Текст книги "Следак 5: Грязная игра (СИ)"

Автор книги: kv23 Иван

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Чёрная «Волга» стояла в дальнем углу двора, между мусорными баками и трансформаторной будкой, двигатель работал вхолостую. Из выхлопной трубы тянулась белая нитка пара – растворялась в темноте и снова появлялась. Было начало пятого. Мартовский мороз прихватил лужи за ночь, и теперь они поблёскивали под фонарём как дешёвое стекло.

Я постучал в стекло пассажирской двери. Щелчок замка. Я сел.

В салоне было тепло и пахло табаком, кожей и чем-то ещё – застоявшейся усталостью, что ли. Шафиров сидел за рулём в дорогом тёмном пальто, галстук ослаблен, но не снят. На висках за одну ночь прибавилось седины – или просто свет такой. Под глазами лежали чёрные тени. Он смотрел прямо перед собой, на кирпичную стену с облупившейся краской, и молчал секунду дольше обычного. Вид у него был такой, будто он не из Москвы прилетел, а вернулся из окопа.

– Дал, – сказал он наконец. – Добро получено.

Я не ответил. Ждал.

– Но условия его я тебе озвучу один раз. – Шафиров повернулся ко мне. Глаза у него блестели – не от слёз, не от радости. От того огня, который разгорается в людях, когда они ставят на кон последнее. – Никакой бумаги. Никакого приказа. Никакой директивы. Если выйдет – Поляков на столе у Щелокова, нам генеральские погоны и Москва. Если не выйдет, – он коротко усмехнулся, – Министр нас не знает. Он никогда нас не видел. Мы для него не существуем.

– Понятно, – сказал я.

– Тебе понятно. Мне понятно. Убедись, что твоей команде тоже будет понятно, прежде чем тащить их в это дело.

Я смотрел на лобовое стекло. Снаружи мороз разрисовал нижние углы тонким инеем – аккуратными кристаллами, как плесень на хлебе.

– Их уже не вытащить, – сказал я. – Они уже в деле только тем, что знают о канале. Если я сейчас отпущу их домой, Нечаев их закроет через неделю по одному – просто чтоб зачистить концы. Так что им выгоднее довести это до конца.

Шафиров посмотрел на меня долго. Потом кивнул.

– Логика живодёра, – сказал он без осуждения.

– Логика человека, который хочет, чтобы все выжили.

За стеклом во двор вышел мужик в телогрейке – выгулять собаку. Лохматая дворняжка тянула поводок к мусорным бакам, мужик зябко переступал с ноги на ногу и смотрел в небо. Мы оба замолчали и ждали, пока он уйдёт.

– По Полякову, – сказал Шафиров, когда двор снова опустел. Голос у него стал тише, суше. – Я кое-что вспомнил в Москве. Вернее, кое-кого.

Он помолчал, будто взвешивал, стоит ли говорить.

– Есть один отставник. Уволен из ГРУ в семьдесят первом, по здоровью. Мы с ним пересекались ещё в шестидесятых – не друзья, но люди, которые понимают друг друга без лишних слов. Я встретился с ним вчера вечером. Неофициально. Он помнит Полякова лично – работали в одном управлении. – Шафиров прикурил, выдержал паузу. – По его словам, у Полякова есть привычка принимать курьеров не напрямую. Всегда через посредника. Через человека, которого в Москве называют Артистом. Это не имя – кличка. За ней может стоять разный человек в разное время, но знак на входе всегда один.

Я слушал.

– Он не знает какой. Это уже ниже его уровня. Но то, что канал жив и активен – знает точно. Поляков сейчас в Москве. Покидать столицу в ближайшие недели не планирует.

– Значит, окно есть.

– Небольшое. – Шафиров раздавил окурок в пепельнице. – Уходи. Нам не стоит сидеть здесь дольше.

Я взялся за ручку двери.

– Полковник. – Я не обернулся. – Вы поставили на кон больше меня. Спасибо.

Шафиров не ответил. Только двигатель продолжал гудеть – ровно, терпеливо, как человек, которому некуда торопиться и незачем притворяться, что всё идёт хорошо.

