получить большую роль. Впрочем, все, не исключая самого Кадана, понимали, что из него не выйдет античный герой. Из всего, что мог поставить Монтен Блан, ему подходили разве что «Гамлет» и «Двенадцатая ночь», но такие пьесы не были популярны у толпы. Нужно было, чтобы кто-то писал пьесы под него, и Рауль подобрал несколько человек с достаточно острым пером, но отдавать их в распоряжение Монтен Блан не хотел.

– Можно извлечь много красивых историй из шотландских баллад, – продолжал Кадан тем временем, – или из Скандинавских легенд. Никто сейчас не использует этот материал.

– Вообще-то, – признался Рауль, отошедший к окну и смотревший на пирамидки подстриженных кустов, – я думал о чём-то более классическом. Например, из тебя мог бы получиться прекрасный Парис. Тогда я мог бы представить тебя при дворе.

– Нет, – Кадан решительно поднялся, не обращая внимания на горничную, замершую подле него с щипцами наперевес. – Я не хочу играть при дворе. Там душно. Слишком много правил, везде интриги и яд.

Рауль поднял брови.

– Говорят, новый дворец, Версаль, не так уж плох.

– Лувр или Версаль – всё равно. Я, конечно, приму это бремя, если ты попросишь меня. Но мне было бы приятнее играть просто для твоих друзей. Играть то, что я сам бы хотел.

– Ты хочешь писать пьесы? – Рауль с любопытством посмотрел на него.

– Возможно, со временем я бы смог, – уклончиво ответил Кадан, – но пока я готов довериться тем, кто лучше владеет пером. Я хочу петь, Рауль. Пригласи своих драматургов – я расскажу им несколько легенд. Может, они смогут что-нибудь из них извлечь.

Часы в столовой пробили двенадцать часов.

– Хорошо, – согласился Рауль, – но ты подберёшь других актёров. Я готов поддерживать деньгами Монтен Блан, но тебе абсолютно точно не место там.

Поколебавшись, Кадан кивнул. Он и сам понимал, что к этому идёт уже давно.

Весь день Кадан занимался с педагогами. Особенно нравились ему уроки со старичком Люлли, обучавшим его вокалу. Знаменитый композитор, правда, по большей части требовал от него дисциплины, потому как голос у Кадана от рождения был поставлен хорошо. Но даже распевая бесконечные гаммы, он испытывал абсолютно новое для себя удовольствие, которого был лишён в театре Монтен Блан.

Через пару недель его пребывания в доме Рауль нанял для него ещё и педагога по этикету. Поначалу Кадан воспринял это новаторство с лёгким скепсисом. Он не противился, но в голове его билось смущение, ощущение, что для Рауля он недостаточно хорош.

– Ты хорош как потерянный принц, – сказал Рауль, когда Кадан, не сдержавшись, всё же задал ему такой вопрос, – но я хочу превратить алмаз в бриллиант.

Понемногу Кадан смирился, тем более что эти уроки тоже давались ему легко.

Всё, что преподавали ему учителя, Кадан схватывал на лету, как будто давно уже знал.

Иногда, когда Раулю нечем было заняться, он заглядывал к ним в специальный зал, отведённый для занятий, и подолгу наблюдал.

Рауль сам удивлялся тому восторгу, который рождался в его душе, когда он видел Кадана в сшитых по его заказу одеждах, в отделанных шёлком будуарах его дома. Кадана, который сверкал как драгоценнейший самоцвет в оправе позолоченных интерьеров. Кадана, который принадлежал ему.

Поначалу Рауль думал, что Кадан быстро наскучит ему. У него не раз уже случались увлечения такого рода, и каждая или каждый из его забытых фавориток получали возможность быть представленными при дворе, влиятельных знакомых и стартовый капитал, чтобы самостоятельно устроиться в среде столичной аристократии. Но Кадана не хотелось отпускать. Рауль наслаждался им даже так, не имея возможности физически завладеть. Физический акт не имел значения – для него он мог позвать кого-то из продажных женщин или слуг. Куда важнее было именно это ощущение – Кадан принадлежал ему.

Рауль был готов ждать. Он почти не сомневался, что рано или поздно Кадан сам придёт к нему. Хотя затянувшееся ожидание временами и начинало его раздражать.

Ближе к вечеру, если Рауль не выезжал в свет, его обычно посещали друзья.

Последних было четверо: братья Габен и Франсуа де Ламбер, Венсан де Паради, сын маркиза де Паради, и виконт Жерар Леконт. Кадан довольно быстро угадал в этих четверых тех же людей, что ворвались в конюшню барона де Голена.

Все остальные, кто появлялся в доме Рауля, приглашались лишь для того, чтобы развлекать этих четверых и его самого. Здесь бывали известные художники и поэты, модные актёры и скандальные публицисты. Пятёрка предпочитала проводить время в компании самых экстравагантных персон.

Кадан не до конца понимал, какое место уготовано здесь для него.