Я вышел в мороз. Гаражный кооператив на окраине Индустриального района в такие часы выглядел как декорация к фильму про конец света. Бетонные столбики ограждения, покосившийся шлагбаум, поднятый намертво ещё, похоже, при Хрущёве, ряды железных ворот – ржавые, разномастные, с самодельными щеколдами и навесными замками. Между боксами стояла талая вода, в лужах плавали окурки. Нигде ни огня, ни звука. Только редкий мартовский ветер гонял по асфальту прошлогодний тополиный пух.

Я загнал машину за крайний ряд, вышел и трижды коротко ударил кулаком в металл нужного гаража.

Засов отозвался немедленно.

Скворцов открыл дверь и молча посторонился, пропуская меня внутрь. Штатский пиджак, кобура под левым плечом, на воротнике въевшийся запах табака. Небритый, злой, собранный – именно такой, каким и должен быть человек в половине шестого утра, которого вытащили из постели одним звонком без объяснений.

В гараже горела одна лампочка под жестяным абажуром – тусклая, рыжеватая, как закат в ноябре. От буржуйки в углу тянуло жаром и берёзовым дымом. Пахло мазутом, сыростью и паяльным флюсом. На стене, прикнопленная прямо к доске, висела карта города – в нескольких местах отмечена карандашом, без подписей, понятная только нам.

У дальней стены, на перевёрнутом деревянном ящике из-под автозапчастей, сидел Мамонтов. Шинель расстёгнута до середины, резиновые сапоги, папироса в пальцах. Генеральская осанка никуда не делась – прямая спина, тяжёлые плечи, неподвижность человека, привыкшего ждать столько, сколько нужно. Он смотрел на меня без приветствия и без вопросов. Ждал.

Ситников сидел за верстаком, сколоченным из неструганых досок. Перед ним под лампой лежала плата – небольшая, аккуратная, с припаянными проводками и крошечным блоком питания. Он работал паяльником, не поднимая головы. Очки на носу. Рабочий халат поверх свитера. Полная, монашеская сосредоточенность человека, для которого остальной мир существует где-то на периферии, за пределами рабочего стола.

Я закрыл за собой тяжёлую дверь, щёлкнул засовом.

– Ну? – спросил Мамонтов. – С таким лицом по утрам приходят либо с орденом, либо с похоронкой.

– Пока без бумаги. Но смысл примерно тот же.

Я не стал тянуть. Рассказал всё сразу и коротко: Москва, негласное министерское добро, московская фигура на том конце канала, и то главное, что Шафиров произнёс без украшений – если провалимся, нас не будет существовать ни для кого. Никаких признаний, никакой защиты, никакой бумаги с нужной подписью. Только три дня и одна попытка.

Скворцов слушал стоя, у двери, скрестив руки на груди. Желваки ходили, но молчал.

Мамонтов докурил, бросил окурок в консервную банку.

– Иначе говоря, – сказал он, – мы влезли между МВД и комитетом.

– Именно. И если сработаем – удар пойдёт в самый верх. Если нет – нас даже не станут вытаскивать.

В гараже стало тихо. С крыши капала талая вода – редко, через равные промежутки, методично. Ситников за верстаком не двигался, только паяльник в его пальцах застыл над платой.

Я дал им эту тишину. Каждый из троих уже был в деле по уши – все понимали это не хуже меня. Но одно дело понимать краем сознания, и совсем другое – услышать цифру. Три дня. И фамилию уровня, которую вслух произносить не принято.

– С этого места работаем без самодеятельности, – сказал я. – Каждый знает только свой кусок. Болтаем меньше, двигаемся быстрее.

– Что конкретно надо? – спросил Скворцов.

Я кивнул Ситникову.

– Показывай.

Он молча выдвинул из-под газеты жестяную коробку из-под индийского чая. На сером лоскуте ваты лежала штука размером с половину спичечного коробка: спаянная пластина, проводки, крошечный блок питания.

– Радиомаяк, – сказал Ситников, не поднимая головы. – Собрал из того, что было. Работает. Но батарея садится быстро. Если включить заранее – до получателя может не дожить. Максимум сорок часов, и это при хорошем раскладе.

– Радиус?

– Маленький. В большом городе группа должна быть уже близко к точке. Иначе сигнал потеряется.