Как и со всеми другими приглашёнными, с ним были насмешливо вежливы. Никто не проявлял уважения, но каждый стремился поймать на слове – впрочем, Кадан легко обходил ловушки и в той же манере отвечал.

Иногда его просили спеть или сыграть на пианино, но это не выглядело приказом, обращённым к слуге. Точно так же кто-то из пятерых мог самовольно или по просьбе другого прочитать свои стихи.

В то же время Кадана не покидало чувство, что он не один из них. Ему демонстрировали это мимолётные покровительственные взгляды – какие могли быть устремленными на редкую экзотическую птичку. Пренебрежительные кивки и едва заметные жесты холёных рук.

Все четверо были так же молоды и стройны, как Рауль. Все четверо были так же ухожены и красивы. Все четверо были так же избалованы и развращены.

Как минимум двое из них не стесняясь демонстрировали, что близки друг с другом более, чем могут быть друзья. И кажется, все четверо были убеждены в том, что и он для Рауля «играет в постели женскую роль». Впрочем, это не смущало никого, хотя и становилось время от времени предметом скабрезных шуток.

Как-то вечером Венсан и Жерар повздорили между собой. Ссору их нетрудно было угадать уже по тому, что они устроились на разных концах дивана, глядя в противоположные стороны, в то время как обычно сидели так плотно друг к другу, что, казалось, тела их невозможно расплести.

– Что-то новое, – прокомментировал этот факт Рауль, едва вошёл, – голубки переключились на кур?

Жерар фыркнул и демонстративно высморкался в кружевной платок, а Венсан произнёс:

– Куры прельщают не всех, но это определённо есть. Скажите, Жерар, как чувствует себя мадемуазель Клюзи? – говоря это, на друга он по-прежнему не смотрел.

– Полагаю, лучше, чем вы, ведь она-то заслужила возможность провести время со мной.

Венсан вскочил, и сидевшему в кресле поодаль Кадану показалось, что сейчас один вызовет другого на дуэль. Но Венсан лишь посверлил недолго глазами своего собеседника и снова сел.

– Ваше общество не стоит траты сил, – заметил он, – последнее время ваш вороной жеребец изрядно ослабел.

Жерар скрипнул зубами, а Кадан не сдержал тихого смешка.

Взгляд Венсана тут же обратился к нему.

– Когда мы познакомились с вами, Жерар, вам было девятнадцать лет, и вы были красивы как Аполлон. Но я всё чаще думаю, что времена вашего расцвета прошли. Кому нужен старый мерин, когда у нас есть куда более молодой и всё ещё никем не сорванный цветок.

Кадан поднял бровь, различив намёк.

– Берегитесь, виконт, как бы вам не поранить белые пальцы об острие шипов.

– Скорее, его сожрёт выглянувший из леса волк, – хмуро заметил Жерар, – цветы не растут просто так. У каждого есть хозяин, Венсан, тот, кто вырастил его.

Кадан склонил голову вбок.

– Всё же лелею надежду, что я свободный актёр, а не виллан, чтобы принадлежать кому-нибудь.

– Смотри, Рауль, на корабле назревает бунт.

Рауль скрипнул зубами и промолчал.

– С чего бы вдруг? – спросил Кадан вместо него. – Я умею ценить доброту.

От слов его, однако, лицо Рауля стало ещё мрачней.

Они поговорили ещё, но Рауль остался равнодушен к общему напускному веселью, лицо его с каждой шуткой становилось только мрачней. Венсан и Жерар тоже не думали мириться между собой, и в конце концов гости разошлись, едва часы пробили двенадцать часов.

– Я вас провожу, – сказал Рауль, когда Кадан поднялся с кресла, чтобы идти к себе.

Кадан кивнул и позволил ему приобнять себя за талию, как Рауль делал иногда. Он него исходил ощутимый аромат вина, но и к этому Кадан давно привык.

Рауль всегда хорошо контролировал себя, сколько бы ни выпил. И Кадан давно заметил, что разгульное веселье, которому он порой предавался вместе с друзьями, скорее было светской обязанностью для него.

В Рауле таилась загадка, одному ему ведомое одиночество, которое мог различить только тот, кто проводил с ним один день за другим.

Миновав анфиладу залов, они оказались в спальне, предназначенной для Кадана. Кадан вошёл первым, а Рауль следом за ним. Он бесшумно прикрыл дверь за спиной.

– Жоржетта! – крикнул Кадан. Он видел отражение Рауля в зеркале и уже понял, что тот не собирается так уж быстро уходить, и вечерний туалет придётся совершить при нём.

– Я могу помочь вам вместо неё, – сказал Рауль, сделав шаг вперёд.

Кадану стало неспокойно. Это уже несколько нарушало установленный между ними этикет.

– Не стоит, я готов подождать.

– А я – нет.

По спине Кадана пробежала дрожь, и он посмотрел на Рауля через плечо.

– Я очень долго ждал, разве нет?

Кадан молчал. Впрочем, он не успел бы ничего сказать, если бы и хотел.

Рауль навалился на него со спины и рывком развернул к себе. Он был заметно сильней, и Кадан, как ни старался, не мог вырваться из его рук.