Я взял маяк в руку. Почти ничего – ни веса, ни объёма. Это было плохо.

– Такую вещь в серьёзную передачу не сунешь, – сказал я. – Слишком легко. В их среде лёгкое всегда подозрительно.

– Значит, нужна оболочка, – сказал Мамонтов. – Тяжёлая. Своя для их канала.

– Именно. Что-то, что они уже видели. Что не удивит ни курьера, ни получателя.

Мамонтов поставил локти на колени.

– Портсигар.

Я поднял на него глаза.

– Золотой, – добавил он. – Массивный. Такие вещи через этот канал уже ходили – Лихолетов делал их под заказ. Курьеры привыкли. Получатели привыкли. Никаких вопросов.

Ситников наконец поднял голову. В очках отразился тусклый свет лампочки.

– Если корпус будет массивный – место для платы и батареи хватит. Но работа тонкая. Крышка должна садиться как родная, ничего не должно болтаться внутри и звенеть. Любой, кто привык к хорошим вещам, сразу почувствует подмену.

– Мастер есть? – спросил я Мамонтова.

– Есть один старик. Руки правильные, язык короткий. Бывший ювелир, работал ещё до войны. Сейчас пенсия и тихая жизнь.

– Золото?

– Достанем. В вещдоках ОБХСС конфисковано за последние полгода достаточно. Переплавить и отлить корпус по эскизу – одна ночь работы.

– Нужен нормальный сплав, – вставил Ситников. – Не слишком мягкий, иначе крышку поведёт. И вес должен быть убедительный – не как пустышка.

Я положил маяк обратно в коробку.

– Хорошо. Скворцов – работаешь со стариком сегодня же, до полудня. Эскиз портсигара Ситников нарисует за час. Нужен корпус с двойным дном – крышка садится как родная, ничего не звенит, ничего не болтается. Срок – завтра утром.

– Понял, – сказал Скворцов.

– Ситников – готовишь плату к установке. Как только корпус будет готов – маяк внутрь, проверяешь сигнал. Батарею ставишь заряженной максимально. Каждый лишний час нам нужен.

– Сделаю.

– Мамонтов – бумага. К вечеру. И ещё одно: если я не выйду из изолятора в течение сорока минут – поднимаешь прокурорский надзор немедленно. Не через час, не к утру. Немедленно.

– Это само собой, – сказал генерал сухо.

Я натянул перчатки, запахнул пуховик. Буржуйка потрескивала, за стенкой гаража ветер ворошил пустые жестяные банки.

У самого выхода меня окликнул Скворцов.

– Альберт.

Я обернулся.

Он помедлил. Без привычной грубости в голосе – просто человек, который говорит то, что думает, потому что другого момента может не быть.

– Если почувствуете, что это ловушка – не геройствуйте.

Я посмотрел на него. На Ситникова за верстаком. На Мамонтова с папиросой. Три человека в гараже пропахшем мазутом и дымом, которых я долго держал при себе как полезные функции и которые незаметно для меня стали чем-то другим.

– Постараюсь, – ответил я.

Это была не ложь. Просто неполная правда.Я вышел из гаража в серое мартовское утро.

Воздух был мокрый, ледяной, злой – тот самый, что лезет под воротник и добирается до лопаток раньше, чем успеваешь застегнуться. Небо над крышами боксов висело низко, цвета застиранной мешковины. Где-то за складами уже просыпался город – далёкий гул трамвая, собачий лай, металлический звон чего-то упавшего на бетон. Обычное утро обычного советского города, который понятия не имел, что именно сейчас решается в пропахшем мазутом гараже на его окраине.

Я сел в машину и несколько секунд просто держал руки на руле.

План был наглый, неприятный и держался на двух вещах, которые я не любил больше всего: на чужом страхе и на советской бюрократии. Но иногда именно это и работало надёжнее оружия. Страна была устроена странно: человек мог бояться пули, но ещё сильнее боялся бумаги с неправильной подписью.

Я завёл мотор.

В голове уже шёл следующий разговор – с Лихолетовым. Я прокручивал его фрагментами, как черновик протокола допроса. С чего начать. На чём надавить. В какой момент показать ему, что я пришёл не ломать, а продать последний шанс. Я представлял его лицо: сначала недоверие, потом жадный страх, потом та особая пустота в глазах, когда человек перестаёт считать деньги и начинает считать варианты.

На перекрёстке у хлебозавода показался первый трамвай. По тротуару шла женщина с авоськой, подняв воротник пальто. Дворник у магазина скрёб лёд скребком – методично, без злости, просто работа. Город просыпался и не знал ничего. Для него утро начиналось с очереди за молоком. Для меня – с расчёта, кто кого опередит на полдня.

Я повернул на проспект и вдруг поймал себя на мысли, которая мне не понравилась.

Всё это время я думал о ходе в изолятор как о своём изобретении. Нестандартном, неожиданном, таком, которого Нечаев не просчитает. Официальный визит следователя МВД с постановлением – это же абсурд с точки зрения комитета. Кто на такое пойдёт? Только человек либо очень наглый, либо очень desperate. Я рассчитывал именно на эту их логику: они ждут обходного манёвра, а я иду в лоб.

Но Нечаев был не рядовым следователем.

Нечаев был из тех, кто умеет ждать. Кто не действует – наблюдает. Кто после каждого проигранного раунда не злится, а переставляет фигуры. Он уже видел меня в деле: в собственной квартире, в допросной, у выхода из УКГБ с Алиной. Он знал, как я работаю. Он знал, что я не стою на месте. И он знал, что Лихолетов – единственная живая нитка к каналу, которая у меня есть.

Значит, он ждал именно этого хода.

Трамвай прогремел навстречу, обдав машину волной холодного воздуха. Я смотрел на дорогу и думал об одном: если я это просчитал, Нечаев просчитал тоже. И тогда к тому моменту, когда я поднимусь по ступеням комитетского изолятора с постановлением в кармане, там меня будут ждать. Не как следователя.

Как добычу.

Я сжал руль.

Назад дороги не было. Не потому что некуда – а потому что за спиной уже стояли трое в гараже, и один портсигар с маяком внутри, и сорок часов, которые начнутся не сегодня и не завтра, а ровно в ту секунду, когда я переступлю порог СИЗО. И ещё – женщина в доме у прокурора, которая вздрагивала от каждого звука и ждала, когда всё это наконец закончится.

Я не имел права опоздать.

Машина выехала на широкий проспект. Впереди, сквозь серую дымку мартовского утра, уже проступали очертания города – крыши, трубы, вышки. Где-то там, за жёлтыми рядами хрущёвок, за трамвайными путями и заводскими заборами стояло низкое кирпичное здание с решётками на окнах.

Я ехал туда.

И очень надеялся, что Нечаев всё-таки ошибся хотя бы на одну ступеньку.

Глава 6: Сделка с дьяволом.

Мамонтов приехал без звонка.

Серый УАЗ остановился у подъезда ровно в восемь, двигатель заглох, и в следующую секунду генерал уже стоял на тротуаре – в расстёгнутой шинели, резиновых сапогах, с папиросой в зубах и серой папкой под мышкой. Он смотрел на меня так, будто я опоздал на собственные похороны.

– Держи, – сказал он и протянул папку, не здороваясь.

Я взял. Раскрыл прямо там, на улице, спиной к ветру. Постановление на бланке УВД, угловой штамп, входящий номер, подпись Мамонтова. Основание – смежный эпизод по делу о хищениях на радиозаводе. Формулировка аккуратная, без лишнего. Прокурорской визы нет.

– Митрошина не стал тревожить, – сказал он, не дожидаясь вопроса. – Сам просил.

– Правильно, – ответил я.

Он докурил, бросил окурок в снег.

– Там уже знают.

Я не переспросил. Если Нечаев – человек системы, он получил информацию раньше, чем Мамонтов успел закрыть папку. Вопрос был только в том, как они распорядятся этим знанием. Остановят – значит, боятся огласки. Пустят внутрь – значит, хотят видеть, что я делаю.

– Если через сорок минут не выйдешь, – начал Мамонтов.

– Знаю, – перебил я. – Прокурорский надзор. Мы договаривались.

Он посмотрел на меня. Долго, с той спокойной тяжестью, с которой люди смотрят на человека, которого уважают и которому не верят, что он вернётся.

– Там длинные коридоры, Чапыра.