Рауль принялся стягивать с плеч Кадана камзол, и драгоценные пуговицы зазвенели по полу, отлетая от него. Кадан вертелся в его руках как змея, но в конце концов Раулю это удалось, и он, тяжело дыша, прижал Кадана к себе.

– Не надо… – выдохнул тот. Руки Рауля сжимали его как тиски.

– Ты принадлежишь мне, Кадан. Ты давно должен был понять.

Кадан стиснул зубы, но ничего не сказал. А Рауль, решив, что борьба с одеждой слишком хлопотна, развернул его и швырнул на кровать вниз лицом, а затем накрыл собой.

Он шарил по телу Кадана, исследуя его, как не исследовал его никогда. Тот пытался отползти, но не мог.

Кадан попытался оттолкнуться от кровати, чтобы сбросить Рауля с себя, но в итоге лишь помог ему стащить с себя кюлоты и оказался прижат обнажёнными бёдрами к его распалённому естеству.

– Ещё чуть-чуть, – Кадан не знал, уговаривает Рауль его или себя, но в следующее мгновение тело пронзила боль. Он застучал кулаками по кровати, но звук ударов тонул в пуховой перине, а Рауль рывками двигался в нём.

Наконец Кадан вцепился зубами в покрывало, чтобы приглушить боль и не закричать.

Толчки Рауля были быстрыми, яростными и глубокими, как будто он хотел пронзить его насквозь.

– Ты мой! – шептал он и покрывал поцелуями шею Кадана, сжимал его плечи до синяков.

Но чувство принадлежности всё не приходило к Раулю, он сам не верил своим словам. И как бы яростно он ни вбивался в обмякшее тело, не мог приблизить финал.

В конце концов он вышел из Кадана и, прижимая его к кровати одной рукой, довёл себя до финиша другой. Тёплые брызги упали на белые ягодицы, и оба наконец вздохнули с облегчением.

Рауль оттолкнулся от кровати и встал, глядя на тело, распростёршееся под ним. Он чувствовал себя пустым.

Кадан, едва высвободившись из его рук, подтянул колени к груди и уткнулся в них лбом.

Плечи его сотрясали беззвучные рыдания.

Рауль стиснул зубы. Он не знал, остаться или уйти.

Кадан тоже не знал. Он чувствовал себя разбитой статуэткой, брошенной в угол безразличной рукой. Но больше всего он боялся сейчас остаться один.

– Ты обещал, что не тронешь меня, – выдавил он наконец.

На Рауля он не смотрел.

– Ты обещал, что придёшь ко мне, – сухо ответил Рауль.

Кадан наконец поднял взгляд.

– Что теперь?

Рауль облизнул губы. Он судорожно пытался понять, как собрать осколки того, что только что разбил, потому что мучительно хотел вернуть то самое чувство наполненности, завершённости и владения, которое испытывал ещё несколько часов назад.

– Теперь ты целиком мой, – упрямо сказал он и, сбросив на пол камзол, опустился рядом с Каданом на кровать. Обнял его и прижал к себе. Тот не переставал дрожать. – Позвать Жоржетту? – уже мягче спросил он.

Кадан покачал головой. Перевернулся в его руках и уткнулся лбом в плечо.

– Останься со мной, – попросил он.

Рауль кивнул и погладил его по плечу. Так же бережно, как и всегда.

    Комментарий к Глава 4. Квартал Марэ

    * Жан-Бати́ст Люлли́ – французский композитор, скрипач, дирижёр. По происхождению итальянец (имя при рождении – Джова́нни Батти́ста Лу́лли, итал. Giovanni Battista Lulli). Люлли вошёл в историю музыки как создатель французской национальной оперы, один из ведущих представителей музыкальной культуры французского барокко

** Пьер Бошан (Pierre Beauchamps) (1636-1705),  придворный танцор и хореограф

*** Знаменитый «король скрипачей» (ученик Л. Константена) Гийом де Мануар (1615– 1690), единственный, кто осмелился соперничать с Люлли

========== Глава 5. Воздушный театр ==========

Кадан медленно выплывал из тяжёлого хмельного сна, в котором обрывки пламени метались кругом него.

Накрыв ладонью руку, лежащую у себя на поясе, он сделал глубокий вдох и плотней прижался к любовнику спиной.

Рауль пошевелился, стискивая его, и запечатлел за ухом Кадана лёгкий поцелуй.

Кадан хорошо помнил тот день, когда впервые ступил в этот дом.

Когда Рауль наконец снял маску.

Кадан хорошо помнил разочарование, которое охватило его.

Нет, Рауль был красив. Он был красив весь, с головы до ног, и теперь, когда они стали любовниками, Кадану нравилось касаться каждого безупречного участка на его теле.

Но всю свою жизнь, не рассказывая никому, Кадан хранил в мыслях образ того, кто должен был стать его судьбой.

У него были голубые глаза, чёрные волосы, чуть изогнутый по-орлиному нос. Рауль, который стал его судьбой наяву, был на него ни капли не похож.