– Я считаю шаги.

Он хмыкнул – не смех, просто выдох. Пошёл обратно к УАЗу, не оглядываясь. Я убрал папку во внутренний карман и пошёл к своей машине.

До изолятора было двадцать минут езды. Я не торопился.

Город был серый, мокрый, начало марта. По тротуарам шли люди с сумками, у молочного магазина топталась очередь. Обычное утро. Для них день начинался с работы и трамвая. Для меня – с поездки в место, где слово «работа» значило что-то совсем другое.

Изолятор КГБ не старался произвести впечатление. Низкое здание из тёмного, почти чёрного от сырости кирпича, будка у въезда, шлагбаум, три окна с решётками на уровне первого этажа. Никаких вывесок. Никакого театра. Самые неприятные места никогда не стараются выглядеть страшно – им это не нужно.

Я припарковался так, чтобы не тратить времени на разворот, застегнул пуховик и пошёл к входу.

На КПП дежурный поднялся сразу, ещё до того, как я достал удостоверение.

– Цель визита?

– Следователь УВД Чапыра. Дополнительный допрос арестованного Лихолетова по материалам смежного дела.

Я положил постановление на стойку. Дежурный взял его двумя пальцами, прочитал медленно, с той намеренной медлительностью, которая говорит не о внимательности, а о заранее принятом решении. Потом исчез за внутренней дверью.

Я остался один у стойки.

Журнал регистрации посетителей лежал открытым. Последняя заполненная строка была вчерашней. Ниже неё шла чистая – без имени, без времени, без цели визита. Только чистая строка на следующей странице, как будто кто-то заранее её приготовил.

Меня ждали.

Я смотрел на эту строку ровно столько, сколько нужно, чтобы зафиксировать и больше не возвращаться. Комитет работал аккуратно: не остановили, не запретили, не создали препятствие на входе. Просто открыли журнал на нужной странице и приготовили место. Приглашение, которое не было приглашением.

Дежурный вернулся, за ним шёл сухой капитан в форменном кителе.

– Пройдёмте, товарищ Чапыра.

Слишком вежливо. Я пошёл за ним.Коридоры здесь были не длинные – Мамонтов ошибся. Они были низкие. Потолок давил, лампы под жестяными колпаками давали жёлтый свет, и в этом свете всё выглядело немного желтее, немного хуже, чем было на самом деле. Может, так и задумано.

Капитан шёл быстро и не оборачивался. Я считал двери. Шесть дверей до поворота, потом ещё четыре, потом лестница вниз – два пролёта. Нижний этаж пах влажным бетоном и хлоркой. Не следственный блок – слишком чисто. Что-то среднее.

Капитан остановился у двери с цифрой «7», постучал – один короткий удар, – подождал и открыл.

– Прошу.

Комната была маленькая, квадратная. Стол, два стула, пепельница с окурком. Лампа без абажура. За столом сидел подполковник – лет сорока пяти, лицо ровное, без выражения, как у человека, который давно перестал тратить лицо на посторонних.

Он смотрел на мои бумаги. Точнее – на постановление, которое капитан успел положить перед ним ещё до того, как я сел.

– Присаживайтесь, товарищ Чапыра.

Я сел.

Подполковник взял постановление. Читал долго. Не быстро и не медленно – именно долго, с паузами, с возвратами, как будто в тексте было что-то, что требовало перечитать. Я смотрел на его руки. Руки были спокойные. Человек не нервничал. Он работал.

– Смежный эпизод, значит, – сказал он наконец.

– Радиозавод, – подтвердил я. – Лихолетов проходит как свидетель по второму эпизоду. У меня есть вопросы по схеме сбыта.

– По схеме сбыта, – повторил подполковник без интонации.

– Да.

Он отложил постановление. Взял чистый лист, написал что-то сверху – я не видел что, – и снова отложил.

– Процедура, – сказал он. – Нам нужно уведомить ведущего следователя, получить внутреннее согласование. По регламенту – до двух часов.

– Регламент предусматривает исключение для следственных действий по смежным делам, – ответил я. – Статья четырнадцатая, пункт третий. Постановление подписано руководством УВД. Основания достаточны.

Подполковник посмотрел на меня. Первый раз – с интересом.

– Вы хорошо знаете регламент.

– Я работаю с документами.

Он не ответил. Взял телефон на столе – не обычный городской, а внутренний, с диском без цифр. Набрал два знака. Подождал.

– Здесь следователь из УВД, – сказал он в трубку. – Чапыра. Постановление в порядке. Да. – Пауза. – Понял.

Положил трубку. Посмотрел на меня без спешки.

– Подождите здесь.

Встал и вышел, не закрыв дверь до конца. Щель осталась – ровно такая, чтобы я мог слышать шаги в коридоре, но не видеть ничего. Учебниковый приём. Я посмотрел на часы. Девять двенадцать.

Сорок минут начались у входа. Значит, осталось двадцать восемь.

Я сидел и слушал коридор. Один раз прошли двое – тихо, почти без звука, только тёмные подошвы по бетону. Потом стало совсем тихо.

На девять двадцать три дверь открылась полностью.

В комнату вошёл Нечаев.

Не подполковник – Нечаев. Без фуражки, в кителе без верхней пуговицы, как человек, которого оторвали от работы и который хочет, чтобы это было видно. Он закрыл за собой дверь, поставил на стол пепельницу с подполковниковым окурком, сел напротив – туда, где только что сидел подполковник, – и сложил руки перед собой.

– Альберт Николаевич.

– Товарищ полковник.

– Вы приехали к Лихолетову.

– По постановлению.

– Я видел постановление.

Он не спросил зачем. Не потребовал объяснений. Просто констатировал факт – как человек, который знает ответ и проверяет только, что ему скажут.

Я смотрел на него и думал: он пришёл остановить меня или пустить? И понял, что это не важно. Нечаев уже решил. Он просто хотел посмотреть мне в лицо, когда я пойду к Лихолетову.

– Идёмте, – сказал он и встал. – Я провожу.Лихолетов был маленьким.

Я не помнил этого из дела – там был только рост, сто шестьдесят четыре, и год рождения, тридцать первый. Но когда его ввели и он сел напротив, первое, что я подумал: маленький. Узкие плечи, тонкие запястья, лицо с мелкими чертами, как у человека, которого природа лепила экономно. Шестьдесят лет, а выглядит старше. Спецблок не щадит.

Нечаев сел у стены – не за стол, в сторону. Наблюдатель. Я раскрыл папку, положил перед собой чистый лист. Обычная постановка.

– Лихолетов Яков Семёнович, – начал я. – Предупреждаю об ответственности за дачу ложных показаний.

Он кивнул. Смотрел в стол.

– У меня вопросы по радиозаводу, – сказал я. – По второму эпизоду. Схема сбыта через посредника.

Лихолетов молчал. Нечаев у стены тоже молчал. Я дал паузе отстояться – ровно столько, сколько нужно.

Потом я закрыл папку, положил на неё руки и сказал тихо, не меняя тона:

– Яков Семёнович, у меня к вам другой разговор. Можете считать, что радиозавод – это предлог.

Лихолетов поднял глаза. Маленькие, тёмные, очень внимательные.

– Я вас слушаю, – сказал он.

Я достал портсигар.

Золотой, массивный, с лёгкой гравировкой по крышке – растительный узор, ничего лишнего. Ситников сработал аккуратно: снаружи обычный предмет, вещь для руки, для кармана. Я положил его на стол между нами.

Лихолетов смотрел на него несколько секунд. Потом взял – двумя пальцами, как берут инструмент, а не вещь – и взвесил на ладони. Открыл. Закрыл. Провёл большим пальцем по шарниру.

– Хорошая работа, – сказал он.

– Ваши коллеги постарались, – ответил я.

Он положил портсигар обратно на стол, но руку не убрал.

– Вы хотите, чтобы я его передал.

– Да.

– Через канал.

– Да.

Он помолчал. Смотрел на портсигар – не на меня.

– А что мне за это?

– Шанс, – сказал я. – Не гарантия. Шанс. Если операция пройдёт чисто – ваше участие будет учтено. По-тихому, без бумаг, но учтено. Митрошин в курсе.

Последнее было ложью. Митрошин не был в курсе ничего. Но имя работало.

Лихолетов убрал руку. Сел ровнее.

– Три риски надфилем под левым шарниром, – сказал он. – Не глубокие – просто царапины, кто не знает, не заметит. Это знак подлинности.

Я не записывал. Только слушал.

– Пароль: «Привет от Лихого, просил передать гостинец племяннику». Отзыв: «Племянник просил командирские часы, а не гостинец». Если курьер скажет «Племянник ждёт» – уходите. Это значит, что за ним хвост или он под давлением.

– Запасное слово?

– «Седой». Если произносят в середине фразы, в любом месте – встреча отменяется. Расходитесь без объяснений.

– Двойной контроль?

Лихолетов посмотрел на меня внимательно – первый раз с настоящим интересом.

– Вы знаете про двойной контроль.

– Предполагал.

– Курьер работает не один. Есть наблюдатель – он смотрит на передачу со стороны и принимает решение, чисто ли. Вы его не увидите. Если он решает, что нечисто – курьер уходит с товаром. Портсигар возвращается. Канал закрывается на три месяца.

Я кивнул.

– Теперь главное, – сказал я. – Как вы его передадите отсюда?

Лихолетов посмотрел на меня с лёгким удивлением – как на человека, который задал очевидный вопрос и этим себя выдал.

– Завтра в десять у меня свидание с адвокатом. Плановое, раз в две недели. Адвокат возьмёт портсигар как вещественное доказательство – личное имущество, якобы изъятое без описи. Такое бывает. Потом передаст кому надо. Этот человек знает, что делать.

– Адвокат знает, что в портсигаре?

– Адвокат знает, что не надо знать лишнего.

Я понял. Лихолетов выстраивал этот канал годами. Адвокат был частью схемы с самого начала.

Лихолетов взял портсигар и убрал в карман робы. Жест спокойный, привычный – человек убирает инструмент.

– Там была одна женщина, – сказал он вдруг, без перехода. – Из тех, кто возил. Рыжая, лет сорока. Говорила с акцентом – не нашим. Может, прибалтийским, не знаю. Она не курьер – она проверяла курьеров. Видел её три раза за пять лет. Если увидите рыжую – дело серьёзное.

Он замолчал. Больше ничего не добавил.

Я поднялся. Открыл папку, написал на чистом листе три строки – для протокола, ничего существенного. Поставил время.

– Спасибо, Яков Семёнович.

Он не ответил. Смотрел в стол – снова, как в начале, как человек, которому больше некуда смотреть.Нечаев ждал в коридоре.

Не у двери – чуть дальше, у стены, где коридор делал поворот. Стоял с руками за спиной, смотрел в пол. Когда я вышел и конвойный увёл Лихолетова, Нечаев поднял голову.

– Пройдёмтесь, – сказал он.

Это не было вопросом.

Мы пошли к лестнице – медленно, без спешки, как два человека, которым есть куда идти, но незачем торопиться. Нечаев не смотрел на меня. Я не смотрел на него. Шаги по бетону, жёлтый свет, запах хлорки.

– Любопытный метод, – сказал он наконец.

– Какой именно?

– Пойти к арестованному через регламентную щель. Смежное дело, старый эпизод. Чисто.

Я не ответил.

– Я бы сказал – слишком чисто, – продолжил он. – Так не работают, когда торопятся. Так работают, когда хотят, чтобы не придрались.

– Я работаю по закону, – сказал я.

– Конечно.

Мы поднялись на первый этаж. Коридор здесь был шире, светлее. Где-то стучала печатная машинка. Нечаев остановился у окна с решёткой – мутное стекло, серый двор за ним.

– Альберт Николаевич, – сказал он, не оборачиваясь. – У меня нет желания вам мешать.

Я ждал продолжения.

– Я даже, – он помолчал, – в некотором роде заинтересован в результате. Поляков – не наш человек. Никогда не был. Мы это знали раньше, чем вы начали это расследование.

– Тогда почему не взяли сами?

Он обернулся. Посмотрел на меня – спокойно, как смотрят на человека, который задал правильный вопрос и заслуживает правильного ответа.

– Потому что Поляков – генерал ГРУ. А между нашими ведомствами есть... территория. Кто первый поднимет руку на генерала ГРУ – тот и объясняется с маршалом Огарковым. Нам это неудобно.

– А нам удобно?

– Вам проще, – сказал он. – Вы – милиция. Вы случайно вышли на след через уголовное дело. Хищения, портсигары, ювелир. Никакого политического замысла. Ошибка природы.

Я понял. Нечаев хотел результата чужими руками. Если получится – КГБ был в курсе и не мешал. Если провалится – милиция превысила полномочия.

– Берегите тех, кто вам дорог, – сказал он и снова отвернулся к окну. – Это не угроза. Это просто... хороший совет. В таких делах всегда кто-то пытается надавить через близких. Не мы. Другие.

Я не ответил. Кивнул – скорее себе, чем ему – и пошёл к выходу.

Дежурный на КПП вернул мне удостоверение, сделал отметку в журнале. Я посмотрел на часы. Девять сорок одна. Двадцать девять минут с момента входа. Мамонтов не успел запустить прокурорский надзор.

Я вышел на улицу.

Холод ударил сразу – резкий, влажный, мартовский. Я остановился на крыльце и закурил.

Машина стояла там, где я её оставил. Улица за воротами была обычной: грузовик у обочины, женщина с авоськой, мальчик на велосипеде. Обычное утро. Я смотрел на это и думал о Нечаеве.

Он пришёл сам. Не прислал подполковника, не передал через капитана – пришёл лично, провёл меня к Лихолетову, ждал в коридоре. Это не поведение человека, которого застали врасплох. Это поведение человека, который знал заранее.

Я раскурил сигарету и посмотрел на улицу внимательнее.

Грузовик у обочины – заглушённый, водитель не виден. Женщина с авоськой – стоит у столба, смотрит в сторону, но не идёт. Мальчик на велосипеде – объехал квартал и едет обратно. У входа в табачный киоск напротив стоял мужчина в сером пальто – стоял уже минуты три, ничего не покупал. Четыре точки. Квадрат.

Я докурил. Бросил окурок в снег.

Нечаев знал о моём визите раньше, чем я приехал. Это значит, что кто-то из четверых сказал. Мамонтов – вряд ли, у него нет мотива. Ситников – возможно, но маловероятно. Скворцов – не исключено. Или утечка была раньше, ещё до гаража, ещё до того, как я получил постановление.

Я сел в машину и завёл двигатель.

Женщина у столба убрала авоську и пошла. Грузовик тронулся. Мужчина в сером пальто зашёл в киоск и наконец купил папиросы. Квадрат рассыпался аккуратно, без спешки – профессионально.

Я выехал на улицу и поехал в сторону города.

В деле появилась дыра. Небольшая, как три риски надфилем под шарниром, – кто не знает, не заметит. Но я знал.

Глава 7: Паранойя

Они работали грамотно. Я понял это ещё на ступенях КПП – за те три секунды, пока нашаривал в кармане пуховика мятую сигарету и привычно, не поднимая головы, сканировал периметр. Профессиональный рефлекс, выкованный не здесь и не сейчас – из другой жизни, из другого времени, где корпоративные войны велись без пистолетов, но с той же холодной беспощадностью.

Три точки. Треугольник. Классическая «коробочка» наружного наблюдения, которую в моём будущем разбирали на семинарах по безопасности как хрестоматийный пример советской агентурной школы.

Первый – у автобусной остановки напротив. Мужичок лет сорока пяти в поношенном драповом пальто, с газетой. «Правда» за сегодняшнее число. Он держал её двумя руками, чуть выше обычного, и не перелистывал страницы уже минуты три. На улице шёл мокрый снег пополам с дождём. Газета давно расползлась мокрой тряпкой – читать её было физически невозможно. Но мужик держал. Смотрел в размытые строчки и не двигался с места. Ноги чуть расставлены. Вес перенесён на переднюю ногу. Готов идти.

Второй и третий – на противоположной стороне улицы, у заколоченного газетного киоска. Молодая пара. Парень что-то говорил девушке, та смеялась, запрокидывая голову – слишком старательно, слишком по-театральному. Парень поправлял воротник куртки. Раз. Ещё раз. Снова. Под воротником прятался наушник радиостанции – я мог бы поставить на это трёхмесячный оклад старшего лейтенанта и не пожалел бы ни копейки.